Текст книги "Звёздные истории (сборник) (СИ)"

Автор книги: Надежда Черпинская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)

Сказания Побережья 3

Весна звенела весёлой капелью. Ночью крыши замка припорошило, но теперь солнце пригревало нежно, и подтаявший снежок звонкими проворными горошинками стремился вниз. Ледяные брызги разбивались о резные перила.

Весна заявляла о своих правах во всеуслышание! И долгая, сумрачная, тяжёлая зима уступала ей, впопыхах собираясь в дальний путь, за горы Данаго, туда, где кончается мир. Эта зима для Ольвин казалась бесконечной…

Хозяйка Солрунга стояла в тени навеса, наблюдая сквозь искрящуюся ширму капели за тем, как посреди двора милорд Форсальд прогуливается рука об руку с рабыней-лэмаяри.

Она больше не носила свои отвратительные мужицкие тряпки, а платья, в которые обряжал её хозяин, не уступали одеяниям самой Ольвин. Она сплетала в замысловатые косы свои волосы, чёрные, как вороново крыло. И даже издалека Ольвин видела, как сияют магической синевой моря её глаза, когда в них отражается ясное весеннее солнце. И даже издалека Ольвин видела, как Форсальд нежно сжимает тонкую бледную ладонь, как шепчет что-то нежное, склоняясь к остроконечному ушку проклятой ведьмы, и как дикая тварь улыбается смущённо и ласково, слушая эти глупости.

Ольвин впилась пальцами в обледенелые перила, не чувствуя холода, не чувствуя вовсе ничего, кроме безбрежной, беспросветной ненависти. С тех пор, как Анладэль стали выпускать из её клетки, с тех пор, как Ольвин не просто знала об её существовании, но вынуждена была сама лицезреть, как мерзкая наложница гуляет у всех на виду в сопровождении их господина, эта беспросветная ненависть осталась единственным чувством, доступным ей.

– Смиритесь с ней! – голос за спиной прозвучал так неожиданно, что Ольвин едва не вздрогнула.

Но только смысл слов достиг её разума, она обернулась, готовая в ярости вцепиться в глаза Старой волчицы.

– Что ты сказала? Да как ты смеешь! – зашипела она.

Но старую рабыню таким уж точно было не пронять, она подошла и встала рядом, отрешённо глядя на гуляющую парочку.

– Примите это как данность! И перестаньте терзать себя, миледи! Это мой совет. Совет старой, повидавшей жизнь женщины. Есть то, что мы можем изменить. А есть то, что мы можем лишь перетерпеть, свыкнуться и жить дальше. Это Вы изменить не сможете. Так зачем мучить своё сердце? Смиритесь!

– Что ты понимаешь, старая ворона? Ты бы смогла смириться с тем, что твой муж тебе изменяет?

– Мой муж наставлял мне рога, сколько я себя помню, – спокойно продолжила Рита. – Хоть я была хорошей женой, и дочь нашу он любил больше жизни, но он всё равно гулял налево. Видно, такова уж вся их порода. И я плакала от обиды, и ненавидела его. Но в тот день, когда воины милорда Форсальда пришли в нашу деревню, и моего мужа убили на моих глазах, я поняла, что любила его так, как никого и никогда. Что я простила бы ему всё, что угодно, согласилась бы делить его с сотней чужих женщин, лишь бы он был жив, лишь бы он был рядом со мной! Не гневите Небеса, миледи Ольвин! Будьте благодарны за то, что у Вас есть! И простите его!

– Мой милорд отнял всё, что у тебя было… Разве ты не должна ненавидеть его за это, Рита? За что ты так любишь его? Я никогда не могла это понять.

– Это не он, миледи. Это судьба. Не пришёл бы он, пришли бы другие. Война всегда ломает жизни людей. А он спас меня от участи гораздо худшей, чем та, что я имею теперь. И он был добр к моей дочери. За это я буду служить ему вечно. Потому что нет ничего важнее для женщины, чем её дети.

– О, да! И к твоей дочери он тоже был добр! – фыркнула зло Ольвин.

– Это было задолго до Вас, миледи, – укоризненно покачала головой Рита. – Вам не в чем упрекнуть мою девочку. Она – моя последняя радость в этой жизни. А у Вас их целых четыре. Счастье Ваше в Ваших дочерях! Их любовь дороже всех пустых клятв мужчины, всех его мимолётных неверных признаний. Это то, что никогда не пройдёт. Это Ваше счастье и утешение.

