Текст книги "Робеспьер. Портрет на фоне гильотины"

Автор книги: Мишель Биар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)

5
Робеспьер и отмена «убийства по закону»
Жан Бар

Не странно ли причислять к сторонникам отмены смертной казни того, кого обычно изображают самым активным поставщиком смертников для гильотины, тоже ставшим в итоге ее жертвой? Но сам Робеспьер не усматривал противоречия между мнением, которое он отстаивал при подготовке летом 1791 года уголовного кодекса, и позицией, которую он занимал во время суда над королем и позже, во II году Революции (1793–1794).

Естественно, во время изучения права, а потом и в бытность молодым адвокатом в Аррасе он сталкивался с проблемой законности системы наказаний. В 1784 году Академия Меца награждает его призом и медалью за его ответ на конкурсную тему, содержавшую вопрос: «Каково происхождение суждения, распространяющегося на всех членов одной семьи, и стыда, испытываемого ими за позорное наказание виновного?» Здесь уже поднималась проблема коллективной ответственности. С 1782 года он трудится вместе с другими адвокатами города в суде под названием епископская палата, она же «пробство Арраса», вершащем светское правосудие от лица номинального епископа. Его обязанность – высказываться о виновности и нака– зании тех, кто предстает перед этим судом, в том числе в связи с тяжкими преступлениями, караемыми смертью. В воспоминаниях его сестры Шарлотты, увидевших свет в 1834 году, говорится, что «приговоры давались ему тяжело». Когда перед судом представал убийца, «ему полагался самый суровый приговор – смерть» ввиду изобличающих его «неопровержимых улик». Однажды Максимилиан «вернулся домой в отчаянии и два дня не ел», твердя: «Знаю, он виновен, он негодяй, но обрекать человека на смерть!» Этот эпизод якобы вынудил его отказаться от обязанностей судьи, заставлявших конфликтовать «голос его совести и крик сердца». Трудно, конечно, не учитывать стремление Шарлотты изобразить брата святым, обелить память Максимилиана и Огюстена, гильотинированных 10 термидора II года (28 июля 1794). Однако отношение Робеспьера к принципам уголовной юстиции, которым ему приходилось следовать перед Революцией, предвосхищает те идеи, которые он высказывал спустя несколько лет в Учредительном собрании в ходе дебатов по новой системе уголовного преследования.

С августа 1789 года в Декларации прав человека и гражданина фигурировал ряд новых принципов, в том числе законность наказания, то есть требование, чтобы в законе четко описывалось деяние, за которое положены преследование и санкции. Кроме того, любое наказание может быть только индивидуальным, без последствий для близких приговоренного, как того и желал лауреат премии Академии Меца; отныне исключалась жестокость наказания, в нем не должно было быть даже тени мести (закон от 21 января 1791). После учреждения новых судебных органов и реформы процедуры, существенно расширивших привлечение присяжных, определение преступных деяний и полагающихся за них наказаний обсуждается в комитете по уголовному законодательству и в конституцион– ном комитете Собрания, что указывает на важность этой проблемы. Эти два комитета, состоящие главным образом из юристов, высказываются весомым большинством голосов за отмену высшей меры наказания. Их проект уголовного кодекса вносится в Собрание в мае 1791 года докладчиком Мишелем Лепелетье де Сен-Фаржо, бывшим председателем палаты в парламенте Парижа, депутатом от дворянства в Генеральных штатах, заседавшим также в Конвенте и убитым накануне казни Людовика XVI, 20 января 1793 года, за то, что он проголосовал за эту казнь. В самом начале дебатов по реформе уголовной ответственности докладчик ставит фундаментальный вопрос: «Будет ли смертная казнь одним из элементов нашего уголовного законодательства?» От имени комитетов он дает на него отрицательный ответ, опираясь на твердые аргументы, в которых проводится различие между правомерностью и справедливостью наказания, так как любое государство может по-своему организовывать борьбу с преступностью, но при этом необходимо, чтобы законные санкции не оказывались непоправимыми.

