Текст книги "Во власти обмана (ЛП)"

Автор книги: Моника Корвин

Соавторы: Джей Эл Бек
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

Глава 11

СИЛЛА

Каждая часть моего тела, от лица до ребер, ноет. Охранники, разозленные тем, что я не пошла покорно, были не особо нежны, когда вытаскивали меня из постели. Прятаться под одеялом, слабая защита от тяжелых кулаков и ботинок со стальными носками.

И вот я здесь, в синяках, предлагаемая как приз, как жертва дракону. Дракону с друзьями-драконами, которые проглотили бы нас всех в мгновение ока.

Я отвожу взгляд от того места, где он возится, несомненно, пытаясь освободить вторую руку из пластиковых стяжек. Не вижу смысла, но, опять же, я уже давно, просто смирилась и принимаю удар.

Тихо, чтобы он не заметил движения, я проверяю дверную ручку. Эти ублюдки, конечно же, заперли меня, да?

Мало того, что они унизили меня, когда сорвали с меня одежду, когда били кулаками и ногами, чтобы сломить волю. Им нужно было дать понять, что я не более чем собственность для обмена.

Комната, кажется холоднее, чем раньше, или это отступает адреналин после избиения.

Я рискую взглянуть на него и замираю. Он смотрит на меня.

Он злится, но не думаю, что он причинит мне вред. По крайней мере, серьезный.

– Тебе тоже холодно?

Его глаза сужаются до щелок, и он снова дергает рукой. Единственный способ выбраться, если он что-то сломает. Я недостаточно знаю о нем, чтобы понять, рабочая ли это рука.

Я не свожу с него глаз и сползаю на пол, садясь на холодный бетон. Это держит меня вне пределов досягаемости. В любую минуту он поймет, что может маневрировать достаточно, чтобы схватить стул или стол в центре комнаты. Если он использует их против меня, мне нечем будет защищаться. Может быть, он сможет придумать, как срезать стяжку с другой руки, и тогда я действительно попаду в беду.

– Эй! – кричит он, и я вздрагиваю. Но он смотрит не на меня. Он кричит, глядя в углы комнаты, выискивая объектив камеры. – Я не соглашался на твои условия. Убери её отсюда.

Я обхватываю себя руками и стараюсь стать меньше, незначительнее. Если меня здесь нет, я не могу стать мишенью его ярости или чьей-то еще.

– Я еще не закончил говорить с тобой, Артур! – снова орет он.

Он пугает меня до усрачки, когда просто говорит, но когда орет, кричит, он становится устрашающим. Словно он в секунде от того, чтобы оторвать кому-то голову. Знаю лишь одно: не хочу, чтобы этим кем-то стала я.

Я чувствую, что он снова смотрит на меня, когда через несколько минут никто не входит. Я поднимаю взгляд, положив подбородок на колени.

– Прости за это. Я не знаю, когда они вернутся за мной… или за тобой, если уж на то пошло.

– Чего они сейчас хотят? Чего хочет он? – Его голос – сплошной гравий, и я сглатываю от того, как этот звук прокатывает по мне.

Я пожимаю плечами и наблюдаю за ним в полумраке. С тех пор как его привели, в комнате почти темно. Теперь, когда немного света отбрасывает тени на его тело, я могу хорошенько его рассмотреть.

– Почему ты так спокоен? – Это мучило меня несколько дней. Почему он не волнуется, что застрял здесь, что может здесь умереть?

– Кто сказал, что я спокоен?

– Ты выглядишь спокойным. – Я указываю на его тело. – Словно просто зависаешь в ожидании чего-то. Я знаю, они накачивают тебя, черт знает, какими наркотиками. Я вижу, что у тебя сейчас эрекция, так почему ты не лезешь на стены от желания получить разрядку?

Когда меня накачивают наркотиками для очередного эксперимента, который им вздумается провести, я абсолютно бессильна. На меня действует всё: от веществ, превращающих меня в ходячий труп, до тех, от которых кажется, что я умру, если прямо сейчас не почувствую кого-то внутри себя. И, конечно же, во время этих опытов всегда находился охранник или лаборант, готовый «помочь» со всеми проблемами, которые у меня могли возникнуть.

