Текст книги "Ностальгия"

Автор книги: Мюррей Бейл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 22 страниц)

Луиза стиснула его руку.

– Ты все выдумываешь!

– Кажется, твой муж на нас смотрит.

– Отдельные города вдруг ни с того ни с сего становятся центрами тяготения! – взревел русский. – Так было с Веной, Парижем, Берлином. Говорят, теперь это Нью-Йорк и Сидней.

– Сидней?

Джеральд захохотал во все горло. Гид изумленно обернулся.

– Так мне рассказывали.

– А как насчет Москвы?

– Олимпийские игры вас прославят, – подсказал Дуг.

– Москву – вряд ли. Еще не время, – тихо проговорил русский. – Думается мне, еще не время.

– Эй! – Дуг потрясенно глядел куда-то вниз, на собственное бедро. Все засмеялись.

Из его кармана сами собою выползали ключи от машины на серебряной цепочке. Небольшой, но мощный красный магнит крепился на стене на уровне пояса, демонстрируя сходство между тяготением и магнетизмом.

А затем внимание привлекло движение в другой части помещения.

В центре зала розовый вихрь пронесся по наклонной, вертикально махая рукой: это Саша съехала по самой обычной детской горке. У основания утвердилась миссис Каткарт – этакой блюстительницей порядка.

– Ну же, миссис К., ваша очередь! – крикнул было Гэрри.

Но тут вечный сателлит Кен Хофманн, поскользнувшись, схватился за ближайшего соседа, Борелли, опрокинув его вместе с Луизой, а заодно и Джеральда (у того слетели с носа очки); затесавшийся в середину Кэддок, привыкший спотыкаться на ровном месте, прикрыл ладонью фотокамеру, а вторую руку вытянул вперед, тормозя падение. Между тем беспорядочная куча-мала из пяти человек заскользила, точно во сне, к дальней стенке – по наклонному, отполированному московскому полу. Пока Хофманн, под дружный смех Саши и Вайолет (обе стояли наверху лестницы), не ухватился за нижнюю ступеньку.

Джеральд, первым поднявшись на ноги, ругался как сапожник.

Русский медведь как ни в чем не бывало неторопливо направился нахоженным путем к боковой стене и рукой в измятом рукаве ткнул в очередную иллюстрацию. Природа ленива – эта простая истина для большинства людей якобы проходит незамеченной.

– Посмотрите-ка на водопады, – предложил он, когда остальные наконец-то вернулись на прежнее место. Фотографии семи гигантских водопадов и впрямь были хороши. – А течение реки – любой реки мира! Реки естественным образом текут туда, куда могут, без всякой суеты.

Борелли просто-таки фонтанировал интересом. На взгляд Филипа Норта, гид доказывал очевидное. И он, и большинство остальных постепенно отдрейфовали прочь.

– «Закон природы, – процитировал русский, – состоит в том, чтобы затрачивать как можно меньше усилий, по возможности избегая неудобств». Природа не борется.

Наглядная тому иллюстрация – линия провисания самой обыкновенной бельевой веревки. Одна такая крепилась у стены; остальные даже взгляда на ней не задержали. Остались лишь Борелли с Луизой и Шейла. Гид отступил на шаг, любуясь произведенным эффектом.

– Как видите, веревка достигла состояния равновесия по отношению к тяготению. То, что мы называем принципом наименьшего действия. – Гид восхищенно покачал головой.

– Это прямо про меня, – выдохнул Борелли.

– Это почти поэзия, – согласился русский.

Луиза оглянулась на Шейлу – и закатила глаза. Повернувшись к ней, Борелли взял в руки Луизино ожерелье. И – разжал пальцы.

– Принцип тяготения – он везде.

– Это и ребенку понятно.

– Но прежде мы о нем толком не задумывались, верно?

– То же самое о чем угодно сказать можно, – пожала плечами Луиза.

Коренастый русский между тем деловито стягивал с себя пиджак и рубашку. Обнажив волосатую грудь, он помедлил, дожидаясь возвращения остальных. Шея загрубелая, обветренная… гид внезапно показался едва ли не стариком. Живот его исчертили шрамы от пуль и шрапнели.

– Мы говорили о том, что природа ленива по сути своей: про линию наименьшего сопротивления.

