Текст книги "Робеспьер. Портрет на фоне гильотины"

Автор книги: Мишель Биар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

«Разработчик этого плана полагал, что для сбережения Республики следует посеять ее принцип во всех душах; он не ошибался, считая, что образования мало для такого влияния на умы, и добавил к нему воспитание. Он заметил, что, когда гражданин беден и не может прокормить отправляемых в школу детей, Республика должна взять на себя и их обучение, и питание. Его целью было начинать заниматься детьми тогда, когда они получают решающие впечатления, и делать их достойными Республики людьми. Это возраст начала формирования привычек; система отпускает их, когда привычки достаточно окрепли, чтобы сформировался характер человека, вступающего в общество. Граждане, обычно пределы возможного и невозможного закладываются воображением. Пусть колеблющиеся вспомнят, что в проекте нет отказа от законов Природы. Неправда, что детей отбирают у родителей, они остаются у них первые пять лет и при них все семь лет обучения, после чего передаются в руки родины. Кстати, этот план содержит прекрасную идею, навеянную Природой: создание совета отцов семейств для надзора за учителями их детей и их оценки.

Если вы утвердите этот план, то рождение ребенка, это столь счастливое время для Природы, больше не станет бедствием для неимущей семьи, она больше не жертвовала бы частью своего существования ради его пропитания. Его насущные нужды обеспечивает Республика. Звучит возражение, что неимущий отец не пожелает остаться без той помощи, которую ему оказывает ребенок старше пяти лет. Но не будет ли верно предположить, что он не станет сожалеть об этой зачастую ничтожной помощи, раз помощь вернувшегося образованного сына окажется несравненно полезнее? До сих пор я слышал только выступления в пользу предрассудков, против республиканских добродетелей. Я вижу, с одной стороны, класс богатых, отвергающий этот закон, и с другой – требующий его народ. Я более не колеблюсь; его надо утвердить. Требую для плана Лепелетье приоритета» [33].

Перераспределение доходов, предполагаемое планом, и вопрос обязательности кристаллизуют противоположные позиции и позволяют его противникам – в том числе Дантону, епископу Грегуару, Шарлье, Гийомару – сравнить равенство в образовании с химерой. На деле большинство депутатов выступает за свободу и за ее неизбежные следствия: снижение финансовой нагрузки на государство, отстаиваемое сначала Мирабо, а теперь Бреаром; конкуренцию, понимаемую как залог соревновательности; неравенство на образовательной карте вопреки предложениям Кондорсе. Тем не менее философ отходит от свободы разных видов: от свободы родителей выбирать учителя, от свободы этого последнего по отношению к любой власти. Кроме того, руссоистская модель сближает его с множеством коллег «республиканского мученика», стремящихся уравновесить старые предрассудки республиканским кредо, государственной религией, оставляющей место для Верховного Существа и превращающейся в общественную добродетель. Так они объединяли образование, о котором пекся Кондорсе, и воспитание. Ромм, считающий их нерасторжимыми, оставляет за первым заботу о просвещении ума, развитии умственных способностей, расширении сферы мысли, а за вторым – развитие характера, направление воли и пристрастий, сохранение нравов: «Оно учит суду совести над поступками и мыслями». В надежде, что новые времена смогут примирить природную доброту человека с общественным строем, Рабо Сент-Этьен резюмировал это так: «Первое должно просвещать, второе давать добродетель» («Проект национального образования», 1792).

Но декреты Конвента не соответствуют целям проектов, надежды на перерождение натыкаются на финансовые обстоятельства и на колебания законодателей. В мае 1793 года, до всякого совместного решения, Конвент постановил, что в любом населенном пункте с 400–1500 жителями должна быть как минимум одна школа, учитель которой преподавал бы «элементарные знания, необходимые гражданам для осуществления своих прав, исполнения обязанностей и управления домашними делами» и занимался бы раз в неделю обучением взрослых. Декретами октября 1793 года будет учреждено необязательное бесплатное государственное начальное образование, без интерната. Его пропорциональное населению распределение и наблюдение за образовательными учреждениями останутся децентрализованными; бывшие аристократы и священнослужители будут исключены из учительского корпуса декретом 7 брюмера II года (28 октября 1793); каждый учитель будет получать от Республики минимум 1200 ливров в год. Но ничего из этого еще не будет осуществлено к 29 фримера II года (19 декабря 1793), когда декрет Букье, принятый в суматохе искоренения христианства, все отменит. Он утвердит только обязательность и бесплатность обучения, грозя родителям детей 6–8 лет, игнорирующим первую, лишением гражданских прав. Он отойдет от основ муниципального контроля, от права учительствовать по предъявлению свидетельства о лояльности, от выбора учителей, от школ для отцов семейств, от обязанности родителей и местных выборных лиц проверять отсутствие в речах преподавателей контрреволюционной идеологии, о плате учителям соразмерно количеству учеников. В виде уступки движению санкюлотов – декрет одобрит Эбер – будет предусмотрено, что целью школы будет увеличение числа не ученых, которые могут оказаться «ядом, подрывающим, волнующим и рушащим республики», а «деятельных, сильных, крепких, деловитых людей, просвещенных насчет их прав и обязанностей»…

