Текст книги "Робеспьер. Портрет на фоне гильотины"

Автор книги: Мишель Биар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

Миротворческий идеал праздника Верховного Существа

Борьба Робеспьера за свободу вероисповедания неотделима от борьбы против фракций, которую он ведет с осени 1793 года – сначала для устранения эбертистов, потом, в марте–апреле 1794-го – «снисходительных». Эту борьбу он затевает 22 фримера (12 декабря 1793) в Якобинском клубе, обрушиваясь на другого депутата-монтаньяра, открытого атеиста Анахарсиса Клоотса, француза прусского происхождения. Робеспьер представляет его одним из главных агентов «заграничного заговора», «подстрекателем движения против культов». Будучи бывшим аристократом, «барон Клоотс» оказывается, кроме того, прекрасным воплощением аристократического атеизма. Так осуждение «прискорбных религиозных ссор» становится одним из ключевых элементов речей, произносимых Робеспьером в Конвенте и Якобинском клубе против маневров «фракций». Он прибегает к нему, в частности, в своей знаменитой речи 17 плювиоза II года (5 февраля 1794) о «терроре и добродетели»: «Проповедь атеизма – всего лишь способ оправдать суеверие и обвинить философию; война, объявленная божеству, – всего лишь отвлечение, идущее на пользу монархии».

Сразу после уничтожения «фракций» Робеспьер приступает к продвижению чрезвычайного порядка во всей его суровости, в частности в юридическом плане. Однако он хочет придать ему более добродетельный характер, чтобы избежать злоупотреблений, из которых могли бы извлечь выгоду враги Революции. Робеспьер твердо убежден, что здравая и разумная религиозная практика должна побудить граждан лучше соблюдать законы и полностью поддерживать республиканский строй. Поэтому долг Конвента – подставить плечо государственному деизму, служащему нравственным ориентиром для всех французов, каким бы ни было их вероисповедание. Таков смысл его речи «Об отношении религиозных и моральных идей к республиканским принципам и о национальных праздниках»[33]33
  Название и фрагменты речи цитируются по: Робеспьер М. Избранные произведения. В 3 т. Т. III. М.: Наука, 1965.


[Закрыть], произнесенной в Конвенте 18 флореаля II года (7 мая 1794). Осудив в очередной раз «фанатичных миссионеров атеизма», Робеспьер, как и положено верному последователю Руссо [2], превозносит общественные достоинства веры в Верховное Существо, создателя человечества:

«Идея Верховного Существа и бессмертия души – это постоянный призыв к справедливости; она социальная и республиканская. ‹…› Недостаточный авторитет человека дополняется религиозным чувством, поселяющим в душах представление о требованиях морали, исходящих от превосходящей человека силы».

Но, вопреки последующим утверждениям его хулителей, Робеспьер не намерен учреждать «культ» Верховного Существа в институциональном смысле слова. Он всего лишь хочет распространять республиканскую религиозную мораль и не замышляет создавать новое духовенство, которое склоняло бы души в его пользу:

«Властолюбивые священники, не ждите, что мы станем трудиться для восстановления вашей власти; такое было бы даже превыше наших сил. Вы сами покончили с собой, и возврат к нравственной жизни возможен для вас не более, чем к физическому существованию. И к тому же как соотносятся священники и Бог? Священники для морали то же, что шарлатаны для медицины. Насколько Бог природы отличается от Бога священников! ‹…› Истинный священник Верховного Существа – это сама Природа; его храм – вселенная; его культ – добродетель; его праздники – радость многочисленного народа, собравшегося пред его очами для укрепления сладостных уз всеобщего братства и для вознесения ему чистосердечных почестей».

Но это отторжение священников не означает, что Робеспьер – абсолютный антиклерикал: он ничуть не намерен обрушиваться на законопослушных пастырей, которые могут продолжать служение в частной сфере. Католики, протестанты, иудеи и деисты всех направлений должны при этом разделять общую мораль, «которая была бы самым нежным звеном братства и самым могучим средством перерождения». Робеспьер предлагает Конвенту проголосовать за декрет, по которому французский народ признавал бы «существование Верховного Существа и бессмертие души». Декрет также предписывает организацию большого национального праздника Верховного Существа 20 прериаля (8 июня 1794). Наконец, он подтверждает принцип свободы вероисповедания, опять-таки при условии соблюдения общественного порядка. Конвент без промедления утверждает этот декрет.