Я внимательно слежу за ним, выискивая те же признаки, что проявляются у меня под воздействием, но он по-прежнему пугающе спокоен. Как кобра, свернувшаяся кольцами и готовая нанести удар в ту же секунду, как кто-то подойдет достаточно близко. Может, в этом всё дело. Он ждет, пока кто-то нарушит его периметр. Поддастся его угрозе.

Его глаза снова сужаются, глядя на меня, и я отвожу взгляд. Я не собираюсь быть мышкой-добровольцем для его следующего обеда. Сейчас он не может дотянуться до меня, но это лишь вопрос времени, прежде чем один из охранников войдет, чтобы втолкнуть меня в его объятия.

Я обвожу взглядом комнату, от двери к нему и обратно к двери. Здесь нет ничего, что я могла бы использовать для защиты. Ничего, чтобы сбежать. Господи, я ведь в нижнем белье. Как только я выйду отсюда, я стану мишенью для остальных. Охранники любят играть со мной, и отец никогда не мешал им использовать меня так, как им хочется.

– Что ты ищешь? – Его голос застает меня врасплох, и я еще сильнее сжимаюсь в комок.

Я не смотрю на него, отвечая, в надежде не спровоцировать:

– Я ничего не ищу. Я просто сижу здесь, надеясь, что кто-нибудь скоро заберет меня отсюда.

– Наигралась, да? Ты днями с удовольствием приходила сюда, чтобы «помочь» мне. Почему теперь ты не в настроении? Потому что это по приказу твоего отца, а не по твоему собственному желанию? Ты понимаешь, насколько это извращенно? Ты боишься меня только тогда, когда отец приказывает тебе играть в девицу в беде? Это то, что ты делаешь сейчас? Играешь роль, чтобы я клюнул и принял тебя как его извращенную форму оплаты?

Я вжимаюсь в угол, отодвигаясь ближе к двери, даже если не могу выйти.

– Я не понимаю, о чем ты. Я никогда не хотела всего этого.

– Разве не ты была здесь, предлагая оседлать мой член всего несколько часов назад? Что это было? Благотворительность? Или ты играешь со мной в игры? Выполняешь приказы отца и заставляешь меня думать, что это твоя инициатива? Что ты хочешь помочь мне по доброте душевной?

– Я… нет, это не так. Я хочу… хотела помочь тебе. Он не имел к этому никакого отношения. Он даже не знал, что я пробралась сюда. – Мой голос дрожит, и я не могу сдержать слез, катящихся по лицу. Соль щиплет порезы на коже.

– Да нет же, почему ты такая? Зачем ты оставалась всё это время? Зачем продавать себя, когда могла просто сбежать? Когда могла уехать куда угодно и делать что угодно?

Тонкая нить ярости пронизывает меня, начинаясь в желудке, пока я не сжимаю руки вокруг колен.

– Ты ни черта не знаешь о моей жизни или о том, почему я делала то, что делала. Ты не знаешь, сколько раз я пыталась сбежать от него. В последний раз он сломал мне стопу и позволил своим охранникам поиграть со мной. В позапрошлый раз он держал меня под наркотиками целый месяц, так что я не могла пошевелиться, не могла говорить, едва могла дышать. Меня приходилось кормить с ложечки. – Я обрываю исповедь и снова смотрю прямо перед собой, не давая ему добраться до меня. Этого он и хочет. Как только я поддамся гневу и брошусь на него, я окажусь в его руках, и не смогу освободиться.

– Вижу, ты умнее, чем кажешься. Что еще «Папочка» сделал с тобой? Считай меня любопытным.

Я держу рот на замке и сверлю взглядом пустоту. Он пытается задеть меня, и это работает. Ненавижу то, что это работает. Ублюдок.

– Рассказать тебе, что мой отец делал со мной?

