Текст книги "Робеспьер. Портрет на фоне гильотины"

Автор книги: Мишель Биар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

От пертурбаций в общественных процессах к проверке на выживание

Первая забота, четко сформулированная уже в первый революционный год, – это народные волнения. В отношении «дела о желобах» в Дуэ в апреле 1791 года, волнений на Юге и в Париже в феврале 1792-го и в Эре и Луаре в марте и ноябре того же года анализ не меняется: важно не прибегать к автоматическому подавлению конституционных, народных властей. У неимущего есть основания для протеста, но важно бороться с врагами Революции, пользующимися этими выступлениями. Вспомним, что Робеспьер обращает особое внимание на волнения в армии и на солдатские движения. С августа 1790 года, говоря о неповиновении в королевском полку Шампани в Эдене, а потом о мятеже швейцарцев из Шатовьё в Нанси, бывший адвокат солдата Дюпона защищает солдат от произвола офицеров. Этот вопрос опять всплывает в марте–апреле 1792 года в связи с проектом организации праздника в честь этих солдат, за который выступает Робеспьер, делая это аргументом против Лафайета и проекта разоружения бедных граждан после их увольнения из Национальной гвардии. При этом Робеспьер не всегда занимает сторону солдат; так, 18 июня 1791 года он выступает в защиту жителей Бри-Комт-Робера, жертв вымогательств со стороны солдат егерского полка Эно. Он остается верен линии поведения, установленной при различении справедливой и необходимой воинской дисциплины и деспотии, враждебной свободе гражданина [16]. В общественной позиции Робеспьера неизменно присутствует эта менее известная военная составляющая.

Играют роль и два других важных направления, отраженные в этой книге: образование и колониальный вопрос. По первому из двух не вызывает сомнения, что, призывая в январе 1793 года [17] к прогрессу в народном образовании, а потом, в июле, называя своим план погибшего Лепелетье, член Конвента защищает ту идею, что всеобщее начальное образование представляет собой решающий элемент равноправия. По колониальному вопросу взгляды Робеспьера, конечно, не так тверды ввиду его меньшей личной вовлеченности и политических и международных соображений; однако с 1791 года он распространяет на колонии всю полноту гражданских прав, а позже, после некоторых колебаний, выступит в феврале 1794 году и за отмену рабства.

Обратим внимание на слабости и упущения в его выступлениях на социальные и экономические темы, начиная с недостаточного внимания к организации труда, конкретным экономическим решениям и финансовым вопросам. В этой области его занимают прежде всего политические последствия принимаемых решений. Например, в одном из своих редких выступлений по бюджету он поддерживает финансирование культов, без которого, по его мнению, пострадает свобода совести, а расходы лягут на бедных, обеспечивая богачам и контрреволюционерам способы давления [18]. Тем не менее при некотором равнодушии к финансовыми темам он активно выступает за прогрессивный налог, повышающийся в зависимости от богатства налогоплательщика, как за меру выравнивания; при этом практическое применение налога Робеспьера как будто не занимает [19]. Вопрос положения женщин тоже не входит в круг его интересов за пределами проблемы бедности как таковой и помощи солдатским вдовам. Кстати, его выступления в Учредительном собрании в защиту крестьян от сеньоров не имеют продолжения в виде интереса к крестьянскому вопросу. Даже поддержка им поземельных законов, то есть интересов мелкого крестьянства, прославленная Бабёфом и обширной историографической традицией, формулируется туманно. Он не только примыкает к сторонникам собственности, способствуя утверждению Конвентом 18 марта 1793 года смертной казни для пропагандистов «аграрного закона», то есть общего раздела земель, но и не выступает за ограничение эксплуатации; карается только спекулятивное злоупотребление плодами земли [20]. Фактически на первом месте оказывается вопрос доступа к продовольствию.