Против этой принципиальной позиции, допускающей, как мы увидим, заметное исключение, выступает, с одной стороны, доказывая пользу смертной казни при помощи доводов, звучащих порой и поныне, некоторое число не очень известных, не пользующихся большой популярностью в Учредительном собрании депутатов: лотарингский адвокат Прюньон, провансалец Мужен де Рокфор, Мерсье из Бордо, будущий автор «Физиологии вкуса» Брийя-Саварен, предпочитающий застолье Собранию, где редко берет слово, разве что с намерением заявить, что «смертная казнь – в некотором смысле фундаментальная основа любого политического объединения». С другой стороны, против смертной казни выступают громкие имена: сам докладчик, видный судья при Старом порядке, Жером Петион де Вильнёв, адвокат и будущий, с ноября 1791 года, мэр Парижа, в то время весьма популярный, который будет заседать и в Конвенте, и в особенности Адриен Дюпор, раньше принадлежавший к парижскому парламентскому дворянству, один из депутатов Учредительного собрания – строителей новой юридической системы, как гражданской, так и уголовной, впоследствии резкий противник революционного движения. Это он произносит 1 июня энергичнейшую речь против смертной казни. Все свидетельствует о том, что размежевание по этому вопросу имеет не только политический характер.

Однако за два дня до этого, 30 мая, слово берет депутат, не входящий ни в какие комитеты Собрания, но часто выступающий с пылкими речами. Его зовут Максимилиан Робеспьер. Бывший ученик ораторианцев Арраса, а затем коллежа Людовика Великого, впитавший классическую культуру, он начинает свою речь с напоминания о смертном приговоре жителям Аргоса, так возмутившем афинян, что они устремились в храмы молить богов об излечении их города от «столь жестоких и пагубных мыслей». Но теперь надо просить не богов, а «законодателей, чей долг – быть орудиями и толкователями вечных законов, диктуемых людям свыше», иными словами, принципов естественного права, чтобы «вымарать из кодекса французов кровавые законы, отторгаемые их моралью и их новой конституцией». Используя уже выдвигавшиеся аргументы, оратор желает доказать, что «первое, смертная казнь в высшей степени несправедлива», и «второе, она – не самое обуздывающее из наказаний, напротив, она не столько предотвращает, сколько множит преступления».

В природе единственное решение – убить, чтобы не быть убитым, таков «закон естественной самозащиты». В цивилизованном же обществе, где существует эффек-тивная организация защиты каждого, «сцены умерщвления, разыгрываемые с такими церемониями, на самом деле являются трусливыми убийствами, торжественными преступлениями, совершаемыми не отдельными людьми, а целыми государствами, да еще в легальном виде». Навязывающая их воля – это непременно воля тиранов; такая правовая система – не что иное, как инструмент подчинения их власти. По своей привычке Робеспьер опять напоминает о республиканском Риме, где не разрешалось предавать граждан смерти, пока Сулла, одержав победу, не решил, что должны погибнуть все поднявшие оружие против него. Этот принцип переняли его наследники – Октавиан, Тиберий, Калигула и многие другие после них, выдумавшие преступное оскорбление величества, а потом – божественного величества: «Когда фанатизм, родившийся от чудовищного союза невежества и деспотизма, изобрел преступление оскорбления божественного величества, когда дошел в своем бреду до намерения мстить самому Богу, то как было не предложить ему пролить кровь?»

Для оратора высшая мера – не самый действенный способ снижения преступности, поскольку, как немного простодушно утверждает он, для «общественного человека» самая тяжкая кара – это «бесчестье» и «публичное проклятье». Гражданин не совершает проступков во избежание того и другого, а не чтобы избежать смерти. Этот подход усвоен многими народами – «самыми мудрыми, самыми счастливыми и самыми свободными», отбросившими «древнюю варварскую косность». В полисах Древней Греции с их умеренными наказаниями и почти не применявшейся смертной казнью добродетели было не меньше, а преступлений не больше, чем в других краях. Иначе обстоят дела в «странах, управляемых кровавыми законами», например в Японии, где свирепость кар не влияет на частоту и жестокость преступлений. Достоинства отказа от смертной казни понятны тем не менее даже монархам, мало приверженным свободе своих народов, в том числе императрице Елизавете, просвещенной, хотя и деспотичной, заменившей в 1753 году казнь ссылкой в Сибирь, как бы желая «искупить этим актом гуманности и философии преступное удержание миллионов людей под игом абсолютной власти». Сторонники отмены смертной казни охотно используют пример как России, так и Тосканы, не упомянутый Робеспьером, чей либеральный правитель, великий герцог Леопольд I, будущий император Священной Римской империи, утвердил в 1786 году уголовный кодекс, где среди наказаний больше не было смертной казни, и повелел уничтожить все орудия ее применения.

