Текст книги "Робеспьер. Портрет на фоне гильотины"

Автор книги: Мишель Биар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)

15
Историография и суд потомков: «Сжальтесь, просто скажите нам: Каким был Робеспьер» (Марк Блок)
Жан-Нюма Дюканж и Паскаль Дюпюи

Марку Блоку [1] хотелось, чтобы историки проникли в историю Робеспьера и восстановили реальность, так долго тонувшую в речах его сторонников и противников. Действительно, как заметил еще в середине XIX века Эрнест Амель в заключении к своей увесистой «Истории Робеспьера» (1865–1867), когда речь заходит о его жизни и политической деятельности, «побеждает традиция, легенда, поверхностные россказни; это избавляет от изучения». Тем не менее чуть ниже, в силу принципа «не будем сомневаться в людях», этот преданный республиканец уверяет, что настанет день, когда «потомки отведут Максимилиану Робеспьеру приличествующее ему место» взамен того, которое пожелали определить ему термидорианцы. Этого суда потомков все еще приходится ждать, во всяком случае от той широкой публики, что спустя более двух веков после его смерти по-прежнему ассоциирует его с государственным насилием и эшафотом… Эта воображаемая виновность, признанная неким «судом истории», во многом связана с процессом, затеянным с самого его прихода в Революцию; позже о ней трубила черная термидорианская легенда, о чем напоминает Мишель Биар. В дальнейшем, при Реставрации, на выходе из Революции и Империи, сложились три спосба описывать историю, быстро вобравшие критический и исторический взгляд на все революционное движение. Первыми идут самые его непримиримые противники – контрреволюционеры, отбрасывающие все идеи и установления, порожденные Революцией. На противоположном полюсе находятся республиканцы и демократы, надеющиеся, вопреки своим разногласиям, на демократическую Республику и прославляющие само революционное событие 1789 года. Между двумя этими лагерями располагаются «либералы» разных доктринальных изводов, принимающие Революцию, но в целом отвергающие то, что считают порождением государственного деспотизма, пускай даже навязанного обстоятельствами: власть, присвоенную Национальным конвентом, и идею «единой неделимой Республики». Они, как Жермена де Сталь, Франсуа Минье, Франсуа Гизо, позже Эдгар Кине, отбрасывают сразу все: и революционное правительство, и последующую личную власть Наполеона Бонапарта. Это историографическое распределение просуществовало весь XIX век и сохраняется по сей день. Тем не менее, говоря об историографии именно Робеспьера, к этой тройственности приходится добавить еще два подхода, вносящие дополнительную трудность в исторические позиции, касающиеся Неподкупного. Прежде всего это левый антиробеспьеризм, вышедший из республиканского лагеря и с середины XIX века отвергающий Робеспьера по причинам, связанным главным образом с его отношением к религии, или же враждебный (в неоэбертистской традиции) неопределенности Максимилиана Робеспьера в отношении социальной редистрибуции. Ему почти противостоят авторы христианского направления (Шарль Пеги и позже Анри Гийемен), представители течения, более близкого к политике и к морализму Робеспьера, при всей их критике Французской революции как революции городских буржуазных элит. Этот веер позиций и исторических интерпретаций, эти «вариации трех-четырех основополагающих позиций» (по выражению Алис Жерар) делают из Робеспьера симптоматическое поле исторических противоречий вокруг революционного момента и одновременно непрерывно возобновляемый сюжет для желающих обдумать и понять Французскую революцию, оценить ее значение с точки зрения современности [2].

