Текст книги "Авдотья, дочь купеческая (СИ)"

Автор книги: Наталья Алферова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 21 страниц)

Глава тридцать седьмая. Награждение

В порядок имение и деревню привели меньше, чем за неделю. И не удивительно, во столько-то рук. Ещё через пару недель Михайла Петрович собрался с Глашей съездить в Ярославль, там проверить, как идут дела, да собрать обоз с зерном для Дуниных крестьян. После чего он думал вернуться и отправиться вместе с дочерью в столицу, по его словам, «с зятьком разобраться».

– Только не убивай Платона, папенька, не его вина, что мужского воспитания не получил, что маменька с тётушками над ним по сю пору, как над цыплёнком неразумным кудахчут, – попросила Дуня, когда отец рассказал о своих планах.

– Обещать не буду, – сказал Михайла Петрович и, смягчившись при виде встревоженного лица дочери, добавил: – Коли с первого удара до смерти не зашибу, пусть живёт.

– Глаша! Ну хоть ты скажи ему, – обратилась Дуня к подруге.

Глаша улыбнулась и ответила:

– Ты всегда меня жалостливой называла, подруженька, а сама-то куда мягче оказалась. Поговорка, что муж да жена – одна сатана, не про вас с Платоном. А вот для нас с Михайлой хорошо подходит. Сама бы твоего благоверного прибила, поверь, ни одна жилочка бы не дрогнула. Жаль не могу, клятву дала. Ой!

Сообразив, что проговорилась, Глаша прикрыла рот рукой, но слово уже вылетело и на неё устремились два любопытных взгляда.

– Это кому это жёнушка моя любимая клятвы даёт? – спросил Михайла Петрович, шутливо нахмурив брови. Глаза же его поблескивали в предчувствии занимательного рассказа.

Делать нечего, пришлось Глаше сознаваться в сговоре с Демьяном, Платона не трогать.

– Не захотели грех на душу брать, – задумчиво протянул Михайла Петрович, покачивая головой.

– Да взяли бы, грех и отмолить можно, побоялись, что не простит нам Дунюшка подобного самоуправства, – ответила Глаша.

Дуня, от возмущения потерявшая дар речи, только рукой махнула, а когда обрела способность говорить, в гостиную вошёл дворецкий. Он доложил, что прибыли посланцы от самого императора.

Гвардейский полковник и два поручика, привезли медали для награждённых и приглашение для графини Авдотьи Михайловны Лыковой на бал во дворце. Император Александр I в честь побед русской армии и для поддержания духа народного, велел провести бал, где собирались чествовать дворян, героев войны. Для простых же людей в этот день в столице, отстраивающейся Москве и крупных губернских городах император предписал провести гуляния. Указом он выделял на это средства из казны и призывал меценатов принять посильное участие.

Дуня тут же отправила коляску за Ворожеей. Пока ждали, посланцев усадили за щедро накрытый стол. Дуня как хозяйка имения и Михайла Петрович с Глашей присоединились к гостям, потчуя и ведя приличествующую беседу. От крепкой настойки офицеры не отказались, но выпили всего по две стопочки, они бы и одной ограничились, но Михайла Петрович заявил, что по одной нельзя, чтоб не захромать. Дуня с Глашей переглянулись беспокойно, не раз эту присказку слышали. С неё обычно начиналось, дальше шло: «лошадкам-то тоже хромать не пристало», а после четвёртой рюмки уж и уговаривать не нужно было, гости сами во вкус входили. Но Дуня с Глашей зря беспокоились, Михайла Петрович прекрасно разбирался в том, кого и как угощать. Ему, выходцу из крепостных крестьян, и с губернатором, и с предводителем ярославского дворянства за одним столом сиживать доводилось.

Медали, что торжественно вручил полковник, оказались разными. Дуня получила серебряную медаль «За магическую доблесть I степени», Глаша с Ворожеей – бронзовые «За магическую доблесть II степени», а Михайла Петрович – серебряную «За любовь к Отечеству», к каждой медали прилагалась премия по сто рублей золотом. Одинаковыми были Владимирские ленты, красные с двойной чёрной окантовкой, на которых медали полагалось носить.