После примеров и сравнений из истории депутат из Арраса апеллирует к слабому месту любого человеческого приговора, указывая на опасность, даже неизбежность ошибки, которая отвращает от необратимых решений. Даже при самой продуманной системе наказаний, при самых честных и опытных судьях «всегда останется место для ошибки или предвзятости». Поэтому всегда надо предусматривать возможность исправить судебную ошибку. Даже когда наказание соотнесено с проступком, у приговоренного должен оставаться шанс искупить свою вину. За этими рассуждениями следует лирическое восклицание: «Лишать человека возможности искупить свою вину раскаянием или добродетельным деянием, безжалостно запереть для него дверь, ведущую к добродетели и к самоуважению, торопливо столкнуть его, еще запятнанного недавним преступлением, в могилу – для меня это самая страшная, самая утонченная жестокость».

Кроме того, эта жестокость оскверняет любое устройство общества, мешая его перерождению. Долг законодателя – «формировать и сохранять мораль общества». Следовательно, закон должен предложить народу «чистейшую модель правосудия и разума». Принародные же казни, кровопролитие, выставление напоказ трупов… затушевывают разницу между справедливым и несправедливым. Все это выражает идею, что «человек для человека больше не святыня», и перечеркивает человеческое достоинство, демонстрируя, как «государственная власть играет жизнью человека». Месть должна быть заменена «сильной, спокойной, сдержанной суровостью». Действенность закона о наказаниях вытекает не из избытка суровости, наоборот. По замечанию оратора, законы милосерднее, а преступления реже в «свободных странах», то есть там, «где соблюдены права человека». Исходя из всего этого, он требует отмены смертной казни.

С самого начала выступления Робеспьера его слова вызывали возмущение у аббата Мори, оратора наиболее консервативной правой части Собрания, потребовавшего отмены обсуждения уголовного кодекса – и вскоре эмигрировавшего. Оправдывая свою репутацию остроумца, он восклицает: «Надо попросить господина Робеспьера высказать свое мнение в лесу Бонди» – месте с очень дурной славой. Перебившему его коллеге Робеспьер отвечает, что высказываемые им мысли разделяют «все прославленные люди». Действительно, в его речи нетрудно уловить влияние философов Просвещения, выступавших за смягчение наказаний: от Монтескье, писавшего в книге XII «О духе законов», что «от доброты уголовных законов по большей части зависит свобода граждан», хотя и не призывавшего к отмене смертной казни, «этого снадобья больного общества», необходимого для наказания тех, кто посягает на чужую свободу, до Мабли, который в своей книге «О законодательстве, или Принцип законов» (1776) склоняется к отмене смертной казни. Тем не менее самое непосредственное и сильное влияние на депутатов Учредительного собрания в области уголовного законодательства оказывает, без сомнения, Чезаре Беккариа. Не зря сторонники смертной казни делают пугало из этого миланского маркиза, «мирного друга истины», выпустившего в 1764 году короткий трактат «О преступлениях и наказаниях», немедленно переведенный на все европейские языки (на французский – в 1766 году аббатом Морелле) и сохраняющий значение по наши дни. Робеспьер не цитирует его напрямую, однако заимствует у него не только подхваченный всеми пример России, но и часть идей и даже словарь: «Мне кажется абсурдом, что законы, служащие выражением всеобщей воли, осуждающие и карающие душегубство, сами же его совершают и, чтобы отвратить граждан от убийств, сами санкционируют прилюдное убийство» (un publico assassinio Беккариа в устах Робеспьера превращается в meurtre juridique, «убийство по закону»).

