Текст книги "Звёздные истории (сборник) (СИ)"

Автор книги: Надежда Черпинская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

Сказания Побережья 35

Краски заката догорали на горизонте: алые отблески кутались в косматых облаках, золотые искорки гасли в студёных серебряных волнах.

Сегодня картина угасающего солнца поражала. Кайл, пробираясь меж памятных камней, по узкой тропе, занесённой снегом, то и дело возвращался глазами к этому огненному зареву. Хоть и думал он теперь вовсе не о красе заката, а о том, что делать дальше со своей жизнью. Полукровке казалось, что здесь, рядом с могилой отца, спрятавшись от всего мира в неживую тишину погоста, он сумеет, наконец, разобраться с выпавшей на его долю странной судьбой.

Пришла пора что-то менять! Невозможно и дальше тянуть время, ждать, что всё само собой образуется.

Отвлечённый тёмными мыслями и яркой игрой вечернего света, он заметил Келэйю слишком поздно. Она стояла на коленях, закутавшись в серый плащ, отороченный беличьим мехом, будто один из множества недвижимых светлых памятных камней, запорошённых снегом.

Полукровка застыл, собираясь повернуть обратно к замку, но Кея уже услышала скрип снега. Обернулась на его шаги. Впервые за долгое время одна, без Шеали. Возможно, она тоже искала покоя истерзанной душе в безмолвной и всё понимающей тишине погоста.

Кайл не собирался нарушать этот покой, но от неожиданности слегка растерялся, замялся и, развернувшись, вдруг услышал, как в спину долетело:

– Постой! Не уходи! Прошу!

Миледи Эруарда поднялась с колен, отряхнула прилипшие к подолу снежинки.

Не веря в происходящее, Кайл подошёл к могиле Ратура, всё ещё опасаясь, что сейчас она просто поспешит удалиться сама и оставит его здесь.

Но Кея не уходила… Впервые с похорон она была так близко и смотрела ему в лицо. Омытые слезами янтарные глаза, отражая огни заката, горели расплавленным золотом.

– Так дальше нельзя! Согласен? Мы ведь не можем всю жизнь молчать… О, Небеса! Это невыносимо!

Слезы струились по её щекам полноводными весенними ручьями.

– Кея!

Это действительно невыносимо! Он прижал её к себе, обнимая за вздрагивающие плечи, слушая как её рыдания постепенно стихают, где-то у самого его сердца. А она прятала лицо у него на груди, словно он мог её укрыть от всей несправедливости и подлости этого мира, словно он мог спасти её от той боли, что разрывала душу.

– Я с тобой, с тобой… – тихо шептал он сквозь собственные слёзы. – Милая моя, милая, у меня нет никого роднее и ближе! Прости меня! Прости! Я так хочу, чтобы всё было как прежде. Кея – ты всё, что я у меня осталось!

Она отстранилась, отчаянно замотала головой.

– Ничего уже не будет так! Никогда. Я во всём виновата! Одна я… Мать Мира Милосердная, прости меня! Я всё думала – за что мне это? Я вправду не понимала. Теперь знаю. Кайл, я ведь предала вас обоих! Сначала тебя, потом его…

Кайл нахмурился: он совершенно не понимал, о чём говорит его «золотая стрекоза». А Кея шептала торопливо и яростно, словно страшась, что мужество покинет её, и она снова не успеет объясниться.

– Ну что ты так смотришь? Я же отреклась от тебя! Разве неясно? Я так люблю тебя! Но… У меня не хватило духу это признать. Я знала, все осудят это. Там, в Солрунге, на балу, я поняла это… Ты никогда милордом не будешь! Кровь и богатство для них значат всё. И будь ты самым благородным человеком на свете, от тебя отвернутся, если ты им неровня!

Кайл усмехнулся горько, не разжимая тонких губ – он давно это знал. Странно, что этого не понимала Кея.