– Проклятие это моё, а не счастье! – вздохнула Ольвин. – Если бы Мать Мира дала мне сына…

– Да простит Вас Великий Небесный за эти слова! Говорю ещё раз, миледи, отпустите всё это! Смиритесь! Будьте счастливой матерью своим дочерям! Раз уж не вышло стать счастливой женой…

– Уступить своего мужа какой-то ушастой дряни? Не бывать этому! Он только мой!

– Да откройте же глаза! – на невозмутимом лице Риты впервые промелькнули какие-то чувства. – Неужели Вы не видите?

– Что не вижу? – спросила Ольвин, недоумевая, и впрямь поглядев в сторону мужа и лэмаяри.

– Да любит он её! – выдохнула Старая волчица.

– Сегодня любит, завтра разлюбит! Она надоест ему, как все прочие. А я останусь. И тогда я заставлю его вышвырнуть эту тварь прочь из замка!

– Скорее он Вас вышвырнет! – безжалостно бросила Рита.

– Да как ты смеешь? Ты место своё знай, старуха! – вспыхнула Ольвин, но следующие слова рабыни заставили её позабыть обо всём.

– Посмотрите на них! Милорд Форсальд рядом с ней счастлив. Он одевает её как королеву, он разгуливает с ней так, как никогда с Вами не гулял, он перестал поднимать на неё руку. И я больше не запираю её комнату. Она больше не узница здесь. Милорд хотел приручить её как дикого зверя, и ему это удалось. Но и она его приручила.

Сказания Побережья 4

Долгое время Анладэль считала Риту кем-то вроде тюремщика, надзирателя. Суровая молчаливая женщина тщательно исполняла приказание своего владетеля и следила за каждым её шагом. И пленница внесла её в список своих врагов, не осознавая, что Старая волчица месяц за месяцем оберегала её не только от козней Ольвин, но и от самой Анладэль.

Ведь единственным желанием несчастной рабыни было умереть – прекратить свои страдания раз и навсегда. Её душа уже давно была мертва, оставалось только оборвать никчёмную жизнь в теле, осквернённом ненавистным врагом.

Но вот как раз это Рита сделать и не давала. И ненависть одной рабыни к другой только росла день ото дня. Хотя… может ли по-настоящему ненавидеть мёртвая душа?

Лэмаяры – народ удивительный. Сородичи Анладэль не были склонны к насилию и кровожадности.

Ещё со времён Войны Бессмертных они избегали стычек и междоусобиц. Да, их мужчины были рослыми, сильными, выносливыми и ловкими, умели обращаться с оружием. Но лишь потому, что все они становились рыбаками и охотниками.

Так было, пока на Побережье не пришли люди.

Лэмаяры первое время просто старались избегать новых назойливых соседей. Но герсвальдцы, в отличие от «детей моря» оказались воинственными и алчными до чужих земель и богатств. И миролюбивым лэмаярам пришлось научиться многому, от чего они бежали прежде – обращению с оружием, жестокости и беспощадности, умению давать отпор.

К себе «дети моря» тоже были беспощадны.

А ещё свободолюбивы до умопомрачения.

С тех пор, как первые отряды людей стали совершать набеги на поселения «детей моря», у лэмаяр появилась жестокая традиция, непреложный закон. Его свято чтили и соблюдали беспрекословно.

«Лучше умереть живым, чем жить мёртвым!»

«Дети моря» никогда не сдавались в плен. Мужчины всегда сражались до последней капли крови и чаще всего умирали в бою.

А женщины убивали себя, дабы не достаться захватчикам. Если понимали, что окружены, и шансов вырваться нет, «дочери моря» убивали себя прямо на глазах у изумлённых завоевателей. А что ещё страшнее, не только себя, но и тех, кто был им дорог. В первую очередь собственных детей.

А она… она не смогла! Не смогла исполнить заповедь своего народа. И теперь расплачивалась тем, что стала подстилкой для чужака и убийцы своих родных.

Ничего нет позорнее для лэмаяра, чем стать рабом! В невольники попадали лишь те, кто случайно выжил во время бойни, израненные так, что не могли сопротивляться, либо те, кто был захвачен неожиданно. Но даже после пленения «дети моря» не прекращали попыток свести счёты с жизнью. Потому что служить своему врагу – значит, умереть духом. И это худшее, что может произойти с лэмаяром.

А значит, убивая себя или своё дитя, ты совершаешь благо. Спасаешь от позора истинной гибели.

Но Анладэль нарушила закон своего рода. Не смогла убить себя! И горечь от понимания этого была ещё мучительнее и страшнее, чем домогательства её нынешнего хозяина.