– Благодарю за службу! – произнёс полковник.

Награждённые, которых заранее подучил один из поручиков, ответили в один голос:

– Служим царю и Отечеству.

Слившиеся низкий мужской и высокие женские голоса заставили звякнуть стёкла в гостиной. Полковник посмотрел одобрительно. В первый раз довелось ему награждать гражданских, более того, впервые за всю историю награду получил язычник. Вернее, язычница. То, что Ворожея присоединилась к остальным не только в битве с врагами, но и в ответе на награждение, лучше всяких слов убеждало о лояльности язычников к властям и новой вере. Полковник решил, что по прибытии обязательно стоит доложить об этом императору.

Посланцы царя покинули имение сразу после награждения. На предложение остаться, отдохнуть перед дальней дорожкой, полковник с сожалением отказался, сославшись на службу. Все обитатели имения наблюдали, как уезжают по расчищенной от выпавшего снега аллее всадники, как поднимается в воздух пар от дыхания людей и коней. Морозы и впрямь ударили необычно рано.

Когда всадники скрылись из глаз, Аграфена поманила Ворожею и утащила на кухню. Туда же собрались и кучера, и конюхи, и служанки, и освоившиеся в особняке Ванятка с Васяткой. Всем хотелось посмотреть и потрогать царёву награду. Нет, хозяйка с её подружкой и папенькой, тоже не отказались бы медали показать, но неудобно бы было в руках вертеть или, как Ванятка, на зуб пробовать, настоящая или нет. Правда, он за то получил тумак от Стешки и насмешку от брата.

– Золото на зуб нужно пробовать, – сказал Васятка и вопросительно посмотрел на Ворожею. О золотых рубликах они тоже знали. Зря что ли вместе с тёткой Аграфеной под дверью во время награждения подслушивали. Ворожея улыбнулась и золотой червонец посмотреть дала.

– Смотри-смотри, когда ещё такой в руки попадёт, – подшутил над мальчишкой Кузьма.

– А нас дядька Михайла на купцов выучит, мы много-много денежек заработаем, – серьёзно ответил Васятка, а Ванятка добавил:

– Обещаем, с первой прибыли купить тебе, тётка Аграфена, и Стешке по полушалку.

– Евсейка тоже обещал по платку подарить, как вырастет. Будем с тобой, Стеша, как барыни, кажный день наряды менять, – сказала Аграфена и, вздохнув, продолжила: – Жаль, крестничек мой отказался на учёбу ехать, когда Михайла Петрович звал. Но оно и понятно, он в семье своей один кормилец, дедка-то совсем старый. Ох, совсем забыла сказать, нашу-то Авдотью Михайловну сам император на бал пригласил.

Старший конюх, который тоже на кухню пришёл, торжествующе обвёл всех взглядом и воскликнул:

– Вот! А я, как только хозяйка здесь появилась, сразу сказал: таким кралечкам на царёвых балах танцевать надобно.

– Наши ярославские девицы такие, хороши и в боях, и на балах! – поддержал конюха Демьян.

Пока слуги рассматривали медаль Ворожеи, Михайла Петрович велел дворецкому позвать Николая Николаевича и Захара в серебряную гостиную. Кабинет хозяина имения, по мнению Михайлы Петровича, был маловат и тесноват. Выслушав искренние поздравления от друга и управляющего, Михайла Петрович произнёс:

– Планы наши, как вы догадались, поменялись. Мы с Глашей сразу с Дуней в столицу отправимся. Без нас в Ярославль поедете. Николай, Ванятку с Васяткой с тобой отправляю, пусть обживаются, привыкают.

– Твои лазутчики и мои юные магички вместе – взрывоопасная смесь, – сказал Николай Николаевич, покачивая головой. – Как бы они тебе, Михайла, особняк не разнесли.