Широкое, унылое лицо; плохо выбритые складки. Горизонтально вытянув руки, он подбородком указал на полоски бледной кожи подмышек – а затем руки его словно сами собою упали, влекомые к земле тяготением.

Вот и грудь у него обвисла.

– Я уже не молод, – посетовал он.

– А я могу двадцатицентовые монетки под грудью удержать, – игриво похвасталась Саша Норту. – Кажется, таков критерий. Как бы то ни было, этот музей мне не по душе.

– Ш-ш, помолчи – и узнаешь что-то новое.

Тяготение подточило щеки гида, оттянув их к земле, заодно со складками кожи под подбородком, подпустило воздуху в веки: линия наименьшего сопротивления! Гид вновь надел рубашку. Кое-кто из туристов непроизвольно хмурился, пощипывая себя за подбородок.

– «Чтобы вещь стала интересной, надо просто смотреть на нее достаточно долго», [141]141
  Автор цитаты – французский романист Гюстав Флобер (1821–1880).


[Закрыть]– процитировал русский.

Вспомнив о своих прямых обязанностях, гид внезапно упомянул про галстуки (хотя сам галстука не носил). Ведь поведение их напрямую зависит от тяготения. И он указал на галстук Джеральда.

– Практически абсолютно, – кивнул Борелли.

– Ха-ха! – захохотал Гэрри.

– По-моему, он «с приветом», – шепнула Саша. – Какая, в сущности, разница! Милый, пойдем-ка отсюда.

Русские, они зачастую такие меланхолики.

– Не суетись и слушай, – одернул ее Норт. – И хватит вертеться!

– Это становится интересным, – кивнул Джеральд. – Многое из того, что он говорит, мы просто-напросто упустили. Совершенно неожиданная точка зрения.

Реконструкции: бурый валун на вершине холма из папье-маше, а ближе к середине зала – превосходный макет башни для испытаний ядерного заряда. Однако и это, и все прочее разом затмила виселица, что выжидательно чернела в нескольких шагах справа.

– История и тяготение.

– Ух ты!

Кто это сказал? Гэрри Атлас.

С первого взгляда было ясно: это не модель и не реконструкция. Деревянные ступеньки истерты. Джеральд пошарил под люком, заглянул в черный проем, сквозь который, брыкаясь, проваливаешься в вечность. То и дело наталкиваясь на согруппников, Кэддок выбирал подходящий ракурс для фотографии. Многим ли доводилось в жизни увидеть своими глазами настоящую виселицу? Для вящего эффекта Кэддок попросил, чтобы кто-нибудь поднялся на помост.

– Я могу! – вызвался Гэрри. Он картинно вывалил язык и закатил глаза.

– На вашем месте я бы не стал этого делать, – посоветовал Хофманн.

Гид не спускал с них глаз.

– Вы такие же, как американцы и канадцы. Вы мало знаете. В сущности, ничего.

– Иногда мы бываем шумны и крикливы, – подал голос Норт.

– А порою кажемся старомодными, – согласился Борелли.

– А у вас в Советском Союзе до сих пор применяется смертная казнь? – громко осведомился Хофманн, вновь возвращаясь к теме России.

– Ну, право! – совсем расстроилась Саша. – Это так ужасно!

– А где же наша Анна? – осведомилась миссис Каткарт. Тяжело дыша и балансируя локтями, она карабкалась вверх по наклонной плоскости.

– Так это ж Россия, верно? – ухмыльнулся Гэрри.

– Заткнись! – рявкнула Вайолет.

– Нам всем стоит его послушать, – кивнул Джеральд. – Ничего дурного в том нет.

В Центре, по-видимому, отлично понимали, какое впечатление производит виселица. Следующий небольшой раздел был посвящен спорту.

– Вы, конечно же, понимаете, что большинство видов спорта – это забавы с тяготением. Хотелось бы остановить ваше внимание на играх с мячом – и на гимнастике в частности. Истинный мастер – это просто-напросто тот, кто лучше прочих умеет нейтрализовать тяготение.

И гад принялся рассказывать о разнообразных способах «победить тяготение». Конечно же, почетное место отводилось бюсту Игоря Сикорского [142]142
  Игорь Иванович Сикорский (1889–1972) – российский и американский ученый-авиаконструктор. Создатель первого в мире серийного вертолета (США, 1940 год).