9
Миф о «великом жреце» революции. Робеспьер, религия и верховное существо
Поль Шоплен

«Порой задаешься вопросом: почему столько женщин преследуют Робеспьера, осаждают его дом, трибуну Якобинского клуба, Клуба кордельеров, Конвента? Это потому, что Французская революция – религия, а Робеспьер основал в ней секту. Это жрец со своими богомольцами. Но очевидно, что вся его сила – в женских руках. Робеспьер проповедует; Робеспьер порицает; он гневен, серьезен, грустен, леденяще пылок, постоянен в своих словах и действиях. Он бичует богатых и великих; он довольствуется малым и не имеет физических потребностей. У него одна миссия – говорить, и он всегда говорит. Он плодит учеников; у него есть телохранители; он обращается к якобинцам с речами, когда может сделать их своими сектантами; он молчит, когда мог бы вызвать недоверие; он избегает должностей, на которых мог бы послужить народу, и выбирает посты, где может управлять; он появляется, когда может произвести сенсацию; он исчезает, когда сцена запружена другими; у него все свойства предводителя не религии, но секты; он составил себе репутацию аскета, близкого к святости; он взбирается на скамьи; он говорит о Боге и о Провидении; он называет себя другом бедных и слабых; он ведет за собой женщин и слабоумных. Он серьезно принимает их обожание и почести, исчезает при признаках опасности и снова оказывается на виду, когда опасность минует. Робеспьер – жрец, и только им и будет».

Этот портрет-шарж на Робеспьера, обычно приписываемый перу Кондорсе, появился в газете Chronique de Paris в ноябре 1792 года. Свидетельство начала безжалостного противостояния жирондистов и монтаньяров в Конвенте, этот текст прекрасно иллюстрирует один из главных аспектов мифа Робеспьера, сохранившегося до наших дней. Политический аскет, добровольный мистик, он станет в конце концов «великим жрецом» Революции, учредив в 1794 году культ Верховного Существа, который никто не колеблется назвать иначе как новой религией. Неподкупный станет в конечном итоге главой фанатичной секты, одержимым созданием нового человека, плода плохо переваренного руссоизма и предвестника тоталитарных идеологий XX века. Но это суждение опирается только на утверждения его политических противников – сначала жирондистов, потом монтаньяров-термидорианцев. Те, последовательные антиклерикалы, старались его дискредитировать, представляя архетипом жреца-манипулятора, подчиняющего себе души для учреждения своей мирской власти.

Этот миф о «великом жреце» зиждется главным образом на мысли о фанатизме Робеспьера, предшествовавшем Революции. Впрочем, нам практически ничего не известно о его личных религиозных взглядах до 1789 года. Немногие имеющиеся у нас сведения были предъявлены или собраны после Термидора, с явными полемическими намерениями, с целью доказать, что Робеспьер был лицемером, приспосабливавшим религию к своим политическим устремлениям. Если, сторонясь этих намерений, предоставить себе труд произвести их концептуальную замену, то анализ революционных речей Робеспьера выявит связный религиозный проект, призванный устранить один из главных источников гражданской войны в стране: разделение французских католиков на две конкурирующие церкви с 1790 года, а затем прямое противостояние католиков и антиклерикалов начиная с 1792 года.

Сторонник реформы французской Церкви

Робеспьер напрямую озабочен церковными делами еще с предреволюционного времени. Назначенный монсеньором де Конзье[29]29
  Луи-Франсуа-Марк-Илер де Конзье – последний предреволюционный (1769–1790) епископ Арраса.