– Отстроим, – невозмутимо ответил Михайла Петрович и повернулся к управляющему. – Захар, обоз с зерном, как договорено, сюда вышли. Сам оставайся, с семьёй побудь. Когда у братьев моих о делах на фабрике и в лавках справляться будешь, узнай, сколько они собираются на гуляния народные выделить. От меня столько же добавь.

Спустя два дня сборов из имения Лыково-Покровское выехали карета и коляска и небольшой отряд конников, людей Михайлы Петровича, что вместе с ним отправлялись в спасательную операцию, а попали на войну. Ну да хозяин не обидел, обещанную оплату вдвое увеличил. Экипажи утеплили согревающими амулетами, а коляску так и вовсе на полозья поставили. Уже по погоде было ясно, что выпавший снег таять не будет. После второй остановки на ямской станции разъехались: карета направилась в сторону столицы, а коляска и конники поехали в Ярославль.

Ярославль заметно изменился с того времени, как Михайла Петрович выехал отсюда за своими сударушками. Город огораживала насыпь, рядом стояли несколько новых сторожевых вышек. Хотя ярославцы были уверены, что дальше Москвы враг не пройдёт, оборонительные сооружения возвели по всем правилам военной науки.

В особняке приехавших встретили шумно и весело. Слуги немного огорчились, что хозяин приедет позже, но бурно радовались при известии о его женитьбе на Глаше. Юные магички с восторженным визгом повисли на Николае Николаевиче, облепив со всех сторон.

– Девочки, ведите себя прилично, – тщетно взывала к ним мадемуазель Бонне, но у самой глаза сияли от счастья.

Остаться наедине у Николая Николаевича и мадемуазель Бонне получилось только ближе к вечеру, когда их подопечные немного угомонились и разошлись по своим покоям, а новые воспитанники Михайлы Петровича разместились в приготовленной для них комнате.

Смелости у Николая Николаевича хватило лишь на то, чтобы пригласить мадемуазель Бонне для разговора в Чайную гостиную. Войдя же туда, он остановился напротив француженки, которую мысленно давно уже называл своей и замер, растеряв куда-то заготовленные заранее слова. Он смотрел, не отрываясь, на прекрасное лицо, манящие губы, сияющие карие глаза.

– Ты что-то хотел сказать мне, Николя? – спросила мадемуазель Бонне, обращением на «ты» стирая грань между ними.

– Всё не так, нет цветов, кольца, но… – начал Николай Николаевич, запнулся и уже решительно продолжил: – Мари-Луиз Бонне согласна ли ты стать моей женой.

– Пока тебя не было, Николя, я приняла православие. При крещении мне дано имя Мария, – сказала француженка.

– Мария, Машенька, – произнёс Николай Николаевич, словно пробуя её новое имя на вкус, затем неуверенно спросил: – Это значит: да?

– Это значит – да, – последовал ответ.

Николай Николаевич встал на колени перед возлюбленной, взял её руки в свои и сказал:

– Как же я люблю тебя! – И, не удержав эмоции, произнёс слова из любимого сонета: – Как в зеркало глядясь в твои черты, я самому себе кажусь моложе. Мне молодое сердце даришь ты, и я тебе своё вручаю тоже.

В коридоре за дверью чайной гостиной к этому разговору прислушивались юные магички и быстро сдружившиеся с ними братья-лазутчики. Это только взрослые были уверены, что дети сидят у себя. А как усидишь, когда происходят такие интересные вещи?

– Хорошо дядька Николай сказал, красиво, – тихо произнёс Васятка.

– Это Шекспир, – поправила девочка с пенсне, заметив непонимающие взгляды мальчишек, добавила, – потом расскажу, кто это.

– Тише, – шикнула на них подружка серьёзной девочки, та, что когда-то придумала романтическую историю о замужестве Дуни. – Ой, кажется, они сейчас целоваться будут.