Писать о нем отдельно не значит изолировать его от всего революционного процесса, наоборот, так можно лучше разобраться с социальной политикой Робеспьера. По этому вопросу историки разделились: Луи Блан славит программу «нравственного, интеллектуального и социального освобождения народных масс», Альбер Матьез признает подлинную социальную политику «критика экономического либерализма», в трудах Жоржа Лефевра и Жана Массе́на говорится о релятивизации буржуазной политики, Флоранс Готье открывает настоящий проект народной политэкономии, а Жан-Пьер Гросс – свой вариант, социальную рыночную экономику; недавно Доминик Маргераз и Филипп Минар написали об оригинальной экономической релятивизации отношения Робеспьера к рынку [21]. Не имея возможности раскрыть всю тему, остановимся на двух выразительных позициях. Первая вытекает из хлебных бунтов в феврале 1792 года. Убийство мэра Этампа Симонно, защитника свободы торговли, подведомственными ему людьми, желание бриссотинцев прославить героизм этого выборного лица, погибшего на посту, и, наоборот, петиция 40 окрестных коммун, составленная кюре Мошама, Доливье, предоставляют Робеспьеру возможность подтвердить свою убежденность по этому щекотливому вопросу. Отвергая проект официального чествования Симонно, он разрушает логику, по которой «народ предстает необузданным чудовищем, всегда готовым разорвать на куски приличных людей, если не держать его на цепи и не забывать время от времени расстреливать» [22]‚ и возмущается законодателем, готовым превозносить антигероя, «считающегося алчным спекулянтом» [23]. Наконец, он помещает в номере Le Défenseur de la Constitution от 3 июня обращение, согласно которому нищета и тщетность законов военного времени освобождают народ от вины. После нескольких месяцев политической борьбы, которую Робеспьер ведет как вдохновитель якобинцев, а потом как избранный от Парижа депутат Конвента, в ноябре 1792 года на первый план выходит продовольственный вопрос, который сопровождают большие дебаты в Конвенте. В связи с этим жирондистское большинство отстаивает полную свободу торговли. 2 декабря Робеспьер произносит им в ответ одну из своих важнейших речей [24]. В ней он методично разворачивает аргументацию по четырем темам:

1. Прежде всего, в такой обласканной природой стране, как Франция, голод может случиться только из-за плохих законов и плохого управления Учредительного собрания, продолжающих «бесконечную свободу торговли», как при Старом порядке.

2. Текущие трудности объясняются, с точки зрения Робеспьера, двумя фундаментальными ошибками: отношением к «необходимым для жизни продуктам как к обычному товару», когда не делается никакой разницы «между внутренней торговлей и продажей индиго»; отношением к «грозовым обстоятельствам» Революции как к «заурядности». Жизнь не может служить объектом банального торга, ибо «необходимые для жизни продукты так же священны, как сама жизнь».

3. Отсюда – ключевой довод, структурирующий всю социальную политику Робеспьера, он приводится здесь почти полностью:

«Первый общественный закон – тот, что гарантирует всем членам общества средства существования; ему подчинены все остальные; собственность учреждена и гарантирована только для его закрепления; собственность нужна прежде всего для того, чтобы жить. ‹…› Только излишек является индивидуальной собственностью, им и занимается предприимчивый торговец. Любая корыстная спекуляция, которой я занимаюсь в ущерб жизни мне подобных, – это не торговля, а разбой и братоубийство. ‹…› Поэтому задача состоит в том, чтобы обеспечить всем членам общества пользование частью плодов земли, необходимой для их существования, а собственникам и земледельцам – стоимость их предприимчивости; избыток поступает в свободную торговлю».

4. Из этого логически вытекает политика: достаточно обеспечить оборот продовольствия, чтобы избежать «закупорки», борясь с тайниками (запасами, перевозкой), с неограниченной свободой (предполагающей такие злоупотребления, как монополия и спекуляция), с безнаказанностью (спекулянтов – «убийц народа»); последующее утверждение и применение закона, препятствующего «действиям сильных против прав и нужд самых слабых», и необходимость доверять народу, чтобы «принудить людей к честности».