На контрреволюционный взгляд

Неистовствующие комментаторы Французской революции конца XVIII – начала XIX века и деяний Робеспьера без всяких колебаний повторяют список преступлений, приписанных ему термидорианцами сразу после казни робеспьеристов. Немалая доля этой ненависти, замаскированной под историческое повествование, выплеснута из Лондона аббатом Баррюэлем с его «Историей якобинства» (1797–1799): он превратил «демагога и изверга» в воплощение самой Революции. Однако его ненависть обращена по большей мере против «секты» философов, которые еще при Старом порядке «отравили» своими сочинениями общественное сознание. Тезису о заговоре философов (и/или протестантов) будет суждена долгая жизнь, но эта история всегда завершается появлением «свирепого зверя» (Робеспьера). В своих «Рассуждениях о Франции» (1796) Жозеф де Местр осуждает французское революционное движение, видя его причины в нравственном и религиозном разложении Франции при Старом порядке. Революция видится ему всего лишь следствием этого состояния, карой Провидения, чье парадоксальное олицетворение, Робеспьер, описывается как «гений из ада» революционной власти, «ожесточивший душу французов, замаравший ее кровью». Ту же самую мысль развивает в Германии Фридрих фон Генц, переводчик на немецкий язык трудов Бёрка и Малле дю Пана, противопоставляющий благотворному космополитизму Просвещения «национализм» Робеспьера, усвоенный от него вместе с патриотическим чувством, Францией и Европой начиная с Террора. Этому образу Робеспьера – «воплощения Террора» (Монгайар, де Бональд и др.) тоже уготовано большое будущее. В «Опыте о старых революциях» Шатобриана (1797) говорится, что «эмигранты противопоставляют солдатам Робеспьера непокоримое мужество». Французская внешняя и военная политика опять сводится к действиям одного человека, сначала Робеспьера, а потом Бонапарта, которого канцлер Меттерних называл «Робеспьером на коне». В том же самом произведении, этой «чрезвычайно умной дребедени», как назвал его Жак Годшо, Шатобриан сравнивает «революционные» эпизоды Античности с эпизодами Французской революции, и если он подчеркивает идеализм якобинцев 1793–1794 годов, то слова, которыми он описывает «угрюмого Робеспьера, вынашивающего в пустотах своего сердца преступления», нарочито суровы. В своих «Замогильных записках» Шатобриан сравнит его с «тираном», чьи действия приближают смерть – смерть, которую он носил в себе как свое предназначение: «После долгого отсутствия он снова появился в Конвенте. Казалось, могильный холод уже прилепил язык этого несчастного к нёбу; сумрачный, смущенный, растерянный, он как будто вещал из глубины склепа».

На протяжении двух последующих столетий контрреволюционные историки будут эксплуатировать плодородный первоначальный гумус термидорианского периода, творя «черную легенду о чудовище Робеспьере, дорогую роялистам и подчеркивающую его выдуманное родство с цареубийцей Робером Дамьеном» (Алис Жерар). Но этот образ укрепляли и нападки со стороны либералов.

Отторжение либералов

Либеральный канон Французской революции зиждется на признании 1789 года – момента, считающегося необходимым и полезным, – в сочетании с осуждением периода Республики и Террора, который, следуя дискурсу, способствовал воцарению деспотизма при Империи. Для либералов Робеспьер был орудием и предтечей установления личной власти Наполеона. Это убеждение и эта логика являются сердцевиной «Рассуждений о Французской революции» Жермены де Сталь (1818). Робеспьер представлен в них главарем «кровавого правления». В соответствии с легендой, развитой в текстах термидорианцев, он описан как «лицемер» с «загадочным поведением, насаждавший неведомый террор среди провозглашаемого правительством показного террора», властолюбцем, выделявшимся своим обликом: «Он не был плохо одет, напротив, один он припудривал волосы, одежда его была опрятной, в его манерах не было никакой фамильярности. Он, без сомнения, стремился не походить на других, когда все хотели равенства во всем. Заметны были также признаки тайного замысла в бессвязных речах, которые он произносил в Конвенте, напоминавших некоторым речи Кромвеля». Любопытно отметить, как упоминание судьбы Кромвеля Робеспьером в 1791 году, когда он противостоял воинственной политике Бриссо и Ролана и предостерегал тех, кто мог «захватить власть» благодаря войне (речь перед якобинцами 18 декабря 1791), оборачивается против него. Но эта нелепая мешанина ускользнет от внимания либералов, которые поспешат обрушиться на того, кого считают виноватым во всех бедах Франции. Шарль Нодье, изучающий сочинения Жермены де Сталь, пойдет еще дальше по пути преувеличений и обновит в сентябре 1829 года устаревшие формулировки. В своей статье в La Revue de Paris[50]50
  «Парижское обозрение» (фр.).