Слабо утешало даже то, что она просто не успела…

Всё произошло так стремительно. Она просто растерялась. Всего-то и нужно было выхватить из-за пояса острый мизерикорд, да вонзить в сердце или в шею, но…

Она об этом не думала. Рядом сражался Андиаль, младший братишка, он защищал её, он пытался пробиться сквозь окружение, пытался вытащить её из бойни.

А она не могла глаз отвести от мелькавших рядом с ним ужасающих клинков. Ведь Андиаль совсем мальчишка, разве он устоит против бывалых ратников. Было очень страшно, очень страшно…

У него не вышло. Он мог бы продержаться ещё долго… И кто-то пришёл бы им на помощь – отец или её Дэриаль, и тогда…

Но там оказался Форсальд – практически разрубил брата пополам, у неё на глазах. Одним ударом. Что дальше было, Анладэль помнила смутно…

Она позабыла все непреложные законы лэмаяр. Она хотела лишь одного: успеть помочь, спасти!

Спасать было уже некого. Но это она осознала потом, оказавшись в обозе с пленниками, связанная по рукам и ногам.

Выживших лэмаяр увозили в Левент, на рынок рабов.

Город, Где Умерла Надежда.

Так его прозвали на Севере. Там умели превращать свободных людей и гордых лэмаяр в бессловесное тупое стадо, подвластное воли хозяев. Там умели ломать самых дерзких и непокорных.

Но её надежда умерла ещё до Левента, вместе с её душой.

По дороге, кажется, на вторую ночь, её выдернули из обоза с пленниками и приволокли в шатёр милорда Форсальда.

Он не отдал её надсмотрщикам Левента, он сам учил её смирению и покорности.

И в ту бесконечно долгую первую зиму, когда её лишили возможности даже просто увидеть кусочек мира за стенами крохотной комнаты, её единственным желанием стало исполнить заповедь своего народа.

Анладэль словно оказалась на дне глубокого колодца, из которого невозможно было выбраться, из которого не дотянуться было до неба, до моря. А ведь море – это жизнь любого из лэмаяр, без него она задыхалась, как выброшенная на берег рыба.

И всё о чём оставалось мечтать – это быстрая смерть. Да, когда твои единственные собеседники: тьма, одиночество и твой заклятый враг – слова: «Лучше умереть живым, чем жить мёртвым!» начинают обретать неожиданный смысл.

Сказания Побережья 5

– Слушай меня внимательно! Запоминай! Дважды повторять не стану, – с порога заявила Старая волчица. – Отныне есть будешь только то, что я лично тебе принесу. И пить тоже, разумеется. Дверь в комнату запирай изнутри, особенно на ночь! Открывай только милорду и мне! Слышишь? Никому больше! По замку одна не броди! Если вдруг кто тебе велит идти куда-то, позовёт с собой, прикажет – отправляй всех подальше! Всё ясно тебе?

– Что случилось? – Анладэль смотрела на свою надзирательницу в полнейшем недоумении.

– Ничего не случилось! И не случится. Уж я об этом позабочусь. Я ей не позволю, нет. Будь спокойна! Ишь, чего удумала! Покуда я жива, не допущу!

– Рита, я не понимаю…

– А тебе и не надо! Делай, как я велела! Больше от тебя и не надобно.

– Если уж начала, то договаривай! Я должна понимать… Должна знать, чего опасаться!

–А то ты не понимаешь! – всплеснула руками Старая волчица. – Так подумай! Ну! Кого тут можно и нужно бояться? Кто тебе зла может желать?

– Любой, – безразлично пожала плечами лэмаяри.

– Так уж любой, – хмыкнула Рита. – До чего ж ты, девка, глупа! Эх, если б только тебя дело касалось, я бы смолчала… Она тоже право имеет. Коли две бабы не поделили чего, так тут уж каждая за себя. Всё по-честному. Да и то не по совести выходит… Ты-то тут как птица в клетке – совсем одна. Что ты против неё можешь? Но она же на дитя замахнулась! Дитя погубить! О, Всеблагая Мать Мира, прости ты её! Нет, не позволю.

– Рита!

– Да что тут непонятного? Ты и прежде для миледи была, что кость поперёк горла. А теперь она и вовсе обозлилась. Только я не дам ей тебя сгубить. Потому что ты нашему милорду счастье подарила. Я хочу, чтобы он своего сына увидел. И чтобы мальчик его стал Солрунгом править, когда настанет его черед. Не должно дочерям получить власть отцовскую! У Ольвин сердце жестокое – не умеет она любить, даже девочек своих не умеет. А дети, когда без любви, как сорная трава! Ничего доброго из них не вырастет… Потому не хочу я, чтобы место милорда Форсальда однажды Аделина заняла, или вовсе чужак какой, который её в жены возьмёт. Погубят они этот замок. А ты никого не бойся! Если станешь слушать меня, то всё по-нашему будет. Родишь сына милорду, он тебя ещё пуще ценить станет. Как королева жить будешь.