Тем не менее два важных вопроса, затронутые миланским философом, а вслед за ним и членами комитетов по Конституции и по уголовному законодательству Учредительного собрания, депутат от Арраса опустил. Первый – чем, если не смертью, карать за самые ужасные преступления: убийство, отравление, поджог и оскорбление нации, заменившее оскорбление величества? Виновных лишают ценнейшего достояния граждан – свободы. Наивысшей мерой наказания становится тюремное заключение, причем не пожизненное, так как, в отличие от Беккариа, ратующего за «вечное рабство», Лепелетье, выступающий от комитетов, находит пожизненный срок чрезмерным, ибо всякое наказание должно оставаться гуманным. Поэтому сроки лишения свободы колеблются между 12 и 24 годами в зависимости от серьезности и обстоятельств преступления. Кроме того, заключенных нельзя принуждать к труду: его искупительное действие несомненно в случае добровольности, ни о каком «рабстве» не может быть речи. В этом отношении Робеспьер, как кажется, склоняется к мнению комитетов: посрамляя тех, кто его клеймит, он желает, чтобы законодатель прибегал для предотвращения преступлений к «мягким способам».

Удивляет при этом его молчание по поводу предложения сохранить смертную казнь за политические преступления. Для Беккариа отказ от необратимого наказания предполагается в «обычном положении», но при некоторых исключительных обстоятельствах смертная казнь остается единственным оружием против тирании: «Смерть гражданина может быть необходимой в одном случае – когда, даже лишенный свободы, он сохраняет связи и силу, способные поколебать спокойствие нации; когда его существование может привести к перевороту в форме существующей власти». Тем не менее «случай этот может иметь место, только когда нация теряет или возвращает свободу или во времена анархии, когда законы заменены беспорядками». Точно так же в письме Фридриху II Прусскому в 1785 году Кондорсе, тоже противник смертной казни, допускает ее «в случае, если жизнь виновного может представлять опасность для общества». Готовя проект уголовного кодекса, комитеты вдохновляются идеями этих авторов. Они допускают исключение, максимально сужая поле его применения: смертью карается только «глава партии, объявленной мятежной декретом законодательного органа», превращающегося тем самым в некий государственный уголовный суд. Следовательно, «этот гражданин должен прекратить жить не столько во искупление своего преступления, сколько ради безопасности государства». Мера самозащиты, а не кара, умерщвление тирана не служило бы подлинным исключением из правила неприменения смертной казни. Это в некотором роде игра словами. Так или иначе, в Учредительном собрании не было дебатов по этому вопросу, поэтому, наверное, Робеспьер и не сказал ни слова об исключении, посвятив все внимание самому принципу отмены в части преступлений, относящихся к общему уголовному праву.

Как бы то ни было, при всем таланте ораторов, поддерживавших этот принцип, и при почти полном единодушии предложивших его членов комитета его отвергло ощутимое большинство депутатов, решивших 1 июня, что «смерть не будет отменена». Они силятся ее «гуманизировать»: надо «просто лишать жизни, без каких-либо пыток»; решено также, что «любому приговоренному будет отсекаться голова». Наконец, с целью «смягчения наказания» депутат от Парижа доктор Гильотен предлагает применять для быстрого и надежного обезглавливания особое орудие. Оно проработает во Франции с 1792 по 1981 год, нося разные названия, в том числе «луизон» и «луизет», по имени его изобретателя, доктора Луи, но чаще всего – «гильотина», невзирая на протесты Гильотена, автора всего лишь самой идеи.

Весь комплекс законов, составляющих уголовный кодекс, окончательно принимается в конце сентября 1791 года, перед роспуском Учредительного собрания. Притом что смертная казнь положена за ряд уголовных преступлений (преднамеренное убийство, отравление, кастрация, намеренный поджог), большая часть преступлений, караемых смертью, – это «антиобщественные деяния», определяемые с множеством подробностей. Сговор с иностранным государством или шпионаж в его пользу с целью развязывания войны, нападение или разрыв договора с теми же целями, вооруженная борьба против Франции, измена, выдача секретов врагу – как покушение на внешнюю безопасность государства; заговоры и покушения на короля, сговор с целью изменения порядка престолонаследия, подстрекательство к гражданской войне, вооруженный мятеж, неподчинение или измена в армии, издание законов, не утвержденных законодательным органом (направлено против министров и пассивной коррупции депутатов). Наконец, в числе «преступлений против государственной собственности» изготовление фальшивых ассигнаций и уничтожение при помощи огня или взрывчатки сооружений, служащих для обороны государства… Небольшое исключение, допускаемое Баккариа и Лепелетье де Сен-Фаржо, получает весьма широкое толкование.