– А я хотела их признания. Хотела уважения. Зачем? Теперь уже и сама не знаю. Зачем мне были нужны все эти чужие люди? Что за гордыня меня с ума свела? Батюшка всегда учил, что честь превыше всего. Что знатное происхождение – это только дар Духа-Создателя, а вот наши поступки, и мысли, и совесть, это то, что мы есть. А я забыла его наставления. Всё, чему он учил. Твои сёстры говорили мне, негоже миледи водить дружбу с сыном рабыни. И пусть не сразу, но я приняла это, поверила. Боясь, что они станут презирать меня, я стала презирать тебя.

Она умолкла испуганно, заглянула робко ему в глаза. Наверное, ждала, что он обидится на её слова. Но он слушал и молчал.

– Кайл, милый мой, родной, прости меня! Я предала тебя! И отца я предала тоже! Ведь он бы так никогда не поступил. Он всегда держал своё слово. Он был твёрд и не позволял себе малодушия. Он никогда не стыдился назвать тебя «сыном». Он не сомневался в том, во что верил. За это Небеса меня и покарали! Я потеряла вас обоих. Я отреклась от вас, и Дух-Создатель отнял вас обоих. Да ещё так чудовищно! Я потеряла батюшку, а виной всему ты… Почему так жестоко? Как мне жить теперь, Кайл?

Она снова разрыдалась, но сейчас он уже не пытался её обнять.

– Я не могу тебя видеть! Я так тебя ненавижу, что сама готова убить иной раз! Но я всё ещё люблю тебя… У меня никого нет ближе. Это безумство какое-то. Даже Шеали не понимает меня. Только ты! Я задыхаюсь от боли, от безысходности – своей и твоей! Я чувствую тебя. Ты тоже сходишь с ума! Словно в нас одна душа… И агония одна на двоих. О, Мать Мира, помилуй нас! Кайл, сделай так, чтобы эта пытка закончилась! Как мне простить тебя? Как мне простить себя? Нельзя так дальше, нельзя! О, Небеса, как же мне больно! Как больно!

Кайл не знал, что ответить. Он тоже понимал, о чём она говорит. Её скорбь текла по его венам, он чувствовал её отчаяние, её растерянность, и сам терялся, не видя выхода.

Сказания Побережья 36

Он покинул замок ещё до рассвета.

Утро выдалось морозным и пасмурным. Восходящее солнце утонуло в густом и плотном саване тяжёлых, пепельно-серых туч. Они нависали над головой непроницаемые, гнетущие, равнодушные к судьбам людским и, казалось, цеплялись за высокие острые шпили башен. Северный ветер неторопливо гнал косматые обрывки их мрачной стаи на юг, сыпал в лицо колючими льдистыми песчинками снега.

«И меня ветер погонит прочь, как эти облака, – подумал Кайл. – Видно, сегодня нам по пути, небесные изгнанники?»

Замок ещё спал, и мир был окутан той глубокой чистой абсолютной тишиной, какая бывает лишь на рассвете, зимой, когда звуки и свет вязнут в серебристых туманах, и мягком, пушистом, как лисий мех, покрове снега.

Он решил уехать прежде, чем взойдёт солнце, начнётся новый день, и жизнь в каменных лабиринтах Эруарда забурлит, забьёт ключом. Следовало торопиться! Кое-кто из прислуги уже пробудился, ибо у многих были дела, не терпящие долгого лежания в тёпленькой постели.

Пока Кайл шёл к конюшне, заметил, как служанка, кутаясь в широкий пуховый платок, юркнула из кухни в курятник. Собаки, дремавшие под навесом, от холода сбившись в кучу, проснулись при звуке её шагов, подскочили, завиляли хвостами, а проводив её до сарая, уселись нестройной вереницей у неплотно прикрытой двери – дожидаться подачки, когда девушка пойдёт обратно.

Из кухни веяло тёплом – там уже вовсю трещала, поглощая хворост, прожорливая печь, и ветер принёс бархатный аромат свежеиспечённого хлеба, такой родной, надёжный, знакомый с детства. О, как его будет не доставать в чужих краях!

«Должно быть, Шэрми уже воркует над своей стряпней…»

Мысли проплывали в голове Кайла, как облака в небе – из ниоткуда в никуда. Просто сейчас ничто не ускользало от его взгляда: каждая мелочь казалась значимой и бесценной.