[Закрыть] в марте 1782 года судьей епископской палаты Арраса, он налаживает отношения со священниками, защитником которых выступает во время процесса перед Советом Артуа. Так он становится доверенным свидетелем духа сутяжничества, отличающего некоторых деятелей Церкви, которые, будучи далекими от евангельских принципов, алчно спорят в судах за теплые местечки и бенефиции. Он не может не обратить внимание на пропасть между простыми сельскими кюре и богатыми канониками больших городов. Защита господина Детёфа в тяжбе с монахами аббатства Аншен позволяет ему оценить степень дисциплинарных злоупотреблений в некоторых богатых монастырях, которые пощадила Комиссия по монастырям. Этот юридический опыт показывает ему Церковь того времени не в лучшем свете, что, без сомнения, вызывает у него в 1789 году, как у многих его коллег-адвокатов, желание поскорее реформировать церковные институты королевства.

В начале Революции Робеспьер не антиклерикал. Придерживаясь распространенного в «просвещенных» кругах мнения, он хочет всего лишь исчезновения «плохого», «паразитического» духовенства, получающего высокие доходы без всякой пользы для общества. При этом он хотел бы сохранения «хорошего», полезного духовенства, бескорыстно оказывающего материальную и духовную помощь самым страждущим. Главными объектами его критики служат епископы и каноники, высшее духовенство. Начиная с 6 июня 1789 года он выступает в Генеральных штатах с осуждением «крамольного» поведения епископата, с призывами к нему вернуться к «изначальным принципам Церкви» и отказаться от роскоши, «оскорбляющей христианскую скромность». В этой связи он даже предлагает, чтобы Церковь продала четверть своего имущества для облегчения участи бедноты королевства. Не участвуя в дебатах о национализации имущества духовенства, он оправдывает свое голосование за декрет от 2 ноября 1789 года в письме, опубликованном в Affiches d’Artois[30]30
  «Объявления Артуа» (фр.).


[Закрыть], где пишет, что «вместе со всеми разумными и бескорыстными людьми убежден, что духовенство на деле не является собственником [этого имущества] и что для него самого, для веры и для государства дурно, если оно принадлежит ему». Он повторяет этот довод 18 января 1790 года, требуя для церковных бенефиций потолка 3000 ливров. Он снова критикует высшее духовенство с его «выставляемым напоказ скандальным богатством», которое он противопоставляет нищете некоторых кюре. В дебатах о пособиях бывшим монахам (февраль–сентябрь 1790) он отстаивает пересмотр пособий нищенствующему монашеству с его более «деятельной», чем у «обеспеченных монахов», жизнью.

31 мая 1790 года Робеспьер пользуется началом дебатов о гражданской организации духовенства, чтобы донести до коллег-депутатов свою точку зрения. Напоминая, что «в обществе не может существовать никаких бесполезных должностей», он требует сохранения только церковных должностей епископов и кюре. «Служа счастью людей и благу народа», те должны избираться гражданами. Вместе с Барнавом и Ле Шапелье он повторно защищает принцип гражданского избрания кюре и епископов 9 июня; утверждение этого принципа итоговым декретом произойдет 12 июля. Но в этих дебатах главным его коньком остается желание ограничить содержание епископов, чтобы положить конец «скандальной роскоши», демонстрируемой частью французского епископата. На эту тему он произносит 16 и 22 июня две длинные речи, не колеблясь вознести хвалу евангелической бедности.

Упразднение «паразитического» духовенства, применение к церковным чинам принципа выборности – такова позиция Робеспьера в этих дебатах по гражданскому устройству духовенства; она неоригинальна и совпадает с позицией всех юристов-патриотов в Учредительном собрании. Гораздо более резок он 31 мая и 22 июня 1790 года, когда – раз за разом прерываемый – требует отмены церковного целибата. Вдохновившись, возможно, чтением книги аббата Жака Годена «Неудобства целибата священников» (1781), переизданной в 1790 году, он поддерживает требования священников, добивающихся от Национального собрания декрета об узаконивании их тайных брачных союзов. Цель Робеспьера не в том, чтобы подорвать церковные устои, а в полном включении священников в гражданское общество, чтобы они смогли лучше служить ему, уважая евангельские предписания. Таков смысл его речи 14 сентября 1790 года о запрете церковных облачений: «Теперь церковникам достаточно быть гражданами, а мне достаточно, чтобы общей волей было покончено с опасной корпорацией священнослужителей: я вижу в них только граждан, имеющих равные права с остальными гражданами».