[Закрыть]и двум громадным серым лопастям с одного из его вертолетов. Неизменный спутник и фотопортреты первых советских космонавтов туристов не заинтересовали, что само по себе занятно; впрочем, Кэддок заявил, что даты приведены неправильные. Напротив, смутно знакомый рычаг с обрывком провода, помещенный под стекло, приковал к себе всеобщее внимание. Австралийцы вопросительно обернулись к гиду.

– Ха! Это ручной тормоз от «Москвича».

Борелли, в силу непонятной причины, зашелся смехом. Но тут же извинился.

– Прошу прощения. Просто очень неожиданно вышло.

Русский подозрительно воззрился на него. Но было видно, что Борелли и впрямь наслаждается от души: узнает что-то новое.

По-своему интригующе смотрелись: подборка подъемных насосов; изысканно-элегантный перегонный куб: устрашающий желудочный зонд; пассажирский лифт в стиле модерн одной из роскошных старинных петербургских гостиниц (все торжественно его «опробовали»: вошли внутрь и прильнули к стеклу – до тех пор, пока Атлас не начал называть воображаемые этажи, словно в «Майер Эмпориум» [143]143
  «Майер» – крупнейшая сеть универмагов в Австралии, основателем которой стал Сидни Майер в 1900 году; в 1911 году Майер открыл свой третий универмаг, «Майер Эмпориум», в городе Мельбурне.


[Закрыть]). В России Гэрри Атлас шутил больше обычного, словно бы демонстрируя собственную независимость. А еще здесь выставлялось изгвазданное трико воздушного гимнаста.

Все эти экспонаты иллюстрировали попытки человека бросить вызов закону всемирного тяготения – более или менее успешные.

С потолка свисал татлинский [144]144
  Владимир Евграфович Татлин (1885–1953) – русский и советский живописец, график и художник театра. Мастер романтического дизайна, новатор. Спроектировал безмоторный, типа планера, «птицекрылый» аппарат для полетов человека с помощью собственной мускульной силы («Летатлин»). В воздух планер так и не поднялся.


[Закрыть]восстановленный планер; ряды парашютов (экскурс в историю) пошевеливались под ветерком, точно анемоны. До чего же приятно пройтись среди шелковистых шнуров под полупрозрачным куполом! Постепенно о виселице все и думать забыли.

Саша склонилась к плечу Норта.

Гид между тем шарил в карманах, приговаривая:

– Только вчера пришло.

Туристы ждали; экскурсовод забормотал что-то по-русски. Вечная проблема с музейными гидами: никогда не знаешь, не часть ли это тщательно отрепетированного спектакля. Ибо, обнаружив наконец каблограмму, он картинно отодвинул ее от глаз на расстояние вытянутой руки.

– Кто читает по-английски?

– Вайолет, – указала Саша. – Она актриса. Смотри читай хорошо поставленным голосом, милая.

«ТЯГОТЕНИЕ [прочла она]

Палмейра-дос-Индиос, Бразилия, 9 июня, агентство Рейтер».

Вайолет откашлялась.

«Согласно сообщениям в прессе, мэр северо-восточного бразильского городка отказался от намерения отменить закон всемирного тяготения большинством голосов в городском совете. Мэр Минерво Пиментель остался им крайне недоволен после того, как инженеры-градостроители сообщили, будто закон не позволяет установить водяной резервуар на главной площади города, поверхность которой носит наклонный характер.

Мэр обратился к лидеру большинства Хайме Гимареасу с просьбой призвать членов совета отменить закон. Однако ему посоветовали оставить все как есть.

– Мы не можем быть уверены, муниципальный ли это закон, или государственный, или, чего доброго, федеральный, – возразил Гимареас. – Лучше не вмешиваться в это дело, чтобы не создавать лишних проблем, – добавил он».

И Вайолет вернула каблограмму гиду.

– Да, в Латинской Америке мы побывали, – сообщил ему Кэддок, перекрывая общий гам и гомерический хохот.

Гэрри так энергично хлопал себя по ляжкам, что поскользнулся и упал – как был, с сигаретой в зубах.

– Весьма интересная страна. А на экваторе мы…

Русский кивал, особо не вслушиваясь. Здесь, на этом скользком участке пола, даже ему приходилось осторожничать.