В Париже празднество в честь Верховного Существа ставит художник Давид, надзирающий за возведением декораций. Музыку гимна на слова Теодора Дезорга сочиняет композитор Жозеф Госсек. Робеспьер, выбранный 4 июня председателем Конвента, выступает главным действующим лицом всей церемонии. Прежде чем процессия депутатов направится к рукотворной горе на Марсовом поле, он поджигает чучело атеизма, место которого занимает аллегория мудрости – добродетели, долженствующей обеспечить моральное единение французов всех религиозных конфессий. Схожие церемонии, зависящие от наличия средств, проходят во всех коммунах Республики, сопровождаемые зачитыванием речи Робеспьера от 18 флореаля (7 мая 1794). Во многих городах с целью оставить след праздника и напомнить населению об учреждении государственного деизма над входами в церкви вешают плакат «Французский народ признает существование Верховного Существа и бессмертие души».

Но одновременно этот праздник становится для Робеспьера поворотным политическим моментом. После голосования день спустя за декрет 22 прериаля (10 июня 1794), усиливавший полномочия революционного трибунала, его противники в Конвенте начинают подрывать его нравственный авторитет. Они пользуются праздником Верховного Существа для осуждения его властолюбия, подхватывая аргументы жирондистов против «жреца Робеспьера». 17 июня председатель Комитета общей безопасности Вадье использует как предлог доклад о секте милленариев Катрин Тео, парижской прорицательницы, прозванной ее адептами Богоматерью, чтобы полунамеками осудить религиозную мораль Неподкупного. Он проводит мысль, что государственный деизм неминуемо подпитывает фанатизм. Против этого выступает – безуспешно – Робеспьер в своей последней речи в Конвенте, произнесенной 8 термидора (26 июля 1794):

«Все ополчились против меня и против носителей тех же принципов. Преодолевая пренебрежение и противоречия многих, я предложил вам великие принципы, высеченные в ваших сердцах и разгромившие заговоры атеистов-контрреволюционеров. ‹…› Мой разум – не сердце – вот-вот усомнится в той добродетельной Республике, план которой я для себя наметил».

После казни Робеспьера и его друзей 10 термидора II года (28 июля 1794) праздник Верховного Существа используется уже для оправдания уничтожения «тирана». Параллельно с мифом о «кровопийце» и о «диктаторе» рисуется фигура «Первосвященника Робеспьера». С целью побороть его политическое влияние его обвиняют в желании учредить новую религию, чтобы сделаться ее великим жрецом, как доказывает в Якобинском клубе 3 августа Дюбуа-Крансе: «Лицемер задолго до Революции, он старался собрать обломки кровавой религии, чтобы стать, как Кромвель, опорой фанатиков».

Робеспьер никогда не был «великим жрецом» Революции, каким критики его рисуют даже сегодня. Если, подобно многим своим современникам, он сознательно вписывает свою политическую деятельность в мессианскую перспективу, его размышления о месте религии в обществе направлены прежде всего на поиск решения совершенно конкретной политической задачи: прекратить религиозные конфликты, раздирающие общество. Робеспьер отыскивает институциональный компромисс, который стал бы преградой как для фанатизма священников, так и для фанатизма атеистов. Это приводит его весной 1794 года к решению в виде государственного деизма, который был бы не новой религией, а нравственной рам– кой для всех философских и религиозных позиций, кроме атеизма, который он считает совершенно антиобщественным направлением мысли. После неудачи этого политического проекта примирения верований религиозный конфликт продолжается еще более шести лет, пока его постепенно не отрегулирует первый консул Бонапарт. Последний, провозглашая свободу совести, устанавливает режим культов под эгидой государства, вытекающий из гражданского статуса духовенства, распространенного на все конфессии. В 1905 году Третья республика прекращает режим конкордата и делает выбор в пользу полной нейтральности государства в религиозных делах. Зато Соединенные Штаты, утвердив после Гражданской войны девиз «На Бога уповаем» на своих денежных купюрах, невольно увековечили робеспьерский идеал государственного деизма как коллективной морали многоконфессионального общества.