[Закрыть] (том VI) он, подчеркивая красноречие Робеспьера, отнюдь не лестно изобразит депутата Конвента от Парижа, способствуя его дискредитации: «Представим низкорослого тощего человека с изможденным лицом, со сплюснутым с обеих сторон лбом, напоминающего хищника своим длинным ртом с бескровными сжатыми губами, с голосом хриплым в нижних и фальшивящим в верхних нотах, превращающимся в пылу ярости в тявканье гиены; таков Робеспьер». Мишле подхватывает суть сказанного Нодье в своей объемистой «Истории Революции» (1847–1853). Добавьте к этому описанию другие никем не поставленные под сомнение утверждения первых историков Французской революции или свидетельства из «Воспоминаний о Революции» (16 томов, 1820–1826) – и получится «чудовище свирепее Нерона… с холодной манерой, неуклюжее, с лишенным интереса разговором; вспыльчивый характер, узкий ум, малодушие, обрекавшие его, казалось бы, на незначительность» (Фантен-Дезодоар). Как было принято в культуре той эпохи, внешность предполагала моральные качества. Послушаем еще раз Фантен-Дезодоара: «Роста он был… ниже среднего, с отметинами на бледном лице и на лбу, который он часто морщил, свидетельствовавшими о желчном и бесчеловечном нраве. Манеры у него были резкие, визгливый лающий голос был неприятен для слуха; он скорее кричал, чем говорил, а акцент, присущий его родной провинции, окончательно лишал его речь всякой мелодичности». В «Воспоминаниях» Тибодо, бывшего члена Конвента с долгой политической карьерой, содержится очень похожее описание: «Он был среднего роста, с холодным выражением худого лица желчной окраски, с лживым взглядом, с сухими напускными манерами, с тоном властного догматика, с деланым язвительным смехом». До 1830-х годов в общественном пространстве преобладает шаржированный портрет Робеспьера, в котором ловко перемешаны, во исполнение теорий Джамбаттисты делла Порты, Шарля Лебрена и Иоганна Лафатера, искаженные черты внешности, указывающие на предполагаемые нравственные качества.

Республиканская защита

К 1830 году образ Робеспьера оказался затуманен 30 годами исторических измышлений, взваливших на него ответственность за бо́льшую часть казней революционного десятилетия. Его внешность, в которой проявляются его кровожадные инстинкты, и вопиющие особенности его личности, исполненной властолюбия и зависти, служат для объяснения или доказательства его воображаемых преступных деяний. Редкий историк осмеливается выступить в его защиту или предложить его более нюансированный портрет. На такую реабилитацию решился поначалу всего один смельчак – боец революции 1830 года Альбер Лапоннере; за ним последуют радикальные республиканцы и социалисты, например Эрнест Амель и Луи Блан. Они были, наверное, наиболее активными участниками того, что сами считали идеологической борьбой, превосходившей простые цели знаний и эрудиции. После 1830 и 1848 годов они являются носителями вновь затребованной памяти – прежде всего благодаря свидетельству Филиппо Буонарроти, появившемуся в 1827 году в Брюсселе и вскоре переизданному. Оно оказалось одновременно верным и сущности политики Робеспьера, и «коммунистическим» идеям Бабёфа. Представители этого нового поколения республиканских публицистов и историков, чья борьба продолжится до поражения Июльской монархии и до Второй империи, пытались следовать наследию якобинцев II года и идеалу Республики, отделенной от церкви владычицы дум. Своими текстами и своей волей подкреплять свои действия источниками и документами революционной эпохи они способствовали возвращению уважения к жизненному пути Робеспьера и появлению историографии демократического, республиканского и даже социалистического толка. Лапоннере, молодой учитель-республиканец и активист, первым постарался издать «Избранные сочинения» Робеспьера, чтобы, как он указывает в предварительном буклете, «реабилитировать имя, о котором наговорено столько несправедливого». Спустя три года он станет издателем «Воспоминаний» Шарлотты Робеспьер, «привлекших к нему внимание широкой публики, способной отныне судить о нем по написанному им самим, а не по тенденциозным интерпретациям, предлагавшимся прежде» (Жерар Вальтер). Но именно труд республиканца-радикала Эрнеста Амеля, трехтомная биография, вышедшая в 1865–1867 годах, значительно изменил мнение общества, несмотря на содержащиеся в нем дифирамбы. Он заявлял о своем желании опрокинуть «главенствующие до сих пор идеи». И если Амель часто позволяет себе агиографические перехлесты, его трехтомник ввиду старания автора следить за своим героем «день за днем, час за часом» остается несравненным кладезем информации, к которому обращаются по сей день. «История Французской революции» Луи Блана, законченная во время его лондонской ссылки до 1870 года благодаря источникам, сохранившимся в Британском музее, усилила восстановительный эффект биографии Амеля. Ламартин, Блан и Амель, противореча Мишле, способствовали реабилитации Робеспьера в широком кругу республиканцев. Например, Ламартин, даже повторяя ряд штампов о внешности Робеспьера (особенно его столь многим не дающей покоя бледности), писал о «физическом проявлении силы его убеждений» (Энн Ригни) [3]. Революция 1848 года станет критическим моментом для реабилитации Робеспьера, проводившейся многими республиканцами и демократами того времени. При этом даже в республиканском лагере к этому персонажу относились с оговорками, переросшими вскоре в глухую критику.