Как относиться к этому политическому рецепту? Прежде всего, как предлагают Доминик Маргераз и Филипп Минар, можно отметить, что здесь возрождаются прежние практики гарантированного снабжения; речь идет не столько о способах производства и сбыта, сколько о карах за эксцессы, связанные с алчностью и безнравственностью спекулянтов, отсюда суровое суждение: «Не было показано, что упоминания права на существование достаточно для образования альтернативной политической экономии. ‹…› Народная политэкономия, которую приписывает Робеспьеру Флоранс Готье, остается химерой, основанной на высказывании, вырванном из контекста» [25]. Напротив, если робеспьеровская новизна относительна и касается в большей степени социальной, нежели экономической области, то примечательно, что, как подчеркивает Флоранс Готье, право собственности и свобода торговли могут ограничиваться законодателем, представителем народа, а это уже «отказ экономике в автономии» [26]. В целом речь не идет, возможно, о народной политэкономии, но это как минимум социальная политика эгалитарного либерализма под народным контролем, направленная на перераспределение наличных ресурсов.

Итак, весной 1793 года Робеспьер находится на некоем социально-политическом распутье. Он противится радикальной революции и, что показательно, участвует в критике «аграрного закона». Но одновременно он выдвигает суровые предложения по обузданию спекулянтов и продвигает свой проект Декларации прав. В сущности, контекст высказанного ложится тяжелым грузом на последующих политиков и на будущее пунктирно намеченной социальной политики.

Социальная политика как испытание для революционной власти

В течение 1793 года, по мере ухудшения положения Франции, Робеспьер отдает абсолютный приоритет спасению Республики перед лицом европейской коалиции и внутренних распрей, в которых обвиняются враги Революции.

Отметим прежде всего, что этот приоритет в политической срочности влечет существенные изменения в отношении к требованиям продовольствия. Отчет в феврале 1793 года в Les Lettres à mes commettants о парижской петиции 12 февраля иллюстрирует возросшее недоверие, в нем повторяются упоминания спекулянтов, коалиции врагов Революции во Франции и в Европе, и все вместе резюмируется формулой: «Я знаю о бедах и невзгодах моих сограждан, чувствую насущную необходимость их облегчить… но вижу также, что делается, чтобы их усилить и обострить» [27]. В последующие месяцы Робеспьер, погрузившийся в борьбу между монтаньярами и жирондистами, не высказывается – не считая выразительного исключения в виде проекта Декларации прав – по социально-экономическим вопросам, даже о введении первого максимума цен в мае 1793 года. После победы монтаньяров 2 июня и утверждения Конституции 24 июня происходит крупное столкновение: 28 июня он резко осуждает Жака Ру и его радикальные требования мер против скупщиков, обвиненных в разделе Парижа, «цитадели свободы», и в «оскорблении Национального конвента». В своей отповеди оратор обвиняет вперемешку Австрию, Питта, бриссотинцев и… Жака Ру [28]. Можно подумать, что социальная политика и ее острейшее выражение, продовольственный вопрос, теперь вторичны по отношению к общественному спасению, к мобилизации патриотических добродетелей народа и к срочным военным надобностям. Это уже свойство революционного правительства, даже если официально оно учреждается только 10 октября и провозглашается Робеспьером 5 нивоза II года (25 декабря 1793), когда он различает цели «конституционного правительства» и «революционного правительства»: цель последнего – основать Республику, когда ей угрожает заговор врагов. Тем временем вхождение Робеспьера в Комитет общественного спасения 27 июля усиливает, хотя бы по причинам загруженности и специализации с точки зрения компетенции членов Комитета, его внимание к политике вообще и к защите Республики. Остается ли здесь место для социальной политики?