Все остальные рванулись к приоткрытой двери. В этой суматохе кто-то свалил большую напольную вазу, упавшую с громким стуком. Лазутчики и юные магички переглянулись и кинулись прочь, с грациозностью и топотом табуна жеребят.

– Даже гадать не нужно, кто подслушивал, – сказала француженка, улыбаясь.

– Пусть, зато ничего рассказывать не придётся, – ответил Николай Николаевич.

Он поднялся с колен, обнял, и, наконец-то, поцеловал любимую, такую хрупкую и такую сильную женщину.

Глава тридцать восьмая. Встречи в Москве и в столице

По дороге в столицу путники, по предложению Михайлы Петровича, заехали в Москву. Михайла Петрович решил посмотреть, как там особняк и склады брата. Ещё на подъезде к Первопрестольной в морозном воздухе почувствовался еле уловимый запах гари.

– Смотри-ка, почти два месяца от больших пожаров прошло, а ещё палёным несёт, – сказал Михайла Петрович. – Склады наши наверняка погорели. Надеюсь, братец основное вывезти успел. Но особняк каменный должен устоять.

– Что гадать, приедем, увидим, – сказала Дуня, успокаивая отца. Хотя у самой сердце сжималось, когда думала о дядином особняке, в котором они часто гостили. Почему-то в голове всплыла картинка, как она свекровь с тётушками в дальние гостевые комнаты отселяла.

– Михайла, Дуня, давайте мимо нашего института проедем, – попросила Глаша. – Николай Николаевич говорил, что мастера собирались каретный ряд сжечь, а это ведь совсем рядом.

Михайла Петрович кивнул, отдёрнул шторку, отделяющую карету от кучера, пару раз стукнул и приоткрыл небольшое окно.

– Тпру! – раздался голос Демьяна, останавливающего лошадей. В окне показалось лицо кучера, он спросил: – Случилось чего, хозяин?

– Езжай мимо Каретного ряда, заглянем в Институт благородных девиц. У меня же юные магички квартируют, нужно им обсказать, как чего, – велел Михайла Петрович.

– Вот увидишь, хозяин, раз этот институт от тех самых магичек уцелел, что ему французы, – ответил Демьян, хохотнув. Тут же раздалось его бодрое: – Но, пошли, родимые.

Карета быстро поехала по хорошо укатанной дороге. Пассажиры приникли к окнам. Москва отстраивалась. Непрерывным потоком ехали телеги с досками, брёвнами, камнем и прочим строительным материалом. Сквозь дверки кареты доносились стук молотков, визг пил, уханье магического молота, забивающего сваи. На окраине погорели все дома, ведь тут в основном они были деревянными. Но даже тут почти не имелось заброшенных мест пожарищ, около каждого копошились люди, в основном укладывая фундамент, но кое-где уже начали возводить стены.

Каретного ряда больше не существовало, мастера выполнили задуманное и, как только французы зашли в Москву, подожгли склады и мастерские сразу с нескольких сторон. Здесь пока новых зданий не возводили, растаскивали останки экипажей, остатки горелых брёвен, черепицу. Запах гари тут ощущался куда больше.

– Понятно, почему французы здесь не квартировали, – потянув носом, произнёс Михайла Петрович, когда они вышли из кареты перед приоткрытыми чугунными воротами с слегка покосившейся вывеской: «Московский институт девиц благородных, магически одарённых, имени Святой Екатерины».

– Уцелела наша Альма матер, – сказала Дуня, вглядываясь в корпуса, беседки, дворовые постройки, и впрямь выглядевшие нетронутыми.

– Так я ж говорил, – отозвался Демьян и добавил: – А здесь не так давно кто-то проезжал. След не успело снежком припорошить. Думаю, коляска на полозьях.

– Смотрите, над преподавательским корпусом дымок из трубы, – заметила Глаша, указывая на расположенные в глубине территории два двухэтажных каменных дома: общежитие девичье со столовой и общежитие преподавательское с учебными комнатами. – Зайдём?

– Как скажете, хозяйка, – ответил Демьян, распахивая ворота. – К крыльцу подвезу, нечего в сугробах вязнуть.