Я сглатываю, наотрез отказываясь отвечать ему.

– Он говорил, что делал всё возможное, чтобы превратить меня в мужчину. Это включало запирание маленького мальчика в шкафу, пока тот не избавится от страха темноты. Запирание маленького мальчика в шкафу на несколько дней подряд, пока тени не стали его друзьями. Он выстрелил мне в ногу, чтобы показать, каково это, и научить меня пользоваться оружием. Он пырнул меня ножом в руку по той же причине. Мой отец был садистом худшего пошиба, пока однажды я не увидел, как Адриан перерезал ему горло прямо у меня на глазах. Мне было пятнадцать.

Я удерживаю вопросы в голове, не давая им сорваться с губ. Такой человек, как он, не имел простого детства, простого воспитания. Он носит свою травму, вросшуюся в кожу. Но это не значит, что он не превратился в такого же человека, каким был его отец. Что он не использует эту боль, чтобы причинять вред другим. Это то, чем я никогда не буду. То, чего я никогда не сделаю.

– Нечего сказать на это? Это лишь верхушка айсберга, так сказать. Мне причиняли боль всеми возможными способами, которыми только можно ранить человека. Ты не единственная, у кого была дерьмовая жизнь. Но то, как ты используешь эту боль, делает тебя тем, кто ты есть.

Взрыв ярости, бегущий через меня, извергается, и я наконец смотрю на него:

– Ты ни черта не знаешь обо мне или о том, через что я прошла. В отличие от тебя, я не хожу вокруг, убивая людей, продавая их или давая другим оружие для того же самого. Я ничем не похожа на тебя, и с того места, где я сижу, не я та, кто растрачивает дар быть живым.

Он приподнимает бровь, на губах кривая улыбка.

– Ты думаешь, что лучше меня, потому что не используешь свою боль, чтобы причинять вред другим. Я правильно понимаю? Скоро ты узнаешь, что это лучший способ использовать эту боль. Причини вред тем ублюдкам, которые полны решимости убить тебя или тех, кого ты любишь. Используй эту боль, чтобы рушить империи и сокрушать королевства. Это единственный безопасный способ выплеснуть её. Вот почему я могу сидеть здесь спокойно, я знаю, что твой отец не переживет эту ситуацию. Он думает, что может манипулировать мной, но он быстро усвоит урок.

Я смотрю на него, и сейчас он не лжет. Он действительно выглядит спокойным. Словно он мог бы свалить слона, но спокойный он от осознания того, что победит в этой схватке.

Я проглатываю свой стыд и вину и снова кладу подбородок на колени.

– Это не имеет значения. Я никогда не выберусь отсюда. Он никогда не отпустит меня. Пока он жив, я буду его пленницей.

В коридоре слышится шум, и я плотнее забиваюсь в угол. Дверь открывается, и входит один из охранников. Весь в черном, в своей обычной форме, карго и рубашка на пуговицах. Андрэ. Один из немногих охранников, которые зациклены на мне уже долгое время. В ту же секунду, как меня накачивают наркотиками или принуждают к чему-либо, он тут как тут, ожидая случая воспользоваться ситуацией и мной.

– Что вы делаете? – спрашивает он, глядя на меня сверху вниз, его ботинки всего в нескольких дюймах от моих замерших босых ног.

Я сглатываю и отворачиваю лицо на случай, если он снова ударит, как делал раньше, когда я не хотела вставать с кровати.

– Я задал тебе вопрос, сука, – шипит он, его голос звучит тихо и вкрадчиво.

Иван подает голос с другой стороны комнаты:

– Могу я помочь? Сейчас она принадлежит мне. Если ты дотронешься до неё, я убью тебя.

В его тоне столько ненависти. Столько обещанной боли.

Черт. Это только разозлит Андрэ, а потом он отыграется на мне.

Я сворачиваюсь в комок, пытаясь, стать как можно меньше. Это единственный способ остаться в живых.

Глава 12

ИВАН

Руки этого ублюдка на её коже, и мне осталось две секунды до того, как я оторву ему голову.