10
Робеспьер перед вызовом равенства и социальной политики
Жан-Пьер Жессен

В конце июля 1791 года близится завершение полномочий Учредительного собрания, но бегство короля, расстрел на Марсовом поле и раскол якобинцев ставят под угрозу национальное единство. Максимилиан Робеспьер уже признан важным оратором Национального собрания и прославился в обществе; одновременно на него яростно нападают те, кто, подобно Лафайету и фейянам, бывшим якобинцам, покинувшим клуб, стремится любой ценой укрепить порядок и конституционную монархию. Он публикует им в ответ «Обращение к французам», где великолепно объясняет тесную взаимосвязь политических и общественных измерений своей позиции:

«…Я думал, что все декреты Национального собрания и по меньшей мере все мои суждения обязательно должны проистекать из двойного принципа, к которому можно свести Декларацию прав человека и гражданина: равенство прав и суверенитет нации. Я считал, что равенство прав должно распространяться на всех граждан. Я считал, что нация включает также трудящийся класс и всех без различия в состоянии. Я знал, что ставшие первыми жертвами человеческих несправедливостей не могут быть отчуждены от заботы тех, кто послан их исправить; я знал, что был их представителем, по крайней мере в той же степени, что и остальных; и если от меня требуется признание, то я пекся об их интересах из того властного чувства, что влечет нас к слабым и всегда связывало меня с несчастными, как и из осознания своего долга» [1].

В этом соединении важнейших принципов заключена вся актуальность Робеспьера. К ним относится прежде всего стремление к равенству и занятию политикой в качестве народного представителя. Можно ли тем не менее говорить о социальной политике Робеспьера?

Первые социально-политические шаги

Период обучения, адвокатская деятельность и кампания выборов в Генеральные штаты освещены в других главах [2], я же ограничусь необходимыми подробностями об Учредительном собрании. Часто подчеркивают, что Робеспьер черпал вдохновение у Руссо. Безусловно, его «Об общественном договоре» и «О причинах неравенства» много значили для молодого ученика коллежа Людовика Великого. Но для него, как и для других представителей его поколения, чтение философов не обязательно означало одобрение принципов «уравнительной свободы», как принадлежность к средней буржуазии провинциального города и успешные первые шаги в карьере адвоката не всегда предполагали социальную отзывчивость, даже если – как предполагает Питер Макфи – нестабильность в семье могла повлиять при работе над смелой речью в Академии Арраса 27 апреля 1786 года в пользу признания прав незаконнорожденных детей. Но опыт неравенства, приобретенный адвокатом Робеспьером, значил, без сомнения, гораздо больше. Особенно значимы были два дела: Детёфа – деревенского жителя, судившегося с аббатством Аншен (близ Дуэ) и с одним из его монахов, и Дюпона – солдата, осужденного за дезертирство, томившегося в тюрьме и лишенного наследства совместными ухищрениями его семьи, эшевенов Эдена и различных юристов [3]. В обоих случаях аррасский адвокат сталкивается с вопиющей несправедливостью в отношении беззащитного человека, со сговором различных институтов общества привилегий и с трудностями при пересмотре наказания, усиливающими ощущение произвола. Все это укрепляет убежденность Робеспьера в необходимости радикального преобразования институтов и во взаимосвязи между абстрактными природными и социальными правами. Противостоя своим коллегам, молодой адвокат по-новому видит свой долг при подготовке к выборам в Генеральные штаты. Разворачиваются три сражения. Первое – со Штатами Артуа и его эшевенами, стремящимися контролировать представительство, монополизировав привилегии. Разоблачая эти «фантомы» провинциальных Штатов, Робеспьер уже бичует положение в обществе и политику в отношении народа: «Большинство людей, живущих в наших городах и деревнях, унижено бедностью до той последней степени убогости, когда человек поглощен только поддержанием своего существования и не способен ни думать о причинах своих бед, ни осознавать данные ему природой права» [4]. Второе испытание – составление наказов для скромной гильдии городских чеботарей, завершающий параграф которых имеет громкое политическое звучание, так как обращен против муниципальных чиновников, которые должны быть «всего лишь людьми и уполномоченными народа», который они презирают [5]. Наконец, третий этап – избрание депутатом. Конкуренция высока как при назначении избранников от Арраса, так и при выборах восьми депутатов от провинции. В конечном счете после выигранной в последний момент «битвы» в городе Робеспьер обязан своим назначением депутатом от Арраса 5-го ранга поддержке делегатов от деревень. Отметим, что речи, тексты и само избрание адвоката знаменуют его разрыв с большей частью статусной провинциальной элиты, с профессиональными и культурными кругами которой он раньше имел дело и которая теперь считает его ренегатом. Неудивительно, что в Версале он селится вместе с коллегами-фермерами.

