Текст книги "Авдотья, дочь купеческая (СИ)"

Автор книги: Наталья Алферова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 21 страниц)

Глава четырнадцатая. Имение Лыково-Покровское

Выехали из Москвы двумя экипажами: в карете – молодые и Глаша, в коляске – горничные и багаж. Тому, что маменька Платонова с сестрицами вместе со всеми в имение не едут, радовались больше остальных горничные Нюра и Тася. Успели натерпеться за первую поездку, что даже лишний рублик к жалованию не в радость был.

Стоило миновать последние сторожевые будки, стоявшие на окраине города, как словно в другой край попали. Не было той витавшей в воздухе тревожности, что охватила Санкт-Петербург, Москву и даже Ярославль. Кругом царили тишь да гладь, да Божья благодать.

Погода вновь удачная выпала: солнечно, но не жарко. Прекрасное время – конец весны, всё расцвело, распустилось, птички, опять же щебечут. Платон даже разнежился, откинувшись на мягкую спинку сиденья и подставляя щёку солнечным лучам, пробивающимся сквозь неплотно задёрнутые шторки окна кареты.

Однако находился он в таком состоянии не долго.

– Платоша, свет мой, покуда едем, расскажи мне об имении. Введи, как любит папенька говаривать, в курс дела, – попросила Дуня.

Платон выпрямился и уставился на Дуню в недоумении.

– Да что рассказывать-то, сама увидишь, душенька. Имение как имение, в два этажа, с колоннами, по проекту знаменитого архитектора. Какого не помню, маменька лучше знает. Парк есть, пруд, около него ротонда. Конюшни, правда старые, а псарня и вовсе под сарай дворней используется. Папенька ещё года за два до кончины всех легавых продал. Дуня, может, прикупим несколько щенков, и ружьё новое. Я охотиться люблю, – попросил Платон, глядя на Дуню с надеждой.

– Отчего не прикупить? Обязательно прикупим, когда имение, с полями, садом плодовым, мельницей доход начнёт приносить, – ответила Дуня и, не заметив, как вытягивается лицо Платона, продолжила: – Как я поняла, к имению ещё прилагается пара деревень с крепостными.

– Деревня одна, Покровка, там чуть больше сотни душ, – уточнил Платон.

– А вторая куда делась? – спросила Дуня.

Платон пожал плечами и ответил:

– Маменька в том году Алексеевку со всеми крестьянами, там больше двухсот душ числилось, соседу продала, Савве Дормидонтовичу. Он из нетитулованных дворян. За тысячу рубликов взял деревню, но он половину наличностью отдал, на вторую вексель выписал, обещался через год по нему заплатить.

– Почему так дёшево отдали? – спросила Дуня, сощурив глаза.

– Да не знаю я, душенька, – ответил Платон, беззаботно улыбаясь, – всеми хозяйственными делами папенька заправлял, а после маменька с тётушками. Маменька сказала, от той Алексеевки мы лишь убыток имели.

Дуня, не найдя, как поприличнее озвучить свои мысли, отвернулась к Глаше. Мало того, что продешевили, облапошил сосед вдову, так ещё и должок выцарапывать придётся. Цены на крепостных Дуня примерно знала, хоть в последнее время, согласно императорскому указу, было запрещено печатать объявления о продаже людей, но сама продажа никуда не делась. Многими в обществе торговля живыми душами осуждалась. Михайла Петрович, как и его братья, крепостных принципиально не имели, их слуги и работники за жалование трудились.

– Ничего, подружка, когда до места доберёмся, подумаем, как у вашего соседа деньги по векселю стребовать. Ежели что, к Михайле Петровичу за советом обратимся, – успокоила Дуню Глаша.

Выросшие в среде купеческой, подруги знали, как должники всячески увиливают от своих обязательств. Поначалу купцам Матвеевским приходилось положенное чуть ли не выбивать. Это после, когда они в силу вошли, да знакомствами обросли из законников, да градоначальников, перевелись желающие надурить купцов из крестьян.