– Не смей, блядь, трогать её.

Охранник усмехается мне и рывком ставит Присциллу на ноги. Она издает всхлип, который еще сильнее разжигает мою ярость.

– Эй, придурок! – Я тянусь вперед, чтобы подобраться ближе, сажусь на корточки, это лучшее, что я могу сделать, пока одна рука всё еще прикована. – Отпусти её. Вали из комнаты, или я тебя, сука, уничтожу.

Как я и ожидал, он толкает её к стене и прижимается вплотную, прижимаясь своим телом к её. О, нет, блядь, этого точно не будет.

– Я сказал, отпусти её.

Когда он снова игнорирует меня, я кричу Артуру, надеясь, что он не захочет рисковать своим драгоценным перемирием:

– Ты собираешься позволить ему испортить всё? Потому что я не пользуюсь «вторым сортом». Убери его, пока не потерял охранника.

Мужчина усмехается:

– Думаешь, он смотрит? Нет, он уже вернулся в свою лабораторию. Теперь здесь только я, а я соскучился по этому кусочку задницы, пока она охотилась за тобой для нас.

Присцилла всхлипывает и отворачивает лицо к углу, пока охранник наклоняется, чтобы поцеловать её.

Что-то внутри меня ломается. Я дергаю рукой, пытаясь подобраться ближе, дотянуться до него, оттащить его от неё.

– Сражайся с ним, Malyshka. Ты принадлежишь мне, пока я не скажу обратное.

Но она только плачет, стараясь держать лицо отведенным. Я борюсь изо всех сил и дотягиваюсь до стола, чтобы толкнуть его в их сторону.

Он с визгом проезжает по бетону, и охранник блокирует его одной рукой, издавая смешок:

– Ого, чуть не достал. Посиди спокойно, я закончу через секунду, и тогда будет твоя очередь.

Я кричу на него:

– Оставь её в покое. Не смей, блядь, трогать её.

Чем больше я бешусь, тем больше этот ублюдок позволяет своим рукам гулять по её телу. Когда он сжимает её соски, я так сильно тяну руку, что что-то хрустит в плече. Это неважно. Я не позволю ему завладеть ею. Не здесь. Не сейчас. Никогда.

– Отойди, – выплевываю я. – Тебе не стоит проверять меня в этом вопросе. Не знаю, что за дерьмо произошло, что заставило тебя думать, будто тебе это сойдет с рук или, черт возьми, может, ты делал это раньше и всегда получал то, что хочешь. Но не сегодня. Отпусти. Её.

Охранник бросает на меня очередной взгляд. Ему плевать. Черт, может, он понятия не имеет, кто я такой и на что способен, но мои пальцы уже зудят от желания показать ему именно то, чего он, будучи тупым, не видит. Он машет красной тряпкой у меня перед носом и вот-вот узнает, какую огромную ошибку совершает.

– Сражайся, блядь, Присцилла! Если не будешь сражаться, я позабочусь, чтобы ты пожалела об этом после того, как я закончу разбивать череп этому козлу. Сражайся с ним, детка, или я сделаю это за тебя! – Я продолжаю тянуть руку, дергать плечом. Ничего не поддается.

Охранник засовывает руку ей в белье, и Присцилла издает новый всхлип, оседая так, что мужчине приходится поддерживать её, чтобы удержать руку там, куда он её поместил.

С меня хватит. Я отступаю к стене и осматриваю стяжку. Я могу порвать её, но это означает, что подняться сломать кисть или запястье, и хотя это не моя рабочая рука, мне не нравится идея быть уязвимым, пока я заперт здесь. К тому же, подозреваю, они используют мою травму как повод накачать меня еще большим количеством своих наркотиков.

Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю, затем разворачиваю руку и выкручиваю запястье так, чтобы стяжка врезалась в кожу. Кровь капает, но я не останавливаюсь, пока влага и угол не позволяют мне выскользнуть из петли.