Нападки «слева»

Коммунар Гюстав Тридон олицетворяет позицию левых «эбертистов», видящих в Робеспьере того, кто в конце 1793 года развалил народное движение. Тридон, а вместе с ним и немалая часть традиционных социалистов, всегда, впрочем, составлявшая меньшинство, отказывается быть «робеспьеристом» и связывает репрессии республиканцев против рабочего движения с уничтожением фракций во II году; это уподобление упрощается торопливым насаждением культа Верховного Существа. Долгое время сторонники Жюля Геда, в частности Поль Лафарг, резко отвергающие «буржуазную республику» 1870 года, по тем же причинам нелестно отзываются о Робеспьере. Старый революционер 1848 года Вильгельм Либкнехт, одна из крупных фигур германской социал-демократии, благосклонно отнесется к труду Тридона. Эта традиция расходится с анархистской, федералистской, так или иначе антиэтатистской или, если пользоваться терминологией конца XIX века, «антиякобинской», воплощаемой Пьер-Жозефом Прудоном, к которой можно привязать и теоретика революционного синдикализма Жоржа Сореля.

Республика и Робеспьер

Тем не менее, готовясь к столетней годовщине 1789 года, «буржуазная республика» собиралась чествовать не Робеспьера. Начало научного осмысления истории Революции, олицетворяемого Альфонсом Оларом, заведующим кафедрой истории, учрежденной Парижем в 1886 году, совпадает с перенесением внимания на Дантона в ущерб Робеспьеру – выбором, долго характеризовавшим республиканскую историографию. Олар, умеренный ученый, часто переходит к резкой полемике, когда речь заходит о Неподкупном: «Я утверждаю, что Робеспьер предательски, без смягчающих обстоятельств, холодно и преднамеренно убил человека, проводившего светскую французскую политику, отличную от его почти теократической системы, своего собрата по оружию, своего благородного товарища, славного великого Дантона».