Примечательно, что в первый год работы Учредительного собрания Робеспьер постоянно увязывает воедино социальную проблематику и политику. Прежде всего это касается темы гражданской позиции: при любой возможности, часто в одиночку, он борется с цензовым голосованием, защищая идею, что правом избирать и быть избранным должны обладать все мужчины, включая бедняков. Мы видим эту последовательность при анализе коллективных движений во время становления нового порядка. В отличие от большинства депутатов Учредительного собрания, считающих, что оно должно сопровождаться возвращением к порядку, даже если для этого придется ввести военное положение, Робеспьер настаивает, что прежде чем приговаривать «смутьянов», необходимо разобраться в мотивах их поступков. Показательный пример – дебаты о волнениях в сельской местности в феврале 1790 года с требованием ускорения отказа от феодальных прав. Следом за докладом аббата Грегуара о размахе выступлений в Аквитании и Бретани многие депутаты требуют борьбы с «разбойниками», Робеспьер же выступает с осуждением самого этого эпитета: «Я буду пользоваться только словом “люди” ‹…› Применение военной силы против людей – преступление, когда в нем нет абсолютной необходимости. ‹…› Сейчас момент, когда нет никакой власти, когда народ оказался вдруг свободен от долгого гнета… вина за все местные бедствия, о которых вам докладывают, пала на людей, которых народ, справедливо ли, нет ли, обвиняет в угнетении и в каждодневных препонах свободе. ‹…› Есть опасение, как бы эти беспорядки не послужили предлогом для того, чтобы в руках тех, кто может обрушиться на свободу, появилось страшное оружие…» [6] Способом предотвращения беспорядков учредитель считает разум народа, что дает ему основание отмести угрозы контрреволюционеров. В заключение он говорит, что предпочел бы доверить заботу об общественном порядке муниципалитетам, выбираемым гражданами в это время. Так еще раз происходит сращивание социальной повестки и политики. Но при этом сам депутат участвует более непосредственным образом в уничтожении феодального строя. С января по апрель 1790 года насчитывается четыре его выступления на эту тему. Два напрямую связаны с правом триажа, то есть с правом сеньора забрать себе треть подлежащих разделу общинных земель. Повод для серьезных столкновений в Артуа в 1770–1789 годах, эта практика вызывает в разгар революционного порыва новую мобилизацию деревенских жителей. В тексте предложения, написанном, скорее всего, в январе 1790 года и затем произнесенном 4 марта, избранник третьего сословия Артуа осуждает репрессии; требует не только полной отмены этого феодального права, но и возвращения конфискованного сеньорами имущества владельцам. Робеспьер провозглашает: «Напрасно нам толкуют о неудобствах такого возврата. Когда вас ограбили, разве не сохраняется у вас право на собственность? Разве нельзя требовать ее назад? Народ требует своего, а вы ответите ему отказом?» [7] Два других выступления позволяют лучше представить поводы для его озабоченности, как второстепенные, так и основополагающие. 20 апреля Робеспьер требует сначала возмещения фермерам, заключившим договор на право взимать десятину: на первый взгляд это вызывает удивление. Возможно, причиной этому его тесные связи с четырьмя депутатами-арендаторами от Артуа, а также политико-юридические соображения: «Арендные договоры для нации священны, нельзя расторгать их без компенсации». К этому добавляется страх перед «врагами революции»: «Как бы вашим декретом не воспользовались для соблазнения многочисленного класса арендаторов церковного имущества» [8]. В тот же день депутат заявляет, что право охотиться, не вытекающее из права собственности, должно предоставляться после уборки урожая всем во имя свободы [9].

Таким образом, при соединении принципов и занятия конкретными делами вырисовываются силовые линии социальной повестки. Можно ли пойти дальше и составить представление об обществе в целом?