«Родимая Шэрми, интересно, застал ли тебя хоть один рассвет в твоей жизни спящей? Может, только в младенчестве. Всегда на ногах ещё до солнца, и позаботишься обо всех, чтоб сыты были, и слово доброе для каждого найдёшь. Мне будет не доставать твоих мудрых наставлений, твоего добродушного ворчания по утрам. Мне будет не доставать всего этого!» – от этих размышлений сердце сдавило таким горьким отчаяньем, что дышать стало больно.

Он посмотрел на изукрашенные морозными узорами окна спальни, где почивала в этот ранний час миледи Келэйя, обнимая во сне супруга, и понял вдруг, что больше не может сделать ни шагу.

Эруард – был его домом, его сердцем, его душой. Эти суровые скалы стали сутью его, вросли в него, и, чтобы позабыть их, нужно было вырвать их с корнем из памяти своей, а, значит, часть своей души вырвать.

Но он знал, что всегда и везде, где бы он ни был, засыпая, он будет слышать голос Спящего моря в Поющем гроте, слышать его таинственный шёпот в безлунную ночь и его гневный рёв в зимнее ненастье.

Хлёсткий порыв ветра ударил в лицо, острые льдинки снега резанули по глазам, и в тот же миг в память отчётливо врезался вчерашний вечер, слова Келэйи, ещё более холодные и жёсткие, чем этот студёный ветер.

– Нет пути назад! – вслух сказал себе Кайл, отгоняя глупые мысли зайти попрощаться к Шэрми, взять на дорожку её сказочный хрустящий горячий хлеб, потянуть немного время в надежде на чудо.

Он запахнулся в плащ поплотнее и решительно направился в конюшню.

Хагдонн не удивился раннему визиту юноши – не впервой было пускаться в путь ни свет ни заря. В этом замке вообще мало кто отличался склонностью к позднему сну. Конь узнал своего хозяина ещё с порога, оживился, зафыркал обрадовано и трижды приветственно мотнул головой, когда тот открыл дверь в стойло. Кайл с грустной улыбкой взъерошил густую мохнатую чёлку. Хагдонн переступал нетерпеливо, поджидая, пока его оседлают. Ему не терпелось размяться после долгой ночи, бархатные ноздри его соскучились по свежему морозному воздуху, по ветру, что гулял над зимними пустошами Эруарда.

Кайлу и самому в это утро казалось, что время словно застыло на месте, тянулось, томительное, как долгие зимние вечера здесь, на севере, исполненные сумрака и ожидания весны, тягучие, как леденцы из жжёного сахара, что готовила на праздник Солнцестояния добродушная Шэрми для своих любимцев – совсем ещё «желторотых птенцов» Кайла и Кеи.

Во дворе к Кайлу привязался один из тех псов, что караулили подачку у кухонной двери – старый разбойник, с разодранным ухом и куцым хвостом. Он вилял своим обрубком, крутился под ногами, вызывая тем самым недовольство ревнивца Хагдонна. Жеребец так и норовил лягнуть назойливую дворнягу. Но Кайлу было отрадно, что хоть одно живое существо провожает его теперь в дальний путь, из которого он никогда не вернётся.

Эруард по-прежнему спал, но жизнь уже пробуждалась в нем.

С каждой минутой Кайл чувствовал это всё явственнее, чувствовал тем особенным, нечеловеческим чутьём, которое было неведомо смертным, которое оставалась загадкой даже для него самого, не говоря об окружавших его людях. Порой, особенно в мальчишеские годы, он гордился этим особым даром, ибо он давал ему некое превосходство над сверстниками.

Но всё же чаще он ненавидел в себе это странное, несвойственное остальным, умение видеть и знать то, что не дано чувствовать и понимать смертным, этот голос души – дар чуждого ему Свободного Народа. Но этот дар сидел у него в крови, в его смешанной, проклятой крови, и от него не избавиться, как невозможно изменить оттенок сапфирно-синих глаз и волос цвета воронова крыла.

Сказания Побережья 37

– Кайл!