Робеспьер призывает к реформе Церкви во Франции не для того, чтобы, как того желает конституционное духовенство, восторжествовала терпимая и добродетельная католическая вера. Он действует исключительно как законодатель, заботящийся о сохранении сплоченности общества путем упразднения всех церковных корпораций: он считает себя реформатором извне, не имеющим никаких апологетических намерений.

В декабре 1792 года в своей газете Les Lettres à mes commettans Робеспьер окончательно, официально порывает с католичеством, которое считает моралью – полезной и уважаемой, но не более того. Упоминая о «прекрасной трогательной доктрине добродетели и равенства, которую прививал некогда своим согражданам сын Марии», он явно отрицает божественность Иисуса из Назарета. Но при этом он готов защищать конституционную Церковь, что приводит его к отказу во имя мира в обществе от проектов лишения заработной платы священников, принесших присягу: «Прямые нападки на этот культ – это нападки на народную мораль». Даже если священники, по его мнению, обречены на неминуемое исчезновение как последняя «цепь человечества», пока что конституционное духовенство необходимо нации для сдерживания злонамеренных людей и недопущения возвращения неприсягнувшего духовенства. Только в долговременной перспективе, благодаря прогрессу образования, население научится обходиться без священников.

Глубокая провиденциальная убежденность

Все деятели 1789 года убеждены, пусть в разной степени, что происходящие политические перемены – плод Провидения: как бы кто ни относился к Французской революции, она подчинена божественному плану. Робеспьер – не исключение из этого правила. Его провиденциалистский подход к событиям ярко проявляется с начала 1789 года, когда он пишет меморандум в защиту Иасинта Дюпона, в котором требует отказа от заключения без суда и следствия по указу короля. Восторгаясь «невероятными обстоятельствами, давно приготовляемыми Провидением», молодой адвокат из Арраса вверяет королю Людовику XVI и будущим депутатам Генеральных штатов миссию вести французский народ в новую эру справедливости и мира согласно божественной воле.

Робеспьер-депутат убежден, что является орудием Провидения. Это мессианское отношение к роли Национального собрания пронизывает часть его выступлений в законодательных дебатах осени 1789 года. В октябре он требует от своих коллег по Учредительному собранию «разорвать религиозную пелену», окутывающую решения короля: в институциональном смысле принцип национального суверенитета должен впредь преобладать над всеми прочими соображениями. Речь не о десакрализации персоны короля, а о распространении сакральности на весь политический корпус: Бог теперь хранит не одного короля, а всю нацию. Депутатов, законных представителей французского народа, ведет в их законодательных усилиях невидимая рука. Так Робеспьер отстаивает принцип сакральности – в буквальном смысле слова – закона: он требует, чтобы декреты, проголосованные Национальным собранием и утвержденные королем, заканчивались формулой: «Да будет этот Закон нерушимым и священным для всех». На это один из депутатов немедленно возражает упреком в исполнении «церковных гимнов», вызывающим смех в Собрании. Предложение Робеспьера, хотя оно и лишено напыщенности, не принимается, но свидетельствует о его глубоко мистическом отношении к революционному законотворчеству. Это чувство разделяется многими. Систематически сопровождаемые религиозными церемониями во главе с католическим духовенством, федеративные присяги весны 1790 года и большой национальный праздник 14 июля подтверждают мессианское восприятие нового Союза между Богом и Францией; французский народ, преемник народа Израиля, может считать себя новым избранным народом, чья будущая Конституция призвана стать новыми Скрижалями Закона.

Это мессианство завладело Робеспьером навсегда. Зачитывая в Якобинском клубе 26 марта 1792 года проект обращения, связанного с угрозой войны, он упоминает «Провидение, всегда берегущее нас лучше, чем собственная мудрость». Жирондист Гаде запоминает эту фразу и, беря затем слово, представляет Робеспьера апостолом суеверия. Тот без колебания, открыто отстаивает свой провиденциальный подход к революционным событиям:

«Да, упоминание Провидения и формулирование мысли о Вечном Существе, воздействующем на судьбы народов и, как мне представляется, особенно пекущемся о Французской революции, – это не риск, а мое сердечное чувство, необходимое мне».