– Умом ты повредилась, Рита! Я никто, – горько воскликнула Анладэль. – И сын мой будет здесь никем! Если успеет на свет родиться… Неужто миледи Ольвин и вправду избавиться от меня решила?

– Так и есть. Сама мне сказала давеча, – Рита вздохнула тяжело, села подле лэмаяри. – Берегись её, девонька! Страшное она удумала…

И Старая волчица поведала без утайки обо всем, что услышала утром от владетельной госпожи.

* * *

Если бы Аналдэль узнала о замысле Ольвин чуть раньше, когда она только появилась в замке, вести эти не напугали бы её, но скорее обрадовали. Ведь она и сама мечтала только о смерти. О возможности избавиться раз и навсегда от своей горькой участи, от позора, от ненависти, что сводила её с ума.

Все эти долгие зимние месяцы она жила где-то на грани безумия. В сердце её скопилось слишком много противоречивых чувств, и от этого невозможного соседства не было спасения. С каждым днём она всё больше ощущала, как душа её мечется в поисках спасения, но бежать от себя невозможно.

Она ненавидела Форсальда, как только можно ненавидеть того, кто отнял у тебя абсолютно всё: дом, родину, честь, семью, любовь, гордость, небо над головой. А ещё море…

И вот она – любимая дочь Старейшины, в одночасье потеряла всё. Но злой судьбе и того показалось мало. Небеса распорядились так, что Анладэль полностью зависела от виновника всех её мучений и бед.

Ох, что творилось в её сердце каждый раз, когда она была вынуждена терпеть любовь своего господина – ненавистные ласки того, кто убил её брата, разорил её дом, изнасиловал её саму! Она умирала каждую ночь.

И если бы Ольвин убила её тогда, она бы приняла это как дар Небес, как спасение от нескончаемой муки.

Но время шло…

И что-то менялось медленно, но неотвратимо. Ведь даже скалы подвластны времени. Пережитое горе сводило с ума, но становилось привычным и обыденным.

Даже к ненависти и стыду можно привыкнуть. И Анладэль постепенно привыкла к своему истязателю. Да и Форсальд стал вести себя иначе.

Нет, он по-прежнему брал её силой, не спрашивая согласия, но больше он не смел ударить её. И смотрел так, что она смущенно опускала взгляд. Он дарил ей красивые наряды, украшения и сладости.

А ещё он стал подолгу говорить с ней. Обо всём, что его тревожило, радовало или волновало. О делах военных, о хозяйственных хлопотах, о том, что зима выдалась особенно суровой, о прочих заботах, а ещё о дочерях, и даже иногда об Ольвин.

Она вначале только слушала угрюмо и отрешённо, потом научилась улыбаться или печалиться в зависимости от того, о чём шла речь, а после и сама говорила, отвечала, советовала.

И в какой-то момент Анладэль поняла, что перестала быть просто наложницей, вещью, игрушкой для утех. А ещё, к своему ужасу, она поняла, что теперь рядом с колючим чертополохом непримиримой ненависти в её сердце прорастает тонкий, пока ещё слабый росток иного чувства…

Сказания Побережья 6

Не сказать, что раннее детство маленького полукровки было таким уж тяжёлым и горестным. Он рос в достатке, не нуждался, не голодал, не воровал, не ночевал в подворотнях, как многие дети той жестокой войны. Его не пороли. И, пожалуй, даже баловали. По крайней мере, он рос не как сын рабыни.

Милорд Форсальд был искренне счастлив, когда мальчик появился на свет. Он щедро одарил Анладэль. Он не стыдился своего незаконного сына, даже был горд. Теперь никто не мог упрекнуть его в том, что он способен только дочерей плодить.

Иногда он возился с малышом, как обычно отцы со своими детьми. А ещё теперь изредка они отправлялись на берег уже втроём, и Анладэль собирала ракушки у самой кромки прибоя, с которыми так любил играть маленький Кайл.

Вдвоём с сыном лэмаяри к морю по-прежнему не пускали.

Статус Анладэль изменился с рождением ребёнка. Её называли теперь «миледи», будто она была настоящей владетельной госпожой замка. Никто теперь не следил за ней так пристально, как раньше. Но милорд, зная, что идти ей некуда, всё-таки не пренебрегал небольшой предосторожностью – он запретил выпускать своего сына из Солрунга.