Медленно подняв руку для удержания равновесия, он возгласил, перекрикивая Кэддока:

– Механизмы, созданные в свете тяготения. Здесь представлены гидрометр и гравитометр…

Кое-кто – такие, как старина Дуг, и Шейла, и Гвен Кэддок, – послушно сощурились, изображая сосредоточенный интерес. Но ведь стоит кому-то одному разулыбаться – и смеха уже не унять. Впечатление от телеграммы так и не развеялось – и не развеется с годами; а тут еще угол наклона пола – ни дать ни взять парк развлечений! Вцепившись в брючный пояс Норта, Саша неудержимо хихикала.

Вот – капельницы (всех размеров); а дальше туристы проскользили мимо деревенского трибометра, даже не обратив внимания на хитроумную систему из промасленных храповых механизмов, листовой рессоры от немецкого армейского грузовика и балластных барабанов с гравием, подвешенных на истертых проводах, – и все это крепилось к циферблату будильника. В углу притулились примитивная двухколесная тележка – а здесь-то тяготение при чем? – и коллекция птичьих чучел, до поры до времени отодвинутая в сторону.

– Думается мне, вся эта несуразица так их завораживает, потому что жизнь у бедолаг совершенно бесцветная, – четким голосом произнесла Вайолет.

– Знаете, Вайолет, я, пожалуй, с вами соглашусь, – отозвалась Гвен, крепко держась за Кэддока.

Однако ж мрачная сосредоточенность в лице гида повлияла на туристов отрезвляюще. Эта его гигантская, изнуренная голова; эта его невыразимая печаль… Кроме того, это ж его работа. Теперь группа стояла в самом углу зала.

– Центр ставит себе целью показать тяготение со всех сторон, – подвел итог гид. – Вся история человечества состоит из смертельно-серьезных ситуаций, нанизанных одна на другую, словно бусины в ожерелье. – Он вымученно улыбнулся собственному сравнению. – А тяготение – это и есть нить. Тяготение можно наблюдать и на национальном, и на личном уровнях. Однако ж мы держимся. Держимся на плаву.

«Смертельно-серьезные ситуации» были проиллюстрированы несколько буквально – фотографиями военных кладбищ. Те, что на французской земле, в Вердене, напоминали свежепосаженные, геометрически правильные виноградники: символ порядка, пришедшего на смену хаосу; дескать, не зря мы воевали. Какой контраст с суровой простотой курганов – как бурый снег с блокады Ленинграда.

Катастрофы глобального масштаба иллюстрировали вышеупомянутый «национальный уровень»: последствия землетрясений, извержений вулкана, авиакатастроф; изможденные жертвы голода и африканских эпидемий. И наконец, «личный уровень» – фотографии вытянутых, удрученных лиц, подпирающей подбородок руки; рыдающие вдовы; и наконец – многократно увеличенный снимок молодой девушки, бросающейся с моста вниз: рот открыт, руки широко разведены.

– Это мост Брюнеля в Бристоле, – нарушил молчание Джеральд. И обернулся к Филипу Норту: – Помнишь, мы его видели! Один из самых замечательных мостов в Англии.

А помните – морской прилив; Бристольский зоопарк; холодный колбасный рулет к вечернему чаю?

– Люди порою ведут себя совершенно ужасно! – Шейла закусила губу. – Просто не знаю…

Обняв ее за плечи, Луиза увела Шейлу от фотографий.

– Не бери в голову. Я всегда себе говорю, что такое случается с кем-то другим, не с нами. Мы читаем газеты – и никого из пострадавших лично не знаем.

– Да, наверное.

– Мы выдвигаем вот какую теорию, – проскрежетал русский. – Мы видим сны того ради, чтобы вырваться из-под власти тяготения. В любом сне тяготение оказывается несостоятельным. Без такой отдушины гнет оказался бы непосильным. Я вот сплю плохо, – добавил он до странности доверительно.

– Должно быть, это ужасно, – пробормотала Саша, всегда готовая посочувствовать.

– Ах, не спать из-за такой ерунды – оно того не стоит! – неожиданно воскликнула Луиза. Муж ее рассмеялся резким смехом; все даже заоборачивались.

– Оставили бы вы ее в покое, – пристально глядя на него, посоветовал Борелли.

По всей видимости, такого рода вспышки в музее случались нередко: как побочный продукт мрачноватой атмосферы, и прицельного воздействия экспонатов, и утомительно-наклонного пола. Гид просто-напросто направился к предпоследнему экспонату, обязательному советскому графику, изображающему движение капитализма по нисходящей. Здесь фигурировали разнообразные экономические показатели. Гид уже приготовился было пояснять диаграмму – и вдруг резко остановился и вытянул шею.