Он вздрогнул от этого звонкого пронзительного окрика, хрустальным эхом прокатившегося в сонной утренней тишине замкового дворика и разбившегося о холодные древние камни. Он вздрогнул, хоть, положа руку на сердце, и ожидал этого, и боялся, что не успеет уехать незамеченным, а может быть, и надеялся втайне на это.

Кайл остановил беспрекословно подчинившегося Хагдонна и оглянулся.

Келэйя стремительно сбежала вниз по лестнице, лёгкая, как танцующие в воздухе снежинки. Она на ходу запахивала на груди серый, расшитый жемчугом, тёплый плащ, и студёный ветер играл с его полами, трепал, как стяги на ветру. Издалека казалось, что за спиной девушки раскрываются два серебряных крыла. Под плащом на ней была лишь тонкая сорочка, и когда она ступила на заснеженный двор, Кайл заметил, как её лёгкие домашние туфельки, надетые на босу ногу, проваливаются в пушистый ковёр снега, покрывавшего брусчатку. Но Келэйя, казалось, холода не замечала.

Когда она приблизилась, на её худеньком личике явственно читались злость и досада, и янтарные глаза полыхали искрами гнева. Ветер перебирал спутанные после сна тёмные пряди волос, и снежинки, запутавшиеся в её локонах, горели ярче драгоценных жемчужин на плаще.

– Хотел уехать на рассвете? Пока солнце не встало… Покуда спят все. Уехать, не простившись! – сказала она, не скрывая обиды.

В этот миг, стоя на ледяном ветру, озябшая, тоненькая, разгневанная, и всё же храбрившаяся и гордо вздымавшая свой острый подбородок, она казалась совсем ребёнком, обиженным маленьким ребёнком. И так живо напомнила Кайлу ту нескладную девочку-сорванца, с которой они когда-то исследовали таинственные закоулки замка и глубины Поющего грота, девочку, что встретила его в тот вечер, когда он впервые очутился в Каминном зале.

Но многое изменилось в ней с тех пор: добавилась женственность, статность, и то особое очарование, которое рождается из сочетания силы духа и мягкости сердца – теперь она была владетельницей этой земли…

Впрочем, для Кайла она всегда оставалась госпожой, с тех самых пор, когда в детстве они играли в королеву и её рыцаря. И теперь ему стало неловко оттого, что ей пришлось взирать на него снизу вверх. Он не привык смотреть на свою миледи свысока и поспешил покинуть седло.

– К чему прощания? Я думал, мы вчера решили всё… – хмуро ответил Кайл.

Он не знал, что сказать. Не хотел её обидеть, просто ответил первое, что взбрело в голову. Но Келэйя поняла всё по-своему, приняла на свой счёт, и он ощутил, что совесть мучит её гораздо сильнее, чем она старалась показать. Он чувствовал себя так, будто его зажали в угол, как загнанного зверя, и готов был провалиться от смущения и неловкости.

– Я обещала дать тебе денег, – напомнила Кея холодно, стараясь придать своему голосу оттенок деловитости и безразличия, но глаза выдавали её, и она опасалась встречаться взглядом с «синими озёрами» полукровки.

Тонкая бледная ручка вынырнула откуда-то из складок плаща – на ладони лежал увесистый кожаный кошель. Но Кайл не шелохнулся, остался стоять неподвижно и молча, держа поводья Хагдонна. Не зная, куда себя деть, Келэйя замялась на миг, потом сама проворно расстегнула походную сумку, притороченную к седлу, сунула туда деньги – руки у неё слегка дрожали и движения были поспешными, нервозными.

Меньше всего на свете Кайлу хотелось, чтобы она винила себя в чём-то, чтобы её совесть мучила. Ему было горько оттого, что всё сложилось именно так. Эта горечь оседала в сердце как зола пепелища, покрывала душу чёрной коркой отчаяния и разочарования. Но Кайл не мог винить в предательстве свою «королеву», причиной всему была судьба, его проклятая судьба, и не более.

– Не надо ничего, – негромко сказал парень, желая успокоить её и облегчить её совесть. – Не тревожься за меня! Я не пропаду.