– Душенька, полно тебе пустяками голову забивать, – произнёс Платон, сладко зевнул и продолжил: – У соседа сын моих годов, мы приятельствуем. Вот увидишь, как только обратимся, сразу нам вексель обналичат. Не обидишься, если я немного посплю?

– Поспи, – ответила Дуня и вздохнула.

Ехали они, не спеша, останавливаясь ноги поразмять и лошадям отдых дать, поэтому засветло добраться не успели и остановились на ночёвку в придорожном трактире. В отличие от ямской станции, которой заправлял смотритель Антип Иванович, здесь и вполовину того порядка и чистоты не было. Дуня, как только вселились, вместе с Глашей применили дар – малость почистили в номерах, что им выделили. Обучение бытовой магии считалось в институтах и училищах для магически одарённых благородных девиц одним из главных направлений. Это только Николай Николаевич московских барышень и прочим навыкам, и приёмам учил, к вящему неудовольствию начальницы. Но начальница благоразумно терпела, ведь желающих преподавать магию девицам во всей империи можно было по пальцам перечесть.

Дуня применила очищающее заклинание, а Глаша, обладающая даром более слабым, запустила заклятье, изгоняющее насекомых. В эту ночь в трактире хорошо спалось лишь Дуне с Платоном, Глаше и горничным. Изгнанные из их номеров клопы, мухи и комары с удвоенной силой досаждали хозяевам трактира. Побочный эффект заклятья, о котором Глаша не подумала, а Дуня не напомнила, решив, что допустившим подобный беспорядок владельцам стоит почесаться и в прямом, и в переносном смысле.

К имению выехали ближе к полудню. Платон, как и его маменька, поспать любил. На этот раз Дуня не стала его будить, ей, конечно, не терпелось, добраться до места, но причин для спешки не имелось. Выходили они, сопровождаемые хмурым взглядом почёсывающегося хозяина трактира. Вот только заподозрил он в нашествии клопов и комаров Платона. Не привыкли ещё в глубинке, что помимо магов встречаются и магички.

Через пару часов езды путники свернули на просёлочную дорогу, следуя указателю с названием поместья. Подобные указатели являлись нововведением, потому и столбик выглядел свежеструганным, и краска, коей буквы были написаны, не облупилась.

Слева от дороги возвышался смешанный лес, а справа раскинулись деревянные дома, окружённые невысокими заборами, образующие несколько улиц. Улицы сходились к стоящему в центре колодцу с журавлём. Поскольку дорога шла по насыпи, а деревня находилась в низине, можно было её хорошенько рассмотреть. Дуня, перегнувшись через Платона, этим и занималась, комментируя:

– Пусто, наверное, все на посевной. А нет, вон молодка за водой идёт. Дома не особо добрые, но и не развалюхи.

– Это Покровка, – пояснил Платон. – Алексеевка по ту сторону от имения, она не так близко. К соседу, пожалуй, ближе находится.

При упоминании о должнике-соседе Дуня нахмурила брови, но почти тут же отвлеклась, когда выехали к реке и увидели вполне современного вида мельницу.

– Это наша? – спросила она. – Как-то большевата она для одного имения будет.

– Так на ней и сосед наш муку мелет, Савва Дормидонтович, – бесхитростно признался Платон.

– Задарма? – подозрительно спросила Дуня, уже догадываясь, каким будет ответ.

– Так по-соседски же, – произнёс Платон.

Дуня села на место и со вздохом посмотрела на Глашу.

– Ничего, подружка, – вновь успокоила та. – Зато теперь у тебя есть козырь в рукаве против этого жучилы.

– А ведь точно, – с улыбкой произнесла Дуня.

– Что вы там задумали? – спросил Платон, но ответа не получил, а там и вовсе не до того стало.