– Кто из вас?..

Гэрри Атлас подошел поближе; вот смеяться ему явно не стоило.

– Кто-то тут написал: «Внизу-под-экватором». И маленькую карту Австралии пририсовал.

– Урррааа! – завопила Саша. Норт ткнул ее локтем.

Гэрри вновь обернулся к стене.

– Этот «кто-то» поработал на совесть. Вот – «Долой тяготение» и… «Долой коммунизм».

Смех нервно завибрировал – и оборвался.

Русский пепелил взглядом группу.

– Кто из вас?..

– Да право, бросьте. Не заморачивайтесь.

– Что он говорит?

– Вы все – оттуда…

– Да он, оказывается, по-английски очень даже читает, – объявила Вайолет. – Ежели захочет.

– Не вижу тут ровным счетом ничего дурного, – возвестила Гвен. – Это – свобода слова. Там, откуда мы приехали, свобода слова – это норма жизни.

– Не говорите лишнего, – предостерег Хофманн. – Все заткнитесь немедленно.

– Послушайте, – Гэрри развернулся к русскому, – мы этого не делали, ясно?

– Кого-то из вас не хватает.

Все заозирались по сторонам – все глаза обратились к Дугу.

– Эй, минуточку! – рассмеялся Дуг. – Она к выходу направилась. Как бы то ни было, ей бы и в голову не пришло… – Он снова сконфуженно рассмеялся, глядя на русского. – Вы моей жены просто не знаете.

– Надпись сделана шариковой ручкой, – сообщил Джеральд.

– Это неважно, – отмахнулся Борелли. – К сожалению, такое на каждом шагу случается.

С делано-беззаботным видом он принялся размахивать тростью, словно клюшкой для гольфа, – и едва не упал.

– Введите эти граффити в состав коллекции, вот и все. Чего страшного-то?

– Я сообщу куда следует, – заверил русский.

Теперь уже никто не испытывал к нему ни малейшего сочувствия. Проворно метнувшись вправо – при всей своей медвежьей неуклюжести! – гид помешал Кэддоку сфотографировать оскверненный угол. И, не двигаясь с места, указал на дверь.

Вот так вышло, что никто не заметил последнего экспоната: неуклюжую попытку русских закончить экскурсию на веселой ноте. Над бутафорской дверью наклонно повисало ведро: старая шутка немого кино (а еще там в люк вечно кто-нибудь проваливался); шутка, всецело зависящая от закона тяготения. Никто не заметил ведра. А ведь, по всей вероятности, туристам бы оно понравилось. Развеяло бы напряженность. Гид, похоже, про него вспомнил. Полуобернулся, точно запрограммированный автомат, но прошел дальше, не говоря ни слова.

– Странные они люди, – сетовал Хофманн. – Со всей определенностью параноики.

– Да треклятые граффити еще никому не повредили, – кивнул Гэрри.

Туристы осторожно поднимались по узкому уклону. Русский замыкал шествие.

Миссис Каткарт сидела у входа, наблюдая, как Анна вяжет. Она даже глаз не подняла.

– Тьфу, пропасть! – выругался Дуг, поддергивая брюки. – Дурацкое место, одно слово. А нам надо бы ухо востро держать.

– Снаружи все еще сущее пекло, – сообщила миссис Каткарт. – Мы с Анной тут так и сидели.

Шейла поинтересовалась у гида, нельзя ли купить в Центре открытку-другую. Тот не ответил ни словом.

– Пойдемте же, – предложило сразу несколько голосов. – Ну же, скорее!

Туристы толкнули дверь. На пороге Гэрри оглянулся через плечо:

– Эй, а где ж наш весельчак и оптимист?

– Доносить небось побежал.

– Нас теперь, чего доброго, всех расстреляют.

– Да скорее его, чем нас.

Анна собрала вязанье.

Если держаться всем вместе, то ничего плохого не случится. Во всяком случае, так казалось. Живым тому свидетельством туристы всем скопом вывалились на свежий воздух и постояли немного у дверей, беззаботно щурясь на солнце.