В этот чрезвычайный момент трудно определить, что зависит от самого Робеспьера, что от других членов Комитета общественного спасения. Последнее его личное выступление по продовольственному вопросу датировано 4 сентября 1793 года, когда парижане проводили бурные демонстрации против дефицита и скупщиков; показательно, что в нем он прочерчивает политическую перспективу, главное в которой – борьба с заговором, имеющим цель уморить Париж голодом: «Что до продовольствия, то мы примем мудрые и при этом грозные законы, которые навсегда покончат со скупщиками и со спекуляцией, обеспечат в то же время все нужды народа, предотвратят и разоблачат заговоры и подлые козни врагов, мечтающих подбить его на голодные бунты» [29]. Однако еще в мае и в своих речах последующих месяцев Робеспьер не выдает своего прямого участия в дискуссиях об общем максимуме цен и зарплат и в его учреждении 29 сентября 1793 года; тем не менее он его поддерживает. Эта поддержка является другой темой споров о том, как интерпретировать социальную политику Робеспьера: для Альбера Матьеза она – орудие борьбы с «бешеными», а для Флоранс Готье – продолжение борьбы за право на существование; так или иначе, общий максимум отвечает идеалу нравоучительного рынка, которому следует Робеспьер. Доминик Маргераз определяет его как «попытку пересмотра всех цен на продовольствие, товары и услуги», направленную против спекуляции, как «справедливую формулу, способную оживить рынок и покончить с монополизмом, что было для Робеспьера приоритетной целью», но без доплат наемным работникам из прибылей [30]. В плювиозе (январе–феврале) Барер пойдет еще дальше в оправдании применения законных мер при «восстановлении оборота – души коммерции и предпринимательства, необходимого способа выживания нации» [31]. Поддержка Робеспьером этой меры в прозрачном республиканском обществе выглядит очевидной и логичной, как и его безусловная поддержка внесенных Сен-Жюстом в вантозе (феврале–марте) законопроектов о раздаче неимущим конфискованных наделов, но без прямого участия в их разработке и без работы над комплексной аграрной политикой. Протестные выступления против замораживания зарплат тоже не привлекают его внимания. Очевидно, что в этом решающем II году политика Робеспьера, оторвавшись от социальных вопросов, превратилась в политико-нравственный принцип в обстановке, когда основные усилия направлены на борьбу с врагами Республики, включающими фракции, обвиняемые в расколе национального представительства. Следует ли видеть в этом его поворот к абстрактному представлению о народе?

Даже в последнем его выступлении с сильным социальным резонансом слышен некий сдвиг в том, что касается многих французов: речь о критике финансового проекта Камбона. Франсуа Хинкер привлек внимание к этому делу, приведшему к очередной трещине в Конвенте накануне 9 термидора (27 июля 1794). Камбон предлагает пересмотреть условия пожизненных рент, назначенных при Неккере и все еще отягощавших бюджет из-за неверного подсчета издержек и продолжительности жизни держателей. Робеспьер обрушивается на «разрушительные финансовые проекты, угрожающие всем скудным состояниям» [32]; собственно, как и при ряде прежних финансовых проектов, Робеспьер опасается выступления «маленьких людей» против революционной власти; в очередной раз его занимает прежде всего политика.

Продолжается начатый Матьезом и Массеном спор, было ли падение принципиальных монтаньяров и Робеспьера прежде всего результатом разрыва с санкюлотами, вызванного устранением как эбертистов, так и максимума зарплат. Удалось достичь согласия о силе социальных убеждений Робеспьера и об их решающей связи с политическими вопросами национального суверенитета и гарантии Революции, Республики начиная с 1792 года. Эти убеждения выражены тремя основополагающими идеями: общество должно опираться на равенство прав человека; право на существование требует государственного регулирования и борьбы со спекулянтами, приравниваемыми к врагам Революции; народ, в основе добродетельный, имеет право на суверенитет и на предъявление требований в разных видах (обращения, демонстрации и т. д.). Помимо этих принципов и весьма общих определений народа – скажем, как небогатых масс, – Робеспьер совмещает абстрактное видение Народа-суверена с определенно упрощенным представлением о разнообразии условий жизни французского народа в конце XVIII века. Кроме того, при революционной динамике, множащей расколы и драматизирующей ставки, претерпевают эволюцию социальные воззрения Робеспьера, выходящие за пределы базовых понятий, как, например, о собственности, когда в некоторых вопросах он сдает назад под напором политических и военных событий, особенно с весны 1793 года.