Видя в этом полезное подкрепление своим обвинениям Неподкупного в диктаторстве, жирондисты последовательно рисуют Робеспьера как фанатика, закладывая основы мифа о «великом жреце» Революции. Но, как бы его ни критиковали противники, Робеспьер сохраняет уверенность, что французский народ наделен через своих представителей провиденциальной миссией. 27 апреля он говорит, что готов исполнять эту миссию, не страшась даже наивысшей жертвы:

«Небо, наделившее меня душой, что пылает Свободой, и заставившее меня родиться под пятой тиранов, небо, продлившее мое существование до правления фракций и преступности, зовет меня, быть может, начертать моей кровью путь, что приведет мой народ к счастью и Свободе: я с упоением приемлю эту сладостную и славную судьбу».

В сентябре 1792 года он высказывает мнение, что рождение Республики знаменует вступление Франции и всего мира в новую эру. Политический и военный кризис весны-лета 1793 года он считает неизбежным испытанием, позволяющим очистить и возродить общество через устранение «плохих» граждан. Так мессианство питает радикализацию речей, легитимирующую режим чрезвычайного правосудия. В своей знаменитой речи 17 плювиоза II года (5 февраля 1794) о принципах Террора Робеспьер вписывает карательные действия Конвента в открыто провиденциальную перспективу, говоря о свершении «судеб человечества»:

«Одним словом, мы хотим исполнить желание природы, свершить судьбы человечества, выполнить обещания философии, отпустить прегрешения долгого преступного правления тирании. Пусть Франция, прежде славная среди стран рабства, затмевавшая славу всех существовавших свободных народов, станет образцом для наций, страхом угнетателей, утешением угнетенных, украшением вселенной. Скрепим наше дело своей кровью, тогда мы увидим сияние зари всемирного блаженства. Вот наше устремление, вот наша цель».

30 вантоза (20 марта 1794), опять выступая в Конвенте, он приветствует «средства, врученные Провидением» патриотам для торжества над фракциями. Еще одно усилие, говорит он, и французский народ вступит в эру справедливости и счастья, для которой предназначен.

Борьба с «фанатизмом»: от неприсягнувшего духовенства до атеизма

Робеспьер проводит различие между хорошей, просвещенной, добродетельной религиозной практикой и плохой, основанной на суеверии, этим плодом «чудовищного сплетения невежества и деспотизма»: таков фанатизм. Для патриотов фанатизм – оружие неприсягнувших священников для разлучения народа с «хорошими принципами», подталкивания его к неисполнению законов и в конце концов вливания его в ряды контрреволюции. Впервые Робеспьер прибегает к слову «фанатизм» в политических дебатах 20 октября 1789 года [1], когда, выступая в Национальном собрании, осуждает контрреволюционное пастырское послание епископа Трегье. Робеспьер называет этот текст проявлением «опаснейшего фанатизма» и открыто говорит об антигосударственном «заговоре». Однако он проявляет радикальное неприятие любых бесполезных карательных мер в области религии. После опубликования доклада Галлуа-Жансонне о волнениях на западе Франции (октябрь 1791) большинство депутатов Законодательного собрания хочет ужесточить законодательство в отношении неприсягнувшего духовенства, но Робеспьер считает, что не следует дополнительно разжигать страсти прямым столкновением с католической церковью: только образование сумеет в конце концов излечить французов от фанатизма и суеверия. Так, в ноябре 1791 года он выступает против оглашения в Якобинском клубе сочинения Палиссо с критикой практики исповеди: «Не следует атаковать в лоб близкие народу религиозные предрассудки, требуется время, чтобы народ созрел и постепенно расстался с предубеждениями». Из этого, впрочем, не следует отказ от преследования священников-смутьянов. В своих речах первой половины 1792 года он неоднократно осуждает «фанатизм» как главную опору аристократов и придворной партии. В конце 1792 года, после изгнания неприсягнувшего духовенства, Робеспьер призывает в своей газете Les Lettres à mes commettans уважать конституционную Церковь ради сохранения нравственности народа, пока что неспособного обходиться без священников.

В октябре–декабре 1793 года разворачивается процесс, называемый в историографии «искоренением христианства II года». На самом деле он представляет собой культурную войну, развязанную некоторыми республиканскими активистами против влияния католической церкви на общество. Религиозные маскарады, закрытие церквей, секуляризация христианских топонимов, запугивание конституционных священников – таковы основные проявления этого антиклерикального движения самой разной интенсивности в разных департаментах. В Париже его поддерживает коммуна города в лице ее прокурора Шометта и журналиста Эбера, издателя газеты Le Père Duchesne[31]31
  «Папаша Дюшен» (фр.).