Отказ отменить смертную казнь и то место, которое она приобретает в градации наказаний уголовного кодекса, обусловлены, конечно, контекстом лета 1791 года. Уже в мае относительно умеренный депутат от Бордо Мерсье заявляет, что к отмене смертной казни можно будет вернуться позже, когда восстановится порядок, но об этом не может идти речи, «когда в умах клокочут ненависть, интрига, фракции, месть, амбиции, фанатизм». Этот страх беспорядков, которые можно обуздать суровостью уголовных законов, усиливается месяц за месяцем после попытки короля бежать, когда неистовствует эмиграция и учащаются угрозы вторжения из-за рубежа, не говоря о расколе духовенства и финансовом кризисе. Поэтому к моменту роспуска Учредительного собрания утверждается позитивное уголовное право, и постановка вопроса об отмене смертной казни более невозможна. Уже существует внушительный юридический арсенал, нацеленный не только на убийц, отравителей, оскопителей и поджигателей, но также и главным образом на тех, кого вскоре назовут «внутренними врагами».

Спустя менее года после утверждения Уголовного кодекса арест Людовика XVI становится для членов Конвента поводом высказаться уже не о самом принципе смертной казни, а о возможности ее применения в отношении низложенного монарха, чья персона объявлялась Конституцией 1791 года «неприкосновенной и священной». Робеспьер произносит на эту тему длинную речь 3 декабря 1792 года. На его взгляд, после своей измены Людовик должен быть казнен без суда, ибо превратился из подсудимого во врага, лично перечеркнувшего общественный договор и вернувшего себя в естественное состояние. Следовательно, на него более не распространяются ни позитивное право, ни Конституция, ранее служившие ему защитой. Теперь действует один «закон природы, лежащий в основе общества, – спасение народа». Враг народа не подлежит суду, его надо уничтожить. Иными словами, казнь короля оправдана как повстанческий акт, а не как осуществление судебного решения согласно своду законов. Не было ли это, по замечанию Жана Жореса в его «Социалистической истории Французской революции», «слишком сильной мыслью для колеблющегося и взволнованного сознания Франции», которую оно приняло бы, без сомнения, в августе 1792 года, во время штурма дворца Тюильри и сразу после него, но не месяцы спустя? Во всяком случае, в декабре эта «слишком сильная мысль», уже высказанная Сен-Жюстом, не получает поддержки; сам Марат выступает за суд по правилам позитивного права. Видя, что его предложение не имеет шансов на прохождение, Максимилиан Робеспьер возвращается на позицию казни по судебному приговору, чтобы увязать свое желание покончить со смертной казнью с возникшей необходимостью убить тирана. Он с пылом утверждает, что его мнение не изменилось со времен дискуссии лета 1791 года: «Меня ужасает смертная казнь согласно вашим законам. ‹…› Я требовал отмены смертной казни в собрании, которое вы еще называете Учредительным, и не моя вина, что первейшие принципы разума показались ему нравственной и политической ересью». Далее он напоминает, что высшая мера наказания, утвержденная действующим кодексом, присуждается и без колебания приводится в действие, когда надо покарать бедняков, чьи проступки не выдерживают сравнения с преступлениями свергнутого короля, который, с точки зрения некоторых, заслуживает снисхождения. 16 января при поименном опросе народных представителей на тему смертной казни он настаивает, что мыслит последовательно: «То же самое чувство, которое подвигло меня требовать – но тщетно – в Учредительном собрании отмены смертной казни, сегодня побуждает меня требовать ее применения к тирану моей родины и в его лице – к самой королевской власти». Известно, впрочем, что в своей речи 30 мая 1791 года Робеспьер не воспроизвел исключения, допущенного Беккариа и затем повторяемого ораторами – противниками смертной казни, которое относилось к сфере политики. Возможно, в душе он от него не отказывался; во всяком случае, в Конвенте он развивает ту же самую мысль. «Да, в целом смертная казнь – преступление, и по этой самой причине, исходя из непреложных принципов природы, она может быть оправданной только в тех случаях, когда необходима для безопасности людей или общества!» – восклицает он 3 декабря. И объясняет, что если человека можно уберечь от обычных преступлений иными способами, нежели смертная казнь, то совершенно иначе дело обстоит с поползновениями низложенного монарха, само существование которого, не говоря о его изменах, навлекает войну. К таким действиям применимы не обычные законы, а законы природы, в силу самой «природы этих преступлений». Эту свою мысль он облекает в лапидарную форму: «Людовик должен умереть, ибо Родина должна жить». Уже в январе Максимилиан излагает свою позицию кратко, ибо «не любит долгих речей по очевидным вопросам»: не следует считать жизнь деспота ценнее жизней обычных граждан; нельзя, чтобы высокостоящие виновные избегали кары, предусмотренной законом для совершивших куда меньшие преступления; нужно быть «неумолимыми к угнетателям» и «милосердными к угнетенным». Отсюда смертная казнь, отказ в отсрочке казни и немедленное приведение в действие приговора, вынесенного Конвентом Людовику XVI.