Вызов принят? И да и нет. Сохраняется социальное видение Робеспьера, даже если ему присущи изменения; оно вдохновляет на борьбу, прежде всего, с привилегиями, с новым неравенством, за новую политику, в частности за контролируемый эгалитарный либерализм; но для того, чтобы развилась подлинная социальная политика, не хватает времени: заботы революционного правительства отдаляют Робеспьера от социальной тематики. Поэтому ссылаться станут потом, исходя из логики, на его главные тексты, провозглашающие социальные права; при этом не следует забывать о его борьбе, о его пробах и ошибках, о его противоречиях.

11
«Полис» Робеспьера (Январь 1793 – апрель 1794 года)
Пьер Серна

Будем революционерами и политиками.

Робеспьер, 27 брюмера II года (17 ноября 1793)

Неутомимые хулители Робеспьера упрощают работу историка, позволяя частично разграничить сферы его деятельности и размышлений. С одной стороны, мы видим Робеспьера-одиночку, похожего на патологического шизофреника, изобретателя настолько неосуществимой с политической точки зрения утопии, что при столкновении с реальностью она не может не повлечь тысячи жертв, того самого Террора, приписываемого Неподкупному, опасному идеалисту, опередившему время, и предтече тоталитарных режимов XX века. С другой стороны, перед нами, напротив, убожество и макиавеллиевская мелочность «человека-кошки», якобы диктующая его поведение, но умело спрятанная за тщательно дозируемой риторикой. Под предлогом улучшения участи народа он стремился установить личную диктатуру а-ля Кромвель конца XVIII века и надеялся в конце концов сделаться королем, женившись на дочери Людовика XVI.

Мы не беремся двигаться по центральной аллее истории, проложенной склонными к преувеличениям современниками Робеспьера, или предлагать иной вариант Робеспьера. Скорее это попытка поймать на слове ненавистников этого члена Конвента, два столетия чернивших его тень, чтобы понять, что в мыслях и поступках Робеспьера сделало его буквально неприемлемым для мно– гих традиций мысли, и прежде всего потому, что он помещается в сердцевине «современной политики», в центре нынешнего «полиса» (polis), этого изобретения Революции, драматическим образом порожденного в военное время, когда между сентябрем 1792 и июлем 1794 годов, чуть менее двух лет, бушевали две войны, гражданская и внешняя.

Нравится это или нет третьей категории наблюдателей, преданным робеспьеристам, их герой вопло– щает собой – даже если не брать во внимание карикатуры, рисуемые их противниками, – носителя совершенно неосуществимого политического проекта, требующего гражданских достоинств, превосходящих те, которыми обладает его средний соотечественник, хотя одновременно он оказывается тонким тактиком, способным на хитроумные ходы, когда в разгар кризисов надо расправляться с врагами. Именно две эти личины сообщают нашему персонажу силу и насыщенность. Это двойное напряжение делает его своеобразным, если не сказать странным, и приписывает ему в черной легенде, сопровождающей его до сих пор, власть над всей политикой II года, хотя простая объективность принуждает знатоков политической механики Комитета общественного спасения и просто честных любителей истории признать, что совсем другие люди – Ленде, Приёр из Марны, Приёр из Кот-д’Ора, Жанбон Сент-Андре, Колло д’Эрбуа, Бийо-Варенн, Сен-Жюст и Карно – ковали оружие победы и создавали условия, позволявшие обирать страну, напрягшуюся для ведения войны, в рамках политики полной коллективной ответственности [1]. Тем не менее все взгляды неизменно прикованы к человеку в напудренном парике, так как политика изобретается в стране именно в тот момент, когда главную роль исполняет Робеспьер. Этот человек, скромный адвокат из Арраса, без сомнения, объятый чистым республиканским пламенем, но при этом оппортунист, как многие другие, ставший волей революционных обстоятельств одним из тех ораторов, которым внимают затаив дыхание, которых больше всего обсуждают и читают, способствовал изобретению политической современности и обоих ее ликов: обязательных компромиссов, всегда вытекающих из парламентского правила бесконечно воспроизводимого большинства, и постоянно нарушаемых принципов по двум главным осям – консервативной и прогрессистской.