– Не сомневаюсь, – Кея заставила себя улыбнуться, хоть глаза у неё и блестели от слёз, так же ярко, как льдистые хрусталики снега, прикорнувшие на меховом воротнике её плаща. – Но что же ты даже на память обо мне взять ничего не хочешь?

Кайл поднял на неё свой взгляд, впервые за это утро. Может, он просто хотел понять, наконец, что же таится в её душе, казавшейся такой знакомой и понятной все эти годы и вдруг оказавшейся такой чужой. Зачем теперь она готова лить слёзы оттого, что он уезжает, если сама вчера велела ему убраться прочь с глаз?

– Я и так тебя не забуду … никогда… и нигде… – ответил Кайл честно.

И тогда губы её дрогнули, и милое девичье личико исказилось, словно от муки, и слёзы в златых глазах засияли ещё ярче.

– Тогда подари что-нибудь мне! На прощание… В память о тебе…

Её тонкая рука потянулась к парню, словно под действием неведомых чар. Келэйя коснулась солрунгской ракушки, что он всегда носил на груди, ласково провела по ней бледным пальчиком.

– Может, твой амулет?

Кайл отстранился.

– Нет! Это – память о матери, чужие дары нельзя отдавать, – ответил Кайл, глядя на её озябшую ладонь, так и застывшую в воздухе.

Почти непреодолимое желание спрятать её нежные пальчики в своих руках, прижать к сердцу, обогреть, удалось загасить с трудом.

Добавил, чтобы отогнать наваждение:

– Да и твоему мужу это не по душе придётся, если он увидит…

Сказания Побережья 38

Хагдонн успел сделать несколько шагов, прежде чем её полный отчаяния возглас заставил Кайла снова оглянуться назад:

– Кайл!

Она нагнала его, вцепилась судорожно в стремя, заглянула в глаза, уже не стыдясь своих слёз:

– Это ведь не ты, Кайл? Ну, ответь! Скажи мне! Это ведь не ты! Это… он?

Кайл сжал зубы.

Несколько мгновений он смотрел на Кею, будто размышляя, а потом сказал нежно и равнодушно:

– Холодно… Не стой на ветру!

Келэйя отпустила стремя, устало уронила руки и отступила на шаг, глядя вслед уезжавшему всаднику. Вопреки последнему напутствию Кайла, она ещё долго продолжала стоять посреди опустевшего двора. И несколько раз, оглянувшись, Кайл видел её застывший силуэт.

За это время снег посыпал сильнее: крупные невесомые хлопья кружили в воздухе, как лебяжий пух. И в белом мареве вьюги оцепеневшая фигурка Келэйи казалась совсем нереальной, словно туманный призрак, дух ненастья, не успевший растаять до восхода солнца. Она стояла совсем одна, словно прекрасная мраморная статуя, и лишь трепетавшие серые крылья плаща и тёмные пряди волос, скользящие змейками на ветру, выдавали, что это живое существо, а не зимнее видение.

И только когда Кайл почти достиг городских ворот, ему почудилось, что где-то вдалеке раздался мужской голос. Кто-то окликнул Келэйю по имени. Должно быть, Шеали проснулся и, не застав жену в постели, отправился на её поиски…

Обернувшись в последний раз, полукровка увидел, что она, наконец, направилась к замку, легко скользя в окружении роя танцующих снежинок, словно Аделина, Королевна-Зима, в сопровождении своей свиты. Через миг она исчезла из вида, словно туманный мираж.

Но в памяти Кайла навсегда остался этот образ – тень, окутанная вуалью метели, потерянная, сиротливая тень, с душою, закованной в ледяной панцирь одиночества, на которое она сама обрекла себя в наказание за собственную слабость и малодушие.

* * *

У ворот на страже стоял Дари – юный воин, с которым Кайлу не раз доводилось бывать на охоте, в те безоблачные золотые деньки, когда ещё жив был милорд Ратур, и никто не знал печалей и напастей. Тот поприветствовал всадника беспечным кивком, решив, что парень отлучается по обычным делам и вскоре вернётся.