Карета и коляска въехали в распахнутые ворота, видать, приезда хозяев ждали. Широкая дорога, выложенная булыжником, с высаженными вдоль неё липами, вела к особняку, пожалуй, не менее величественному, чем тот, в столице. Чувствовалось, что предыдущие поколения Лыковых имение любили, предпочитая городской суете.

Выдержанный в классическом стиле особняк с колоннами, балюстрадами, барельефом на фронтоне, ротондой на крыше, парадной лестницей, не могли испортить даже осыпавшаяся местами штукатурка, выщербленные ступеньки и покосившаяся кровля на одном из флигелей. Чуть поодаль стояла небольшая каменная церковь с колокольней.

Перед парадной лестницей выстроилась прислуга. Впереди стоял управляющий Михайлы Петровича Захар. Он заранее заплатил трактирному мальчишке, знавшему в лицо графа Лыкова, чтобы тот, как только появятся у них хозяин с хозяйкой, рысью летел в имение.

Дуню встретили со всем почтением. За время, пока имение готовил, Захар сумел донести до здешних обитателей, кто теперь за их благополучие отвечает. Люди воспрянули духом – молодая графиня, богатая, обладающая даром и везущая себе в помощь подругу-магичку. Однако вид барыни и барышни заставил подумать, а не слишком ли большие надежды они возлагают на этих хрупких городских красавиц.

Общее мнение выразил старший конюх, в разговоре с подручным, когда помогал кучерам распрягать карету и коляску.

– Этаким кралечкам только на царёвом балу танцевать.

Обернувшись и увидев усмехающегося Демьяна, конюх стушевался. Но Демьян хлопнул его по спине и заявил:

– Наши ярославские девицы хоть в делах, хоть на балах, ох и хороши! – и продолжил, сменив тон: – Ты, отец, вороного коренника не ставь в стойло рядом вон с тем гнедым, они с жеребят враждуют, ироды. Ни в одну упряжь не поставь, ни в соседние стойла.

Конюх согласно закивал, довольный, что его слова о новой хозяйке не сочли непочтительными.

Между тем Захар провожал хозяев в их покои. По пути он отчитался, что подготовлены хозяйские покои и столовая, для приведения в порядок остальной части нужно пригнать крепостных баб и девок из деревни.

– Я бы нагнал, да полномочий таких нету, это лишь хозяева могут, – оправдывался он, глядя, в основном, на Дуню.

– Да всё хорошо, Захар Митрич, ты славно постарался, – успокоила его Дуня.

– Посылка от ваших братьев прибыла, – продолжил Захар, польщённый тем, что его по отчеству величают. – Сундуки ваши с Глафирой Васильевной местным разбирать не позволил, лучше вон свои управляются.

Он кивнул на Нюру с Тасей, с интересом разглядывавших дом и невольно сравнивающих с особняком Михайлы Петровича. Купеческий особняк был несомненно богаче, но здесь всё словно наполнено было дыханием старины.

– Это мы завсегда готовы, – тут же отозвалась Тася на слова управляющего.

После обеда, проведённого честь по чести, Дуня с Глашей собрали в кабинет хозяина Захара, дворецкого и экономку, чтобы выслушать отчёты о расходах-доходах и определить первоочередные нужды. Со старостой Покровки Дуня решила поговорить отдельно, в самой деревне. Платон после обеда скрылся в покоях, заявив, что его в дороге укачало. Дуня сделала вид, что поверила. Но она и до свадьбы предполагала, что делами семьи Лыковых придётся ей самой заниматься.

После совещания Захар, переминаясь с ноги на ногу, попросил:

– Позвольте мне домой, в Ярославль вернуться, Авдотья Михайловна. У меня жена на сносях, третьего ждём. Может, хоть на этот раз парнишка будет.

– Езжай, Захар Митрич, хоть завтра утром, – позволила Дуня. – Благодаря тому, что ты в бумагах тоже порядок навёл, мне проще разобраться будет. Да и Глаша в помощниках, не пропадём.