Современные политические науки рождаются во Франции без подготовки – ибо Старый порядок до конца отказывался идти по парламентскому пути, – из этого вечного противоречия между идеалом и прагматикой, руссоизмом и макиавеллизмом, дешевым воплощением которого многие видят фигуру Робеспьера, как бы расплачивающуюся за эту антиномию политики, в общем-то нормальную в любой политической игре парламентского собрания. Робеспьер искренне верил в свою политическую программу республики добродетельных граждан, способной защитить самых уязвимых, помочь самым неимущим, вплоть до превращения ее в гражданскую религию. В этом он воплощал то идеологическое измерение, что в полученном от Господа полисе, ставшем светским, делает из политики свою веру и берется менять жизнь самых слабых, то есть опоры всех более или менее радикальных левых движений. В то же самое время Робеспьер понимает, как парламентская культура – посредством его выступлений в Конвенте, практики мобилизации якобинцев, внемлющих его речам, контроля за властью через его роль в Комитете общественного спасения – может стать действенным орудием современного макиавеллизма в республиканском смысле этого термина и мощным командным рычагом; однако имеются риски ее искажения самими формами этой политики под маской манипуляции и насилия над элементарными республиканскими формами, опирающимися на уважение к чужому несогласию.

Допуская между январем 1793 года, когда уже развернулась его борьба с жирондистами, и апрелем 1794-го, когда уничтожаются дантонисты, это двойное напряжение – мечты и расчета – в своей практике, мыслях, текстах и речах, Робеспьер превращается в изобретателя республиканского «полиса». Сознавая этот внутренний разрыв и необходимость для себя нести идеал как возложенную на него миссию, он порой выпадает из борьбы, пребывает в состоянии такого нервного напряжения, что неделями приходит в себя после обескровивших его испытаний. После этого он возвращается на сцену, осознавая свой долг отправлять на эшафот врагов, порой своих вчерашних друзей, и будучи уверенным, что он совершил это ради Республики, триумф которой ему не суждено лицезреть. Именно в этом смысле Робеспьер изобретает современную политику и доводит ее до двух взаимоисключающих крайностей: императив действия и ценность принципов; кривые и извилистые политические линии и прямизна принципов; сегодняшний компромисс и завтрашний проект. Именно так следует понимать «полис» Робеспьера – в двойственном смысле, отлично известном людям, обеспечивавшим общественный порядок в больших городах в конце XVIII века. Под конец этого века реформ общественный порядок и политический порядок сопровождают друг друга, будучи отражениями друг друга. Заниматься «полисом», согласно полисемии этого выражения, означает в революционные времена организовывать город по республиканским принципам радикальной новизны и, как ни парадоксально, изобретать общественный порядок, при котором реальность отмечена для каждого спокойствием, согласием и гармонией, а закон и его защита всем гарантированы. Поэтому «полис» подразумевает одновременно политику и полицию, в особенности второе, поскольку не бывает общественного порядка и гармонии вокруг ценностей, если город сотрясают беспорядки. Робеспьер понял, что порядок в городе – это левая идея, а власть силы на улицах – правая. И того и другого требовалось достигнуть в стране, воюющей с Европой, и в столице, воюющей со своей страной. Казалось бы, немыслимая затея, вызов согласию, но вполне понятный вызов, если постараться применить самый базовый метод начинающего историка, чья первейшая задача – проанализировать, объяснить и выстроить контекст.

Итак, Робеспьер воплощал обе стороны современной политики: строить реальность, говорить о надежде. И если он остается фигурой современной политической науки, то это потому, что он сполна испытал на самом себе последствия настолько сложной в реализации системы и сделал из изучения своей траектории подлинную лабораторию внутренних противоречий республиканского строя, этой натянутой струны между безусловной властью институтов и свободным согласием граждан.

Чтобы лучше понять этот краткий портрет Робеспьера-политика, поговорим о трех аспектах: об антиреспублике Робеспьера, или противоположности американской модели; о событийной последовательности и о необходимом возвращении интенсивной хронологии; наконец, о системе и политическом методе Робеспьера, стремившегося создать Республику своих грез, где граждане – мелкие собственники сами следили бы за порядком в силу своей образованности и, в сущности, больше не нуждались бы в политике, – истинную «середину», где центр Республики располагался бы по всему возрожденному «полису».