Рука безжизненно падает вдоль тела, чувствительность медленно возвращается, так как я уже некоторое время могу стоять, поэтому кровообращение восстановилось, но рука, пока бесполезна. Это неважно. Мне не нужны две руки, чтобы убить этого козла.

Он не видит, как я приближаюсь. Его внимание сосредоточено на Присцилле. Но она видит. В ту секунду, когда она замечает меня через плечо мужчины, она оседает вниз, пытаясь выскользнуть из его захвата, чтобы закрыть голову и обезопасить себя. Значит, она может быть умной, даже если не хотела сражаться с этим мерзавцем.

Я хватаю мужчину за плечо и впечатываю его лицом в стену. Он отскакивает от неё, а камень гарантирует, что у него будет окровавлен нос. Надеюсь, сломан.

Он замахивается на меня, но у меня больше опыта, поэтому я уклоняюсь от удара. Это выводит его из равновесия, и я использую возможность, чтобы еще раз впечатать его в стену. Кровь разбрызгается веером, попадая на меня и Присциллу, которая забилась в угол, обняв колени.

Охранник пошатывается, я держу его за воротник рубашки, но смотрю на неё.

– Как его зовут?

Она моргает, только сейчас понимая, что я говорю с ней.

– А-Андрэ. Его зовут Андрэ.

Я хлопаю его по щеке, моя рука наконец слушается. Разминаю пальцы, а затем встречаюсь с его глазами.

– И Андрэ проворачивал это дерьмо раньше? Ты оказывалась заперта здесь, и он решал зайти посмотреть, не нужна ли тебе «помощь» с тем наркотиком, под которым ты была в тот день?

Она всхлипывает, отчаянно кивает и снова прячет лицо.

– О, Андрэ, у меня плохие новости для тебя. Я всегда держу свои обещания. Ты сейчас умрешь, но я хочу сначала узнать, насколько плохой будет эта смерть. Сколько раз ты навещал Силлу, как думаешь? Один…?

Его глаза расширяются, и я знаю, что не один.

– Два… пять раз? Назови мне цифру.

Когда он не отвечает, я толкаю Присциллу в ногу.

– Сколько раз этот ублюдок насиловал тебя?

Она рыдает и шепчет:

– Я не знаю. Слишком много, чтобы сосчитать.

Андрэ задыхается:

– Ой, эй, полегче. Я никогда не насиловал её. Она всегда сама просит об этом.

Неверный, сука, ответ. Я снова впечатываю его лицо в стену. Приятно чувствовать, как кровь снова брызжет. Вся стена, моя рука, моя грудь, всё в крови. Мое терпение лопнуло, и я продолжаю колотить его лицом о стену, крича на него:

– Если она под кайфом, она не может просить об этом, ты, ебаный придурок. Это называется изнасилование.

Она тихо плачет, и я слышу каждый всхлип поверх приглушенных стонов Андрэ. Я не останавливаюсь, пока его тело не обмякает, и мне не приходится бросить его. Я позволяю ему упасть грудой у её ног, а затем перешагиваю через него, чтобы добраться до неё.

Она покрыта кровью не меньше, чем я, но мне плевать. Я рывком ставлю её на ноги, хватая за плечи, прижимаю к двери и прижимаюсь всем телом. Я не хочу ничего сильнее, чем обвить её ноги вокруг своих бедер и трахнуть её прямо у этой стали. Но это не имеет значения, потому что я не буду. Не сейчас, когда я под наркотиками, а я не знаю, под ними ли она.

– Почему ты не сражалась с ним? – кричу я ей в лицо.

Она вздрагивает и закрывает глаза, отворачиваясь, пытаясь уберечь лицо от моего гнева.

– Отвечай мне, – рычу я.

Она снова молчит, только всхлипывает, слезы оставляют дорожки сквозь кровь на её щеках.

Я отступаю, мне нужно расстояние, прежде чем я сделаю то, о чем могу пожалеть. Если нужно убить женщину, мне всё равно, буду ли это делать я, но я не хочу причинять ей боль. Если я продолжу нападать на неё в таком состоянии, я причиню её ей. Это то, что я никогда не смогу исправить.