А чуть поодаль, на перевёрнутой бочке, его поджидал Талвар. Старик сидел, закутавшись в свой косматый плащ из медвежьей шкуры, суровый, могучий, и ветер перебирал его курчавые седые волосы и клочковатую бороду. Здесь, в полумраке арки ворот, он показался Кайлу похожим на Болотного Деда.

Рыцарь поднялся, завидев Хагдонна и его седока, расправил широкие плечи, выпрямился во весь свой дюжий рост, прищурился с привычной хитринкой.

– Уезжаешь? – хмыкнул он вместо приветствия.

Кайл ничего не ответил – по сути, это был не вопрос.

– Удачи, сынок! Надеюсь, Мать Мира не оставит тебя своей милостью!

– И вас да хранят Светлые Небеса! – откликнулся Кайл. – Всех вас… кто остаётся в Эруарде.

Хагдонн шёл не спеша, снег скрипел под его копытами. Талвар без труда шагал рядом, и белые хлопья, кружась, покрывали его и без того серебристую голову, ложились на плечи.

– Берегите её… Келэйю! Раз уж я теперь не смогу, как обещал, – глядя вдаль на бескрайние заснеженные просторы, попросил Кайл.

Он принял как должное, что Талвар, не спрашивая, вызвался проводить его, его молчаливое соседство было приятно.

– Уж будь покоен, – заверил старый рыцарь. – Ни один волос не упадёт с головы моей миледи, покуда я жив!

Парень кивнул с чуть грустной улыбкой, он не сомневался в преданности этого человека. Некоторое время они молчали.

Потом Талвар сказал, словно размышляя вслух и обращаясь к самому себе:

– Я всё-таки расскажу ей! Она должна знать…

– Нет! – коротко оборвал его Кайл. Посмотрел на старика, но тот настойчиво любовался окрестностями, хоть они едва различались сквозь завесу снега. – Теперь это уже тем более не имеет смысла.

– Истина всегда имеет смысл! – наставительно рассудил Талвар, наконец, встретившись взглядом с Кайлом. – Я думал, это ты усвоил, сынок?

– Истина, справедливость, честь… – вышел из себя Кайл, – кому нужны эти громкие слова? Истина Кее не принесёт ничего, кроме нового горя!

– Я скажу ей, – покачал головой старик, словно пытался самого себя убедить в правильности своего решения. – Она должна знать. Она – сильная девочка. Келэйя ир Ратур – дочь своего отца! Наш милорд никогда не боялся правды, какой бы жестокой она ни была. Я скажу ей, сегодня же…

– И обречёшь её на ненависть к собственному мужу, – не отступал Кайл. – Она станет презирать его, но не оставит, потому что поклялась в верности до конца своих дней. И будет жить с ним, мучаясь и терзаясь… Этого ты хочешь?

– Она простит его, – с тяжким вздохом сказал Талвар. – Время пройдёт, и она всё простит. Поверь, я жизнь повидал – знаю, что говорю. Всё уляжется, и настанет день, когда это забудется. Но теперь, я скажу ей…

Кайл хранил молчание.

А Талвар остановился, стряхнул с головы снег, натянул капюшон почти на глаза:

– Скажу ей, – окончательно утвердил он и добавил, – думать, что всё это твоя вина, для неё гораздо больнее…

Это были его последние слова.

Вороной неторопливо брёл дальше, время от времени возмущённо фыркая, когда хлопья снега падали ему на нос. Оглянувшись, Кайл видел, как Талвар поднял руку в знак прощания. Постояв немного, он побрёл обратно к замку, слегка пошатываясь под неистовыми порывами ветра, проваливаясь в нанесённые за ночь сугробы. Издали, в сумраке утра и хаосе ненастья, он походил на пробудившегося среди зимы медведя-шатуна.

– Вперёд, Хагдонн! – велел Кайл, подгоняя жеребца.

И тот, почувствовав свободу, радостно прибавил шаг. Дорога сливалась с равниной, бесконечной, как Спящее море. И можно было отправляться куда угодно.

Новый мир ждал бывшего раба, но отчего-то обретённая такой ценой свобода не радовала души. Глаза слезились от колючего снега и разъярённых порывов ветра, а, может быть, вьюга и ненастье были здесь совсем ни при чём…