Анладэль могла теперь покидать крепостные стены, словно свободная женщина, бродить по милому её сердцу морскому берегу, собирая раковины и цветные камушки, но только одна.

После, когда Кайл чуть подрос, ему разрешили гулять за пределами замка с другой детворой, но опять же, только без матери.

При всех переменах между ними, Форсальд не верил Анладэль настолько, чтобы позволить ей быть по-настоящему свободной – он справедливо опасался, что оказавшись на воле вместе с ребёнком, его наложница не устоит перед искушением сбежать.

Разумеется, её никто не принуждал работать, как иных рабынь, но от скуки Анладэль нередко помогала женщинам на кухне или пряла вместе с Ритой.

Форсальд настоял на том, чтобы лэмаяри с мальчиком присутствовали за обеденным столом вместе со всей семьёй. С тех пор трапезы проходили в угрюмом молчании, будто это были поминальные тризны. Но милорд не менял своих решений, хотя Анладэль и просила избавить её от этой почётной обязанности и не искушать понапрасну миледи Ольвин.

Со стороны могло показаться, что хозяйка замка смирилась со своей участью и так устала от собственной ненависти, что решила забыть о коварных планах. Она старалась держаться подальше от Анладэль, но иногда срывалась и начинала кричать на мальчишку или бросать гневные слова в сторону его матери. Тогда Анладэль понимала, как тяжко Ольвин укрощать свои чувства, как ярость и злость разрывают её изнутри.

Другие обитатели замка Кайла не обижали. Пожалуй, некоторые слуги даже любили смышлёного тихого мальчишку. Особенно суровая Рита и старый привратник с безобразным шрамом во всё лицо – самые жуткие и нелюдимые из всех обитателей замка, которыми пугали непослушных чад.

Но всё-таки Кайл оправдывал своё имя и был одиночкой уже тогда.

Детям слуг играть с сыном хозяина родители не позволяли, потому что, так или иначе, в нём текла знатная кровь. И они забывали о том, он лишь раб, и вообще наполовину нечисть. Дети слуг не дружили с бастардом, потому что не годились ему в приятели.

А дети рыцарей не играли с ним по той же причине, только с точностью наоборот. Их родители тоже считали, что они не подходящая для мальчика компания. Но уже потому, что полукровка и сын рабыни до них не дорос. Хоть Кайл и был сыном их предводителя, но нельзя было не заметить его «нечеловечности», закрыть глаза на то, что помимо крови благородной, по жилам мальчика струится грязная лэмаярская.

Что касается дочерей Форсальда, то Ольвин сразу им внушила, что этот мальчишка причина их бед и несчастий. Омерзительная грязная тварь, хуже какой-нибудь крысы или жабы. А ещё из-за новоявленного сыночка отец теперь перестал любить их и желал бы, чтобы девочек вовсе не было.

Детская ревность – горькая отрава! Очень быстро сестры научились ненавидеть брата-бастарда так же искренне, как их мать. Разве что младшая, Флорин, иногда снисходила до того, чтобы сказать хоть слово своему брату. Она тянулась к нему, но старшие ей, разумеется, не могли позволить такого предательства. Для трёх других девочек он был пустым местом.

Маленький Кайл искренне не понимал, за что его не любят, ему было обидно и больно, и немало слёз было пролито, а горечь в его душе жила постоянно. Но всё-таки жилось ему вполне вольготно.

Детям, которые рождены несвободными, легче привыкнуть к своей доле, чем взрослым. Они не знают иной участи. Не знают, как может быть по-другому. Лэмаяры помнят всё с самого рождения, но всё-таки запоминать это одно, а понимать – другое.

И Кайл не понимал ненависть сестёр и мачехи. Не понимал, почему его мать так горько плачет каждый день, отчего она тоскует. Сердцем чувствовал, что он тому причина, но не мог постичь эту истину. Но всегда найдутся добрые люди, готовые открыть ребёнку глаза на мир вокруг.

Постепенно и маленькому полукровке тоже разъяснили что к чему. Так он узнал, что он вовсе не гордость своего отца и не счастье своей матери, а выродок, которому среди нормальных людей не место.

Чтобы там не придумывала в своих мечтах Рита, слишком невообразимым казалось, что однажды бастард Кайл может стать хозяином Солрунга. Слишком много нашлось бы недовольных, слишком много нашлось бы тех, для кого он наследником Форсальда никогда не был.