Я мечусь по камере, стены слишком тесные, слишком близко. Некуда идти, нет пространства.

Она рыдает, и я колочу по стене кулаком.

– Хватит, блядь, плакать. Хватит. Почему ты, сука, не сражалась с ним?

Еще один всхлип, потом шмыганье носом.

– Он всегда побеждает и всё равно берет то, что хочет. Сражаться бессмысленно. Я узнала это давно. Сражение лишь оставляет тебя более сломленной, когда всё заканчивается.

Я снова бью по стене, чувствуя боль в руке, отдающую в локоть. Мое запястье всё еще кровоточит, с этим нужно будет разобраться позже, но сначала мне нужно успокоиться. Нам нужно выбираться отсюда.

Я поворачиваюсь к ней, и она съеживается на полу перед дверью. Но этого мало. Я иду к ней, но она ползет по крови на полу, как будто надеется сбежать.

Её ладони оставляют следы на бетоне, и я преследую её до другой стороны комнаты, где я был прикован. Я обхожу стол и падаю на колени. Пол холодный, но мне жарко, и я весь в поту от адреналина и движения:

– Ты бежишь от меня, Присцилла? Ты не можешь сбежать, так зачем пытаешься?

Она пожимает плечами и трет нос тыльной стороной ладони.

– Я пытаюсь сбежать не от тебя, а, наверное, от крови.

Я стираю слезы с её лица, заодно убирая и кровь.

– Ты паршиво врешь. Не волнуйся. Я могу научить тебя делать это правильно. А теперь… – я стараюсь держать голос спокойным и ровным. Как будто она может испугаться от малейшей интонации. – Когда ты перестала бороться? Ты сражалась с ними раньше?

Она кивает и смотрит через мое плечо на стену напротив кровавой лужи.

– Раньше я боролась, но тогда они делали всё только хуже. Накачивали наркотиками еще больше или причиняли больше боли. Я научилась просто подчиняться, так всё заканчивается быстрее. Я не могла это остановить, так какой был смысл?

Я хватаю её за затылок и притягиваю к себе, чтобы посмотреть глубоко в глаза.

– Смысл в том, чтобы умереть, прежде чем позволить сделать себя жертвой.

Она толкает меня в грудь, но я удерживаю её, а её аромат достигает меня поверх резкого запаха крови.

– Ты так делал? Сражался? Ты никогда не выбирал легкий путь против своего отца? Никогда не мешал ему причинять боль тебе или кому-то другому?

– Неважно, что делал я. Я спрашивал о тебе. В какой момент ты сдалась? Ты вообще помнишь? Почему позволяешь отцу играть с тобой в эти игры всё это время?

Она снова шмыгает носом, и я бросаю взгляд на её пухлые губы, представляя их вокруг своего члена. Черт. Наркотики. Я отпускаю её и кладу руки на колени.

– Если я не делала того, что он просил, он угрожал отдать меня одному из моих дядей, а потом показывал, что происходит с детьми, которых отправляют к ним. Он думает, что лучше своих братьев, порядочнее, но он накачивал меня наркотиками и использовал всю мою жизнь. Не знаю почему. Я не сделала ничего, чтобы заслужить это.

Я сжимаю кулаки и качаю головой.

– Конечно, нет, Malyshka. Плохие люди – просто плохие. Им не нужны оправдания, чтобы творить зло. Я делаю плохие вещи каждый божий день, и в большинстве случаев, только потому, что кто-то просто выбесил меня настолько, что я взрываюсь.

Она смотрит на меня, её глаза изучают мои.

– Но ты был добр ко мне. Даже милым, думаю, в твоей странной манере. Не думаю, что ты злой.

Я беру её за подбородок, не в силах устоять перед искушением, снова коснуться её.

– Не заблуждайся, Силла. Я очень плохой человек. И я не намерен отпускать тебя в ближайшее время.