Символ полемики того времени, пьеса «Термидор» Викторьена Сарду, очень враждебная Робеспьеру, приводит к бурным дебатам даже на скамьях Собрания; по этому поводу Клемансо заявляет, что «Революция – это глыба», и не соглашается с разоблачением одних фигур 1793–1794 годов и интерпретациями, ведущими к прославлению других. Сомнительная и ненадежная точка равновесия, настолько Робеспьер окарикатуривается в исторических опусах рубежа XIX–XX веков. С этой точки зрения «Социалистическая история современной Франции» Жана Жореса, первые тома которой, посвященные периоду 1789–1794 годов, выходят в 1901–1904 годах, знаменует важный поворот. Первый пунктуальный исторический труд, основанный на архивах и учитывающий экономические и социальные факторы, она выделяется еще и реабилитацией Робеспьера. Конечно, Жорес не всегда сторонится критики Неподкупного, однако придерживается ставшей с тех пор знаменитой формулы «сидения рядом с ним» в июне 1793 года. «Здесь, – пишет он, – под солнцем девяносто третьего года, озаряющим ваш ожесточенный бой, я с Робеспьером, рядом с ним я буду сидеть в Якобинском клубе. Да, я с ним, потому что в этот момент он – вся ширь Революции».

Спустя несколько лет один из учеников Олара порывает с «дантонизмом» своего учителя: это Альбер Матьез, основывающий в 1907 году Общество робеспьеристских исследований и посвящающий значительную часть своей научной деятельности реабилитации Робеспьера для истории, борьбе с разного рода вымыслами и возвышению первых элементов радикальной социал-демократии, носителем которых был этот революционный деятель во II году. Он объясняет свои действия в знаменитой статье «Почему мы – робеспьеристы». Он неизменно трудится над тем, чтобы лучше узнать и понять монтаньяров и Робеспьера, чьи «Сочинения» основанное им общество начинает издавать в начале 1910-х годов. Задним числом этот боевой волюнтаризм может показаться двусмысленным; но читать (и перечитывать) Матьеза – это одно, и совсем другое дело – пытаться отрицать, что его упорство сильно способствовало научному пониманию деятельности Робеспьера и монтаньяров при любом отношении к последним.

Эра революций

Октябрьская революция 1917 года в России перевернет ход мировой истории; она станет этапом долгой исторической традиции, в которой особое место принадлежит великим революционерам, в том числе Робеспьеру. В молодой Советской России размножились памятники Робеспьеру, его роль, теперь положительную, стали играть в театральных пьесах. Сам Альбер Матьез восторгался этим в «Большевизме и якобинстве» (1920), хотя позже дистанцировался от тех своих сказанных сгоряча слов, разочарованный политическим развитием СССР. Робеспьер так и не приобретает определенного статуса и остается двойственной левой фигурой: относимый к «мелкой буржуазии» в разгар сталинского советского периода, он тем не менее бурно прославляется в 1935–1936 годах. Народным фронтом, нуждающимся в республиканском единстве, но боящимся отпугнуть самых умеренных в коалиции. Не станем забывать и того, что от столетней годовщины в 1889 году до 150-летней в 1939-м затвердевает и крайне правая традиция, категорически враждебная «оборванке» (gueuse) (Республике)[51]51
  Гёзы (букв. «голь») – уничижительное прозвище, данное повстанцам времен Нидерландской революции их противниками; в данном контексте сочетается прямое значение (и перевод) слова gueuse, и значение, устоявшееся в истории.


[Закрыть], отвергающая целостность революционного процесса и люто ненавидящая «кровопийцу» Робеспьера… Памфлетист Пьер Гаксотт, будущий член академии, отразил «исторический» уклон этой традиции в своей «Французской революции» (1928), где лихо назвал Робеспьера… коммунистом, хотя тот яростно отстаивал частную собственность, пусть и с целью ее ограничить.

«Если бы не безвременная смерть Альбера Матьеза, написал бы он биографию Робеспьера, которую считал своим высшим достижением?» – вопрошает впоследствии Мишель Вовель. Это не так важно, ибо вопреки всем этим противоречиям, тесно связанным с политической конъюнктурой, историческая наука развивается, а вместе с ней прибавляются исторические знания о Робеспьере. Цитата из Марка Блока в заголовке главы отражает определенный испуг перед накалом полемики и подчеркивает истинный прогресс исторических знаний о Робеспьере, свидетельством которого стал двухтомник Жерара Вальтера, изданный в 1936–1939 годах.