Захар низко поклонился. В том, что дочь хозяйская не пропадёт он ни капли не сомневался.

Глава пятнадцатая. Во деревне то было в Покровке

Выбраться в деревню у Дуни получилось только через два дня. В первый они с Глашей по всему особняку провели ревизию амулетов. Какие-то зарядили, а какие-то и вовсе пришлось заменить.

– Спасибо братик! – воскликнула Дуня, после того, как заменила амулет, регулирующий вытяжку из кухонных печей и послала в воздух воздушный поцелуй. Не напомни Павел о необходимости приобретения амулетов, тяжеловато бы им с Глашей пришлось.

Кухарки, наблюдавшие за молодой хозяйкой сквозь открытую дверь, слов не расслышали, потому истолковали по-своему.

– Барыня-то наша не только магичка, но ещё и ворожея, – шепнула старшая, дородная, средних лет тётка Аграфена.

– Правду говоришь, тётушка, вон, заговор шепчет, да указывает, куда дыму уходить, – поддержала её племянница, молоденькая, но очень в готовке способная.

– Видала на кольце у барыни знак Велесов? Оно и к лучшему: магия да старинные заговоры вместе – сила великая, – сказала тётка Аграфена.

Ворожеи в глубинке империи хоть и почаще магичек встречались, но ненамного. Происходили они из язычников-староверов, селившихся в самой глуши, на выселках, в люди редко выходили, когда нужда какая была.

В лесу, что раскинулся неподалёку от Покровки и имения Лыково-Покровское, имелось довольно большое поселение язычников. Власти уездные смотрели на него сквозь пальцы, не имея прямого указания на гонения староверов. А вот покровские от подобного соседства выгоду имели, обменивая у язычников излишки продуктов на целебные снадобья и всяческие плетёные вещицы: от лаптей до корзин и туесков. То ли язычники какой секрет знали, то ли вещи заговаривали, но корзины у них получались суперпрочными, да и лапти носить было не переносить, потому и ценились.

Кухарки в имении знали о том, что ворожеи людей сторонятся. Но ведь это у них так, в глубинке, в городах могло и по-другому быть.

Платона Дуня тоже к делу приставила, научила, как амулеты заряжать, там ума много не надо было, наличия дара хватало, и отправила во двор, проверить амулеты на конюшне и во флигелях. Как ни странно, Платон справился вполне сносно и очень собой гордился. Дуня на похвалу не поскупилась, но после обеда отпустила благоверного отдыхать, тот с непривычки утомился, да и магии больше, чем нужно потратил.

– Слабенький он у меня, – сказала Дуня Глаше, когда Платон поднимался по лестнице в покои, придерживаясь за перила. И добавила с энтузиазмом: – Ничего, я его магический резерв раскачаю, по методике Николая Николаевича.

Платон, к своему счастью этого обещания не слышал. Глаша, еле сдерживая смешок, произнесла:

– Ты мужика-то своего не замай, подруженька. Не только ночью, но ещё и днём раскачиваться, ему никакого здоровья не хватит.

– Глаша, ты чего говоришь, бесстыдница, – с напускной строгостью заявила Дуня, и подружки весело рассмеялись.

Во второй день по Дуниному запросу в имение приехал уездный нотариус. Первым делом он заверил написанную Платоном доверенность на жену, что все сделки ею оформленные, с его ведома проводятся. Сделал Платон доверенность с видимым облегчением, поскольку подобные занятия считал невероятно скучными.

После чего он, опять же по Дуниной просьбе, к приятелю с визитом отправился. Ему предстояло получить официальное приглашение в гости для себя и жены. Дуня пятьсот рубликов прощать не собиралась.