Глаша с Дуней переглянулись. Они бы и пешком прогулялись, но заботливые няньки в лице ординарца и Михайлы Петровича иначе рассудили. Пришлось садиться в карету.

Их приезд заметили. На крыльцо вышла начальница института, кутавшаяся в большую оренбургскую шаль. Заметив, кто выходит из кареты, она сбежала по ступенькам и обняла сначала Дуню с Глашей, затем и Михайлу Петровича, с непривычной для неё порывистостью.

– Какое счастье, что вы заехали! – воскликнула она. – А я тут с ума схожу от неизвестности. Вчера приехала, никого. Ни воспитанниц, ни преподавателей, ни воспитательниц, даже сторожа с кухаркой нет. Вы ничего не слышали?

Из двери вышла, переваливаясь, старая служанка начальницы и сказала:

– Хозяюшка, зовите гостей в дом, опять ведь простынете!

– Да, да, что это я на пороге вас держу, – спохватилась начальница. – Кучер ваш тоже пусть заходит, обогреется. Морозы-то нешуточные установились.

Дуня с Глашей не узнавали свою начальницу. Никогда раньше не видели растерянной, оживлённой или радостной. Перед ученицами она никогда эмоций не проявляла. Похоже случилось что-то, сильно выбившее её из колеи, и не только приезд в пустой институт.

Михайла Петрович тянуть не стал и, как только зашли в просторную прихожую, сказал:

– Насчёт воспитательниц не знаем, а все остальные у меня в Ярославле гостюют. Девочек, сторожа и кухарку Николай Николаевич и мадемуазель Бонне успели из Москвы вывезти.

– Господи Боже, – прошептала начальница и заплакала в голос.

Служанка кинулась к ней, протягивая платок:

– Хозяюшка, не плачьте, дохтур сказал надо беречься. Всё же хорошо.

– Это я от счастья, нянюшка. От счастья, – ответила начальница, вытирая слёзы.

Чуть позже за беседой во время чаепития выяснилось, что начальница не приехала к началу учебного года, так как сильно простыла и попала в больницу. Две недели лихорадки, одна из которых в беспамятстве, заставляли врачей усомниться в выздоровлении больной, но она выжила. Всей душой начальница рвалась туда, где остались беспомощные ученицы на попечении рассеянного учёного и хрупкой француженки. Но учёный оказался не таким и рассеянным, а француженка – совсем не хрупкой.

Михайла Петрович пригласил начальницу и её служанку к себе в Ярославль.

– У меня в особняке места много. Поживёте, пока Москву отстроят, да все вместе и вернётесь, – сказал он.

– Спасибо за приглашение, но институт бесхозным оставлять нельзя, по таким морозам, да без отопления всё разрушится. Вон, в оранжерее уже все растения погибли, – сказала начальница прежним уверенным тоном. – Это я поначалу растерялась. Найму людей, корпуса отапливать и сторожить, двор расчищать. Опекунам и родителям девочек нужно письма отослать, я ваш адрес дам, чтобы связаться с детьми смогли. Дай Бог, к концу весны вновь сможем к занятиям приступить.

Михайла Петрович чуть не поперхнулся. Он-то за суматохой с отъездом со спасательной операцией о родных юных магичек и не вспомнил. В безопасности – и ладно. Хотя, если девочек по домам на лето не разобрали, может, они там не особо и нужны. Но сообщить следовало. Хорошо, сейчас есть кому это упущение исправить. Михайла Петрович вспомнил, что это Глашенька попросила в институт заехать и с благодарностью посмотрел на молодую жену.

Начальница института, узнав об их свадьбе, искренне поздравила, удивления не показав. Может, эмоции вновь под контроль взяла, а может, раньше увидела то, что оставалось тайной лишь для Дуни и её братьев. Но им простительно, они Михайлу Петровича воспринимали исключительно как папеньку, подзабыв, что тот не старый ещё мужчина.