Кашляя и картинно хлопая себя по груди, Гэрри ненадолго привлек всеобщее внимание к русским сигаретам: попробовать их – это же часть заморского опыта! Уже вернувшись домой, прежде чем рассказать о кремлевских диковинах или даже о Центре тяготения, он обронит ненароком: «Русские сигареты не пробовали?.. Госссподи! Вот в Москве…»

За столом напротив устроилась их гид; на ситце вышит месяц.

– Не обращайте на него внимания, – посоветовала Саша. – Мы все втайне надеемся, что он задохнется от дыма.

Улыбаясь и кивая, Анна утерла губы платком.

Туристы поклевывали розовую осетрину. Запивая душистым белым вином.

– Как мало в ночи огней, – заметила Саша, и все разом обернулись к окну – проверить. – Снаружи темно – хоть глаз выколи.

– В сравнении с Европой и Нью-Йорком огней действительно маю.

– Даже в Африке, по-моему, света было больше, – настаивала Шейла. – Помните?

– Сдается мне, здесь ночью из домов выходить запрещено.

– Луиза, вечно ты преувеличиваешь, – упрекнула Саша.

К ним присоединился Хофманн, блестя очками.

– Нет-нет, в кои-то веки она права. Мы в России, не забывайте.

Дантист внезапно закашлялся и проворно принялся ковырять в задних зубах: не иначе рыбная кость застряла.

Тут и там за столом прибегали к новым сравнениям.

– Боже, сколько же чепухи мы несем! – Борелли повернулся к Филипу Норту. – Все ждут, что вы подадите добрый пример, а вы и словечка не вымолвите!

Норт многозначительно воздел палец.

– С этим кольцом в носу я чувствую себя несколько скованно.

– Мы заметили. Должно быть, это ужасно – дышать-то трудно?

Саша, которая до сих пор внимательно слушала Вайолет, стремительно развернулась.

– Ну, спасибочки вам большое! – И девушка встряхнула головой и уставилась куда-то вдаль – похоже, замечание ей польстило. На глазах у Борелли с Луизой она прильнула к Норту и зашептала: – Я ведь тебя не сковываю, нет?

Джеральд между тем разговорился с Хофманном.

– Любопытно будет побывать в Кремле; просто дождаться не могу.

– Пятнадцатый век, – напомнил Кэддок.

Фрагменты, сравнения; смутные воспоминания заезжих путешественников.

Джеральд засомневался; пошел на попятный.

– Что можно увидеть за два дня? Россия слишком велика. Но даже если бы и нет…

– Хоть что-то всяко лучше, чем ничего. Я всегда так считал.

– Я в этом не уверен, – возразил Джеральд.

– Да на вас никогда не угодишь, – обернулась к нему Гвен. – Вы так негативно настроены. А что вам вообще нравится?

Покраснев до ушей, Джеральд уставился в тарелку. Ближе к концу поездки согруппники привыкли резать правду-матку.

– Вот это – гостиница, где Временное правительство впервые собралось в тысяча девятьсот семнадцатом году, [145]145
  Так у автора.


[Закрыть]– сообщила Анна. – Красная площадь – сразу за нами.

Вайолет резко крутнулась на месте, улыбнулась, не разжимая губ:

– Вы нас никогда не расспрашиваете о нашей собственной стране. Вам неинтересно?

– Ну что вы! Но вы мне сами рассказывали. Кроме того, у меня ваши паспорта.

И гид улыбнулась.

– Им неинтересно. – Хофманн покачал головой. – Так и зарубите себе на носу.

Анна с достоинством оправила юбку.

– Мы не путешествуем столько, сколько вы.

– Потому что не можете. – Это снова Хофманн.

– Анна, я бы такого не выдержала. – Вайолет нервно прикурила. – Я бы просто рехнулась.

– А почему вы не можете путешествовать? – не отступался Хофманн. – Расскажите-ка нам все как есть.

– Не груби! – одернула его Луиза. – Оставь ее в покое.

– У нас нет в том необходимости, – отозвалась Анна. – Ох, хотелось бы мне в один прекрасный день съездить в Египет.

– В Египет? – взвыл Гэрри.

Анна по-прежнему улыбалась.

– Вы вольны путешествовать всю свою жизнь, но в финале все равно ждет смерть. Вы так не считаете?

Остальные жадно слушали, подавшись вперед. Анна обернулась и сказала что-то по-русски официанту.

– Вечно она этак мило улыбается, – пробурчала Вайолет.