«Классическая» и «ревизионистская» традиция

Жорж Лефевр, занявший вслед за Альбером Матьезом пост президента Общества робеспьеристских исследований и основавший в 1937 году Институт истории Французской революции, став его первым директором, продолжает изыскания, начатые его предшественником. Более умеренно относящийся к Робеспьеру, чем Матьез, и вообще не настолько сосредоточенный на деятельности революционера из Арраса, он не меньше Матьеза привержен его защите в общественном пространстве, где о нем все еще ходят самые фантастические слухи. Если как историк он умеет сохранять дистанцию и критический подход, то как общественная фигура верен наследию Робеспьера, особенно в разоблачении касающейся его клеветы. Тем не менее приходится ждать периода с 1950-х по конец 1970-х годов, чтобы увидеть взлет интереса к Робеспьеру и множество новых посвященных ему трудов. Знаковым годом становится 1958-й, когда отмечается двухсотлетие Робеспьера, сопровождающееся множеством научных инициатив. В эпоху интернационализации историографии Французской революции, когда политический и общественный климат становится благоприятнее для восприятия идей Неподкупного, его биография пера коммуниста Жана Массена (1956), неоднократно переиздаваемая в следующие 20 лет, – это захватывающее и несложное чтение, проникнутое положительным в целом отношением к персонажу. Свидетельство этой относительной «популярности» – песня Жана Ферра «Моя Франция», где поется о «Франции, еще откликающейся на имя Робеспьера»… Муниципалитеты, управляемые Французской коммунистической партией – реже социалистами‚ – присваивают имя Робеспьера ряду общественных пространств, продолжая движение, начатое в 1930-е годы. Париж получит после 1945 года – правда, очень ненадолго – площадь Робеспьера, но улицы его имени там так и не появится. Это мемориальное оживление продолжится выпуском в 1958 году трехтомных «Избранных текстов» Робеспьера издательством Éditions Sociales, тогда связанным с ФКП.

Второй том научного издания «Сочинений» Робеспьера выходит в 1967 году, через год переиздается «Социалистическая история Французской революции» Жореса с предисловием Эрнеста Лабруса и весомым критическим аппаратом Альбера Собуля, видного специалиста по парижским санкюлотам, который до своей внезапной смерти в 1982 году будет возглавлять Общество робеспьеристских исследований и Институт истории Французской революции. Называя себя представителем «классической» школы, соединявшей его с Жоресом через Матьеза и Лефевра, Собуль, крупный историк своего поколения и коммунист по убеждениям, всегда старался понять сложность Робеспьера, о чем свидетельствует его яркая статья 1978 года «Робеспьер и противоречия якобинства». Всегда защищая его в своих учебниках и наиболее популярных трудах, Собуль посвящал свои терпеливые научные поиски постижению сложностей и тупиков робеспьеровского проекта, в частности его религиозному порыву и искажениям революционной демократии с конца 1793 года. Сложная точка равновесия, тем более что, как напоминает Мишель Вовель, Собуль, «вынужденный заниматься реалиями народного движения новыми по сравнению с его предшественниками способами, – это “человек масс”, хотя и проявляющий некоторую снисходительность (критическую, если допустить рискованный парадокс) к проблеме великого человека в истории (Робеспьера или Наполеона)».

Франсуа Фюре и «антитоталитарная» школа 1970-х и последующих годов вписываются в либеральную традицию XIX века и в некотором смысле переворачивают зеркало аналогий, выставленное советской революцией: раз Ленин присвоил Робеспьера и развязал террор, приведший к ГУЛАГу, то французский революционер несет ответственность за жестокости ХХ века… Спорный и оспариваемый итог, и хотя Робеспьер здесь не единственный обвиняемый – виновата вся перспектива радикальных социальных перемен, – он служит ценным свидетельством того, к чему некоторые сводят дело революции. Дихотомия левые/правые тоже отчасти обманчива, ибо некоторые крайне левые последовательно отвергают Робеспьера как могильщика народного движения (Даниэль Герен), тогда как «вторая левая», к которой близок Фюре, хочет покончить с «якобинской» культурой социализма, повинной во всех бедах французской политической жизни последних двух веков… Одновременно многочисленные голлисты сохраняют приверженность делу Комитета общественного спасения и вспоминают Робеспьера с некоторым почтением. При всем том сама идея, что «Террор 1793 года» ведет к ГУЛАГу, во многом завершила свой путь: «психологизированные» биографии, возводящие безумие Пол Пота к Робеспьеру, ставят точку в этой антиисторической затее в контексте, когда политические вызовы снова препятствуют победе здравомыслия.