В ходе дебатов Кондорсе, верный своему неприятию смертной казни, не голосует за нее. Более того, при последнем обсуждении отсрочки 19 января он предлагает Конвенту отменить необратимое наказание за уголов– ные преступления и сохранить возможность его применения позднее за преступления против государства. В целом он стремится к возобновлению дебатов лета 1791 года. Его предложение было, конечно, неосуществимым, если учесть тогдашнее политическое положение. В реальности для Робеспьера и его сторонников кара за «обычные» преступления и за покушения на безопасность государства подчиняются разным принципам: первая – позитивному уголовному законодательству, вторая – естественному закону сбережения родины. Уничтожение врагов Республики, что внутри, что за ее рубежами, является скорее актом войны, нежели исполнением судебного приговора. Незыблемый закон природы лежит в основе казни короля, законности революционной власти и «террора в порядке дня». Отсюда вытекают, в частности, положения закона от 22 прериаля II года (10 июня 1794), представленные докладчиком Кутоном как орудия «уничтожения», а не «наказания» врагов народа – чрезвычайно расширительной категории – путем лишения их практически всех гарантий и предоставления судьям выбора: смерть или оправдание. Выступая в Конвенте, Робеспьер не сомневается, что подобные меры удовлетворят «всех друзей свободы», так как опираются на «справедливость и разум».

Следует ли, подобно Жоресу, усматривать в политике, проводимой летом II года (1794), «страшное возмездие на эшафоте» и некое помрачение Неподкупного «смертью, так часто служившей месяц за месяцем крайним средством, великим решением, предлагавшим для каждой волнующей, смущающей разум проблемы навязчиво знакомый выход»? Автор «Социалистической истории Французской революции» видит в прериальском законе попытку остановить Террор, развивая его до предела: «Робеспьер мечтал усилить терроризм, сосредоточить его в нескольких страшных незабываемых неделях, чтобы иметь силы и право покончить с терроризмом». Жорес добавляет: «О смерть, зловещая труженица, поторопись, спешно сделай свое дело; не прерывайся ни днем ни ночью; когда будет закончен твой страшный труд, тебя отправят в отставку». Именно эта «безумная мечта», среди прочих прегрешений, привела Максимилиана и его друзей на эшафот.

Через несколько дней после их казни закон от 22 прериаля (10 июня 1794) отменяется, затем реорганизуется Революционный трибунал, меняется процедура: любой обвиняемый, чьи контрреволюционные намерения не доказаны, должен быть оправдан. Но смерть так и остается на вершине градации наказаний. При этом термидорианский Конвент готовит как новую конституцию, так и новый уголовный кодекс, и опять всплывает вопрос о сохранении высшей меры. Кодекс преступлений и наказаний от 4 брюмера IV года (26 октября 1795) не отваживается ее отменить в силу обстоятельств. Тем не менее он предусматривает, что «со дня объявления всеобщего мира во Французской республике будет отменена смертная казнь». Как известно, это обещание не было выполнено, и расстрельные команды действовали еще около двух столетий, пока борцы за отмену смертной казни вели свою долгую и трудную борьбу.

В лучшем случае можно напомнить, что в начале Революции 1848 года, 26 февраля, временное правительство заявило устами Ламартина, что намерено «отменить смертную казнь в области политики и внесет предложение об этом в Национальном собрании». Похвальное намерение, свидетельство некоей перемены взглядов в отношении принятия законов, вдохновляемой желанием менять форму власти и институтов государства.