[Закрыть]. Робеспьер не одобряет эту политику, считая ее противоречащей интересам Республики. 1 фримера II года (21 ноября 1793) он выступает в Якобинском клубе с длинной речью, осуждающей действия Эбера и его друзей в Коммуне, чей антикатолицизм играет, по его словам, на руку «иностранным тиранам». Исходя из принципа, что Церковь уже очищена от разложившихся и аморальных элементов, он утверждает, что католический «фанатизм» больше не содержит угрозы для Республики. Гражданское воспитание и общий прогресс просвещения смогут успешно побороть суеверие. Отныне национальному единству грозит новый фанатизм, обуявший искоренителей христианства:

«По какому праву смеют они нарушать свободу вероисповедания во имя свободы и нападать на фанатизм с позиций нового фанатизма? ‹…› Они осуждают священников за служение мессы! Если им станут мешать, они будут служить ее дольше. Тот, кто хочет им помешать, больший фанатик, чем тот, кто служит мессу».

Робеспьер высмеивает тех, кто хочет «прицепить бубенцы безумцев к самому скипетру философии». У этого нового фанатизма есть имя: это атеизм, которому Робеспьер противопоставляет необходимый деизм, гарантию социального мира и практики гражданских добродетелей:

«Атеизм аристократичен. Идея Великого Существа, заботящегося об угнетенной невинности и карающего торжествующее зло, присуща народу. ‹…› Если бы Бога не было, его стоило бы выдумать[32]32
  Французский философ-просветитель Вольтер написал эти знаменитые строки в «Послании к автору книги о трех самозванцах» (Épître à l’Auteur du Livre des Trois Imposteurs, 1770).


[Закрыть] … это чувствуют Европа и весь мир, это чувствует французский народ. Этому народу не дороги ни священники, ни суеверие, ни религиозные церемонии; он привержен только культу как таковому, то есть идее некоей непостижимой силы, страха перед злодеянием и поддержки добродетели, ее он готов чтить, кляня несправедливость и торжество злодейства».

8 фримера (28 ноября 1793) Робеспьер объявляет якобинцам, что готовится поставить на голосование закон против злоупотреблений при искоренении христианства: «Национальный конвент подтвердит свободу вероисповедания, запретит фанатизм и накажет за бунт». Его наступление в Конвенте начинается 15 фримера (5 декабря 1793) с чтения от имени Комитета общественного спасения проекта «Ответа на манифест королей, объединившихся против Республики»:

«Ваши хозяева говорят вам, что французская нация запретила все религии, что она заменила культ Божества культом нескольких людей. Они рисуют вам нас народом-идолопоклонником или безумцем. Они лгут: французский народ и его представители уважают свободу всех вероисповеданий и ни одно из них не запрещают. Они чтят добродетель мучеников человечества, не допуская пристрастности и идолопоклонства. Они отвергают нетерпимость и гонения под любым предлогом. Они осуждают нелепости лжефилософии, безумие суеверия и преступления фанатизма».

Затем он снова берет слово для осуждения маневров «агентов заграницы», требующих разоблачения наряду с немедленным прекращением антикатолических преследований. Конвент прислушивается к его доводам и поручает ему разработать декрет о свободе вероисповедания, который он вносит уже назавтра, 16 фримера (6 декабря 1793). Декрет немедленно принимается. Он содержит запрет «любого насилия и угроз, противоречащих свободе вероисповедания», но подтверждает уже принятые репрессивные меры против неприсягнувших священников, включающие смертную казнь. Главная цель этого декрета – улучшить положение конституционных священников, которых Робеспьер намерен защитить, как он уже объяснял якобинцам 8 фримера (28 ноября 1793): «Есть священники-философы с чистыми намерениями; они имеют право на уважение сограждан и на защиту республиканских властей». Позже, 26 фримера (16 декабря 1793), он требует, чтобы на духовенство не распространялось наказание в виде исключения из Якобинского клуба, применяемое к иностранцам, знати и банкирам. Он напоминает, что «среди низшего духовенства есть преданные Республике люди, непрерывно приносящие ей жертвы». Но вопреки выступлениям Робеспьера католики, протестанты и иудеи продолжают подвергаться запугиваниям и ограничениям свободы отправления их культов, чаще всего под предлогом опасности для общественного порядка, как в Париже, так и в провинции. Придется ждать весны 1794 года, чтобы обрести подобие религиозной свободы, но и тогда конституционные священники, единственные, кто служит с разрешения закона, редко располагают материальными возможностями для отправления культа.