Празднование двухсотлетия Революции в 1989 году отмечено теми же линиями раздела, когда каждое течение вольно самостоятельно судить о Робеспьере. Опросы однозначно показывают, что память о нем, если не говорить о небольшом и неуклонно увядающем коммунистическом электорате, который сам расколот по этому вопросу, отягощена откровенно негативными образами. Тем не менее Мишель Вовель, очередной президент Общества робеспьеристских исследований, директор Института истории Французской революции и один из главных участников празднования двухсотлетия, намерен продолжать дело Матьеза и преумножать его наследие. Накануне двухсотлетия он оживляет дебаты в том месте, где из них вышли Жорес, Матьез и Собуль, и дает ответ на вопрос: «Почему мы остаемся робеспьеристами?» Здесь действительно существует преемственность с проектами 1907 года, сочетание прямой ангажированности и историчности, для которого отстаивать Робеспьера – значит приближать будущую широкую социальную демократию, вдохновляемую социальными инициативами II года. Здесь играет роль знание как текстов, так и контекста: об этом свидетельствует широкий интерес к вышедшему в 1989 году сборнику текстов с подробной биографической справкой Клода Мазорика. В начале 1990-х годов и еще долго после этого сохраняется потребность в биографии Робеспьера, если не окончательной, то по крайней мере полной; обобщающая картина персонажа остается скорее негативной, о чем свидетельствуют заголовки в массовых журналах об истории: «Робеспьер, портрет тирана» [4] или свежий «Робеспьер, законник-психопат» [5].

В обстановке враждебности выходят два новых труда, где полемика не избегается, но обходится: в них предложен более честный и реалистичный вариант Робеспьера, его личности и политической деятельности. После полувека контрреволюционного давления оба они, на английском и французском языке, служат выразительными признаками нового подхода к этой теме. Питер Макфи, специалист по социальной истории Франции XIX века и Французской революции, рисует в своей книге «Робеспьер. Революционная жизнь» (2012) портрет «Неподкупного», сформированного детством, обучением и социальным окружением; биограф, в отличие от предшественников, старается осветить годы его становления (треть глав посвящена 1758–1788 годам). Мы видим пылкого (молодого) человека, верного почерпнутым у матери, а потом у сестры, тетушек и бабушек ценностям и следующего иерархическим общественным отношениям его времени и его провинции, как позже – собственной политической позиции, обусловленной его талантом, умом и непосредственным влиянием Революции. Сесиль Оближи предлагает в своей книге «Робеспьер. Возмутительное прямодушие» (2012) биографию более классического свойства, где в главе «Робеспьер до Робеспьера» рассказывается о влиянии на молодого депутата Генеральных штатов событий 1789 года. На следующих страницах автор берется, слушая этого депутата, объяснить его самого, его поступки и убеждения. Она чутка к нюансам, ничего не преувеличивает и восстанавливает контекст сказанного Робеспьером, прежде чем оценивать его значение, оригинальность и актуальность. Обе книги должны будут – после двух веков «черных легенд» – вернуть объекту изучения достойное его место в глазах широкой публики, которая, увы, всегда склонна запоминать убийственные броские фразы, а не результаты сложных исторических поисков.

Но вся сложность кроется именно в контексте, в котором изучают Робеспьера: само его имя отсылает к революционному процессу, раскалывающему общество, чьи проблемы – с которыми он вынужденно сталкивался – далеко еще не разрешены (нужда, социальное неравенство, ценности нового общества…) и сами требуют решений, неизбежно вызывающих ожесточенные споры (ограничение частной собственности и т. д.). Поэтому имя Робеспьера еще долго будет навевать образ иной, еще неведомой Франции.