– Да ладно, Анна – тетка что надо!

– Вообще-то мы, между прочим, в отпуске, – напомнила миссис Каткарт. – Мы – у них в гостях, в чужой стране.

Похоже, один только Борелли задумался над словами Анны. Потеребил пальцем губу, оглянулся на Хофманна.

– Мы родом из страны, где нет ничего – или, во всяком случае, пока ничего – существенного. Порою мы кажемся совершенно бессердечными. Не знаю почему. Иногда мы просто не знаем, как правильно. – Все заулыбались, ободряя Анну. – Еще до того, как отправиться в путешествие, мы уже блуждаем по кругу. Мы так мало понимаем. Я бы даже сказала, мы мало во что верим. В душах у нас – пустота. Думается, нам даже любить трудно. А когда мы разъезжаем по миру, мы требуем простоты даже от путаницы – все так запутанно, не правда ли? Не знаю, с какой стати нам так нужны простые ответы, но – зачем-то нужны. Мы ждем однозначности. В определенном смысле вы в своей стране – счастливцы. – Видя, что все взгляды обращены на нее, Луиза медленно залилась краской. – По крайней мере, мне так кажется.

Хофманн, сидящий на некотором расстоянии от жены, издевательски фыркнул.

– Речь! Речь! – грянул Гэрри – уменьшая тем самым дробление.

Каткарты уставились в тарелки, затем торжественно возвели глаза вверх, на карниз.

– Мы – странная публика, – признал Норт и внезапно расхохотался.

Луиза кусала губы; Борелли коснулся ее плеча.

Джеральда все это словно не касалось; он глядел сквозь темное окно в никуда, пытаясь настроиться на позитив. В дальнем конце стола Норт наклонился к Саше, чтобы лучше слышать.

Неопределенность возрастала: австралийцы стояли в очереди перед гробницей Ленина. Самого Мавзолея, возведенного выше по склону, они пока что не видели. Перед ними монолитной волной вздымалась мощеная Красная площадь – и, потемнев на жаре, словно бы откатывалась назад. Очередь длиной в несколько верст продвигалась вперед медленно, словно волоком: неизбежные издержки туризма.

Австралийцы оказались зажаты между говорливой делегацией переплетчиков из Киева и кланом имбирно-румяных шотландских плясунов – в килтах, с красными коленками, все как полагается (якобы большие поклонники балета). С Джеральдом у края, группа отбрасывала совершенно японские тени – источник праздного интереса. Все, кроме Анны, преисполнились некоторой задумчивости. Разговаривали мало. Все уже стояли на открытом пространстве, в пределах видимости Мавзолея. Нарастало ощущение утраты; казалось, время и пространство утекают промеж пальцев. Если не считать бесконечной очереди, Красная площадь была пуста. И представьте себе: откуда-то доносились необъяснимые призывные ноты тех самых, раздолбанных труб – словно напоминание. Что за бессмыслица! Задержать мгновение непросто; и однако ж и время, и окрестные массивные объекты медленно перетекали из одной точки в другую. Просачиваясь сквозь тела.

Время от времени – словно кто-то за ниточку дернул – дебелая или кривоногая статичная фигура, обычно преклонных лет, вываливалась из очереди налево или направо – в падении по четкой дуге; ее сей же миг обступят и обсядут ближайшие родственники или друзья – и несут пострадавшего в тень. Миссис Каткарт поинтересовалась вслух, не недоедают ли они, часом, бедолаги.

На возвышении, зажатые древними потемневшими стенами, в каждом конце Красной площади, выпячивалось по православной церкви. Площадь была так обширна, что оставалась неизменно пустынной: ну как, скажите на милость, ее возможно заполнить? В церковной оконечности она сочилась воздухом – и людьми; а еще там земля резко шла под уклон от приблизительного центра. Сюда-то и втиснули приземистый Мавзолей – на протяженной стороне, напротив Кремлевской стены. Теперь до входа оставалось менее пятидесяти шагов. Вайолет расстегнула несколько пуговиц – и стояла с закрытыми глазами, наслаждаясь солнцем.

Памятуя о своих обязанностях, Анна отвернулась от клюющих носом переплетчиков и, наставительно подняв палец, перечислила следующие пункты.

Мавзолей:

а) построен из красного гранита;

б) пуле– и бомбонепробиваем;

в) единственный сохранившийся в Советском Союзе образец чистого конструктивизма;

г) более семи миллионов благоговейных посетителей в…

Что-то привлекло их внимание.