После отъезда мужа Дуня делами занялась. Накануне она выяснила у дворецкого, что вся прислуга в имении и он сам крепостные, предупредила, что намерена им вольную дать, переведя в наёмных работников. Попросила, если кто после освобождения уйти захочет, чтобы к ней лично подошли, предупредили заранее. Никто не подошёл, может, раньше и покинули бы имение, но не сейчас. Кто же по доброй воле хлебные места оставляет?

В кабинет потянулась дворня. Входили по одному, осторожно, с опаской, ещё не веря своему счастью. В кабинете Дуня подписывала вольную и договор на работу, Глаша в книге учётной регистрировала, нотариус заверял. Вольнонаёмные работники тоже подпись ставили, кто грамоту разумел, а кто не разумел, крестик рисовали, после чего шли к дворецкому, получали жалование за неделю авансом.

Задумки Дуни куда дальше шли: перевести всех крепостных крестьян в вольные хлебопашцы, но такие вещи просто так не делались. Следовало и документы приготовить, и прошение в императорскую канцелярию отправить, да кому нужно мзду занести, чтоб в деле проволочек не было, без помощи никак не обойтись. Поэтому, посоветовавшись с Глашей, решила Дуня коней не гнать. Подождать годик, а затем к помощи папеньки и дядей прибегнуть.

На третий день и до деревни черёд дошёл. Платон, как и ожидаемо было, в Покровку не поехал. Накануне он слегка перебрал во время встречи с приятелем, но приглашение на субботний обед привёз. Выехали на коляске, которой правил Демьян, местным кучерам он не позволил барыню возить. К тому же помнил наказ Михайлы Петровича за его дочерью и воспитанницей присматривать. Глаша и без наказа решила всегда с подругой рядом находиться, мало ли, какая помощь потребуется.

На окраине Покровки их встретил деревенский староста, немолодой, но крепкий мужик. Он доложил, что посевная на барском поле закончена, осталось свои наделы засеять. Обрадовался, когда Дуня сообщила, что пока дела не выправятся, оброк вполовину уменьшается, а девок с бабами на работу в имении он может по собственному выбору отправлять. Сговорились пока на пяти работницах в день. Дуня изъявила желание пройтись по деревне, самой лично всё осмотреть. Глаша вместе с ней пошла. Староста тоже, провожатым. Демьян с коляской остался, с облучка окрестности хорошо видны были.

Народу на этот раз побольше было, но, получив строгий наказ новой барыне глаза не мозолить, сидели все по избам и дворам. Хотя наказ не все выполнили. Около колодца с журавлём дюжий чернобородый мужик отвешивал затрещины закрывающейся руками молодке.

Дуня вмиг рядом оказалась.

– Эй! А ну прекратить! – крикнула она.

Мужик повернулся на голос. Дуня со всей силы заехала ему кулаком в скулу, да ещё и дар выпустила. Драчун отлетел к колодцу и съехал на землю по срубу, оставшись сидеть на земле.

– Тишенька, родненький! – взвыла молодка и кинулась к своему мучителю.

Мужик, названный Тихоном, подвигал нижней челюстью, убедился, что не выбита, и произнёс, восхищённо глядя на Дуню:

– Глянь-ка, не брешут, что новая барыня наших, мужицких кровей. – После чего встал на ноги, поклонился и спросил: – Почто гневаешься, матушка?

– Что за мордобой устроил? – грозно спросила Дуня.

– Да вот, бабу свою поучил малёхо. Её Оська Мельник зажимал. Она, того, отбилась, да ведь не спроста он полез. Небось глазки ему строила.

– Не строила, вот те крест! – воскликнула молодка. – Оська-кобелюка на кажную юбку кидается.

Дуня упёрла руки в боки и протянула:

– Таак, значит, мало того, что охальник бедную твою жёнку облапал, так ещё и от тебя прилетело? Не жену следовало лупить, а обидчика.

– Так я его, того, уже приголубил, – признался Тихон.

– Оська Мельник ни одну бабу помоложе и девку не пропускает, – сказал староста. – Сколь раз битый ходил, не помогает.