Политическая грамматика равенства

Фактически Робеспьер последовательно обращается к трем главным парадигмам, начиная с приверженности правам человека. Эту тему он полностью раскрывает в номере своей газеты Le Défenseur de la Constitution от 4 июня 1792 года: «Поскольку единственной целью общества служит соблюдение незыблемых прав человека, единственным законным побуждением революции должно быть стремление к этой священной цели и возвращение этих прав, силой узурпированных тиранами. ‹…› Поэтому долг каждого человека и гражданина – всеми силами способствовать успеху этой задачи, жертвуя своим личным интересом ради общего» [10]. Этот принцип служит основанием для универсальности прав и неделимости суверенитета, исключающего цензовое голосование.

Но концепция прав человека неотделима от второй ключевой идеи: народ по своей природе добр. Его требования и выступления поэтому в основном законны, а когда это не так, то только из-за его невежества и обмана со стороны аристократов, врагов революции. Таким образом, Робеспьер, откликаясь на революционную борьбу народа с богачами, строит свой социальный анализ на простой дихотомии. Далее в том же его тексте говорится: «От зажиточного лавочника до важного патриция, от адвоката до бывшего герцога и пэра, почти все хотят, кажется, сохранения привилегии презирать человечество под именем народа». И далее: «Народ, этот огромный трудовой класс, которому гордыня присвоила это величественное имя, считая его уничижительным, – народ ничего не теряет от утраты развращенным классом своих преимущественных условий» [11]. Таким образом, политика Робеспьера строится не на социальном анализе, различающем конкретные условия в производственной или классовой системе, а на сложном сочленении абстрактного понятия «народ, носитель суверенитета» и «реального» народа, или «массы», с ее незначительными ресурсами и различными движениями. Так или иначе, Неподкупный понимает с точностью до наоборот уничижительные взгляды, присущие правящим классам XVIII века [12].

Из этой квазисакрализации и попыток совместить два смысла вытекает третья парадигма, более социальная, политики по Робеспьеру: «Источник порядка – справедливость»; борьба с нищетой и обеспечение доступа ко всем средствам существования – долг государства. При этом Робеспьер понимает практическое социальное равенство не как нивелирование богатства; в длинной речи 5 декабря 1790 года против недопуска бедноты в Национальную гвардию он уточняет: «Вовсе не считая огромную диспропорцию состояний… мотивом для лишения остальной нации неотчуждаемого суверенитета, я рассматриваю как священный долг предоставление ей средств для возвращения сущностного равенства в правах в условиях неизбежного имущественного неравенства» [13]. Тем не менее его взгляды претерпевают эволюцию, и 5 апреля 1791 года, говоря о праве наследования, он заявляет: «Всякий институт, способствующий углублению имущественного неравенства, дурен и враждебен общественному благоденствию. ‹…› Я знаю, что полное равенство недостижимо… но не менее верно и то, что целью законов всегда должно быть стремление к его достижению» [14].

Эти основополагающие убеждения проясняются и порой пересматриваются от выступления к выступлению, но при этом обобщаются в поворотный, драматический момент Революции, в проекте Декларации прав от 24 апреля 1793 года [15]. В этом важнейшем тексте, тщательно рассматриваемом в главах этой книги, мы всего лишь подчеркнем значение социальной программы, начинающейся со статьи II, где к естественным правам причислено право на существование. Далее следует признание значения собственности: ее подтверждение, но и ограничение как права, которое «не может причинять ущерб ни безопас– ности, ни свободе, ни существованию, ни собственности других» (статьи VII–X). В фундаментальной статье XI говорится: «Общество обязано заботиться о существовании всех своих членов, либо обеспечивая их работой, либо предоставляя средства к существованию неработоспособным», к чему можно добавить определение помощи неимущим как коллективного долга (статья XII) и всеобщее право на образование (статья XIII). Добавим, чтобы лучше осознать связность робеспьеровского подхода к политике, еще две статьи, лишний раз напоминающие о роли народа: о его праве на восстание против угнетения (статья XXVII) и, наконец, символ веры: «Всякий институт, не предполагающий, что народ хорош и что всякий чиновник продажен, – порочен» (статья XXIX). Так последовательность и неоспоримый социальный уклон этого проекта определяют его новаторское и освободительное значение. Ему не перестают давать противоречивые оценки. Историков неизменно поражает постоянное, подобное маятнику, колебание этого законодателя и государственного деятеля между принципами и сопротивлением повседнев– ным и ситуативным вызовам в политике. Их важность в 1791–1793 годах заслуживает того, чтобы на них задержаться.