– Эге-гей! – замахала рукой миссис Каткарт. – Прошу прошения, Анна, – извинилась она. И по-матерински подтолкнула Гэрри локтем. – Мы здесь, здесь! – скажите же им.

К ним под палящими лучами брели Кэддоки: Леон поддерживал Гвен под руку и чуть наклонялся вперед, точно поспешал навстречу ветру. Торопилась и Гвен, лихорадочно оглядывая очередь. Обвешанный кожаными футлярами с оборудованием – вроде прокопченных трофеев на дикарских ожерельях, – Кэддок выглядел весьма импозантно: этакая ультрасовременная, исполненная благодушия фигура. То, что Гвен кусает губы, он, конечно же, никак не мог видеть. Вот черты лица ее облегченно разгладились; вся группа заулыбалась.

– Еще немного – и корабль бы без вас ушел, – приветственно рявкнул Дуг.

Кэддок немедленно принялся рассказывать всем о том, как ушел фотографировать партийную машину – она размещалась в самом протяженном здании восточного блока, «на улице Кузнецкой, в двух шагах отсюда». Машина совершенно грандиозная, на несколько кварталов; но то же название применимо и к ее мельчайшей и словно бы пустячной детали.

В глазах австралийцев, простоявших несколько часов в очереди, Красная площадь обретала все более обыденный вид, точно спина и плечи впередистоящего человека. Так что группа восприняла историю Кэддока с интересом, прямо скажем, несоразмерным. Даже скотты, и те заслушались.

Да-да, достопримечательность эта не из главных, туда скорее туристы восточного блока паломничают в обязательном порядке, рассказывал Кэддок; но побывать там стоит, и стоит ради этого ехать в такую даль. Сквозь прозрачные стены стеклянной мегаструктуры машина видна и с улицы. Но внутри – куда интереснее. Для посетителей установлены параллельные мостки – можно наблюдать режим работы с близкого расстояния. Машина состоит главным образом из негнущихся бордовых труб и барабанных механизмов, подключенных к вибрирующим линиям подачи. Барабаны вращаются, и цепная реакция передается дальше по линии. Храповые и зубчатые колеса, подсоединенные к шкивам и неспешным S-образным блокам – энергичные колена, точно в паровом двигателе, – приводили в движение разные части машины во всех направлениях и однако ж каким-то образом не позволяли распасться единому целому; массивные маховики-регуляторы сглаживали все противоречия и мельчайшие несоответствия. Раскачивающаяся ходовая часть с ее запутанными стандартами и коллекторами смазки удерживала машину в равновесии; движения вбок активировались и однако ж сводились к минимуму резиновыми шатунами и торсионами, подсоединенными к контрольным датчикам. Машина бесперебойно работала вот уже многие годы. Инспектор по техническому обслуживанию, фанатик с канистрой для масла, уверял, что многие десятилетия. Звали его, сообщил Кэддок, Аксельродом.

– А вы знаете, который именно? – полюбопытствовал Норт. Все заулыбались.

– Что? – Кэддок терпеть не мог, когда его перебивают.

– Небось шум там стоит – не приведи боже! – встрял кто-то из шотландцев.

– По правде сказать, там довольно тихо. Так сразу и не скажешь, а работает ли машина вообще. Я под сильным впечатлением.

Гвен покивала.

В большой степени это – машина слов.

– И ют еще что любопытно, – попытался продолжить Кэддок, – на выходе машина воспроизводит копии себя самой. Это просто нечто вроде транзисторов. Длиной в дюйм или около того – от целой-то машины.

Насмешливые аплодисменты и вопли буйных шотландцев были тут же пресечены охранниками в серых шинелях. А еще они указали на Вайолет: ей пришлось застегнуться на все пуговицы. Фотоаппараты допускались, но – погодите-ка, эй, минуточку! – у Дуга конфисковали бинокль. Туристы наконец-то вступили в гробницу Ленина.

Цепляясь за гранитные стены, Хофманн и Каткарты уже спустились на несколько ступенек, когда позади возникла какая-то свалка. Кто-то кричал, кто-то ругался по-английски. Один из шотландцев, коренастый здоровяк, сцепился с охраной. Даже шляпу и солнцезащитные очки на пол выронил.