– Вели этого вашего Оську сюда привести, – распорядилась Дуня.

Староста поманил к себе пару мужиков из столпившихся в отдалении зрителей. Вскоре они притащили молодого парня, чью смазливую внешность портил наливавшийся под глазом фингал. Оська выпрямился перед Дуней, нахально посмотрев прямо в глаза.

– Ты зачем к чужим жёнам руки протягиваешь? – спросила Дуня, прищурившись. Глаша напряглась, ей этот прищур был хорошо знаком, и не предвещал ничего хорошего тому, кто его спровоцировал.

Оська же ничего опасного в юной барыне не усмотрел, потому ответил с нахальной улыбкой:

– Так чужое, оно завсегда слаще.

Дуня повернулась к старосте.

– Скажи-ка, любезный, кто из соседних помещиков самый жестокий по отношению к крепостным? – спросила она.

– Салтыковы, матушка барыня, – ответил староста и осторожно спросил: – Никак, продать хотите Оську?

Нахальная улыбка начала сползать с лица местного Казановы, и окончательно исчезла после ответа Дуни.

– Зачем продать? Подарить. Купленное ценится, а того, кто даром достался, можно и запороть до смерти, и в рекруты отдать, – спокойно произнесла Дуня, но от этого спокойствия у многих мурашки по спине пробежали.

Оська же вовсе бухнулся на колени и взвыл:

– Матушка барыня, не губи душу грешную! Клянусь, молодок не зажимать и девок не портить. Мне и вдовушек хватит.

Последнее он прошептал, но Дуня с Глашей расслышали. Глаша отвернулась, скрывая улыбку. Дуня же строго произнесла:

– С глаз уйди. Да помни, сам клятву дал, нарушишь, тот час свою угрозу исполню.

Оська соскочил, придерживая бок, низко поклонился.

– Спасибо, матушка барыня, век доброты твоей не забуду!

После чего поспешил прочь.

– И ведь руки у ирода золотые, да вот нрав подгулял, – сказал староста.

Оська, опомнившись от потрясения, затянул на радостях песню, переиначив слова:

– Во деревне то было в Покровке. Во деревне то было в Покровке. Ах вы, лапти мои, ах вы лапти мои.

Тут и Дуня не выдержала и рассмеялась. По толпе раздался протяжный вздох облегчения, барыня больше не гневалась. Дуня обернулась к сбежавшейся толпе и произнесла:

– Баб и девок чтобы попусту не мордовали! Мне в услужение нужны работницы целые, непобитые. Да, вот ещё, у кого избу поправить требуется или прочие надобности, к старосте подойдите, он список составит. Всё поняли?

– Поняли, матушка барыня, как не понять, – ответил за всех староста.

После того, как Дуня осмотрела кузню и мельницу, снабдив амулетами, они с Глашей отправились обратно в имение. Демьян, сидя на облучке, посмеивался в усы, периодически потряхивая головой. Он заранее представлял, как расскажет дружку, второму кучеру, и горничным о поездке их Авдотьи Михайловны в деревню

– Ну ты, мать, грозна, – сказала Глаша. – Мне и то страшно стало? Неужто и впрямь бы подарила своего человека извергам?

– Нет, разумеется, – ответила Дуня. Слухи о жестокости помещиков Салтыковых давно по империи ходили. Поговаривали, что одного из самых зверствующих в Сибирь сослали. – Но плетей бы всыпать велела.

–Этого-то уже поучили, – заметила Глаша, вспомнив фингал под глазом Оськи. – Как думаешь, исправится?

– Поговорку про горбатого и могилу слышала? Вот то-то же. Не исправится, но на время притихнет, – ответила Дуня. – Ну да Бог с ним. Ты лучше, подруженька, подумай, как мне с Саввой Дормидонтовичем разговор вести.

Подруги принялись планировать предстоящий визит Дуни к соседу. Тот пребывал в неведении, какие тучи сгущаются над его головой.