Особняк Матвеевских, как и многие каменные здания, от пожара уцелел. Но не избежал разграбления и погрома от квартировавшей там французской части. Правда, к приезду Михайлы Петровича, брат уже прислал туда своих людей. Слуг и небольшую часть ценных вещей он успел вывезти из особняка в последний момент перед приходом врага. Зато со складов вывез в Ярославль всё: и мануфактуру, и продукты, и вина. Сделал он это не напрасно, как и предполагал Михайла Петрович, складские помещения выгорели дотла.

– Ничего, стены на месте, крыша целая, – сказал Михайла Петрович, оглядывая пустые залы, сломанные перила, изодранные обои, разбитые светильники, – как говорится, были бы кости, а мясо нарастёт.

– Это вы, ваше степенство, ещё не видели, что тут поначалу было, – сказал управляющий. – В столовый зал эти французишки двух дохлых лошадей притащили, а в бальном, извиняюсь перед сударынями, сами гадили. Мы, понятно, убрали, но пришлось весь особняк неделю проветривать. Еле потом протопили. Много всего порушено, но хотя бы не погорело.

– Мы, пока здесь, поможем восстановить, починить, почистить, магия с собой, – пообещала управляющему Дуня.

Задержаться в Москве они смогли только на два дня, чтобы не опоздать к балу. За это время многое сделать успели, Михайлу Петровича тоже привлекли. У него куда лучше, чем в своё время у Платона получалось, потому как к дару прилагалось и понимание своих действий. Дядины работники с такой помощью приободрились. Оно и понятно, когда результат виден, и работать веселее.

Из Москвы до Санкт-Петербурга путники за три дня домчались. В карету впрягли четвёрку лошадей, которых меняли на ямских станциях. Тракт был гладкий, укатанный снег выровнял все ямы и ухабы. Погода, как по заказу, стояла ясная, хоть и морозная, только на въезде в столицу небо заволокло низкими тучами. Когда же карета заехала в город, пошёл хлопьями снег.

Михайла Петрович, Дуня и Глаша вошли в фамильный особняк Лыковых, шутя и отряхивая друг друга.

Выглянувшая служанка ойкнула и скрылась в коридоре, ведущем в столовую, как раз подошло обеденное время. Вскоре оттуда появились Платон, его маменька и тётушки. Платон обогнал остальных и направился к Дуне, но наткнулся на кулак Михайлы Петровича, отлетел к лестнице, ударился спиной о перила и съехал со стоном на ступени, держась за скулу.

– Как вы смеете?

– Платоша, сыночек!

– Надо доктора позвать! – заголосили маменька и тётушки.

– Молчать!!! – гаркнул Михайла Петрович. Зазвенели хрустальные подвески на светильниках, замерли с открытыми ртами маменька и тётушки, Платон перестал стонать, а прислуга вытянулась в струнку, как рядовые перед генералом. Михайла Петрович же, как ни в чём ни бывало, обратился к Платону: – Это тебе, дорогой зятёк, задаток. Коли Дунюшку мою ещё хоть пол разика обидишь, вот тогда по полной получишь. Вставай, хозяин, встречай жену любимую, да нас, гостей.

Платон, кряхтя по-стариковски, поднялся и сказал:

– Всегда рады принять гостей в нашем доме, правда, душенька?

Он посмотрел на Дуню и подошёл к ней, прихрамывая на ушибленную о ступеньки ногу и держась за пострадавший от удара о перила бок. Обнял жену и попытался помочь снять длиную лисью шубу, но при этом так морщился от боли, что Дуня, отстранив его, сама скинула верхнюю одежду в руки слуги.

Михайла Петрович, узнав от Дуни имя дворецкого, обратился к нему:

– Климентий Ильич, будь добр, распорядись нам с женой одни покои приготовить.

– Будет сделано, ваше степенство, – ответил Климентий Ильич. Причём обращение «ваше степенство» к Михайле Петровичу у него прозвучало уважительнее, чем «ваше сиятельство» при обращении к Платону.