Текст книги "Робеспьер. Портрет на фоне гильотины"

Автор книги: Мишель Биар

13
Двойная смерть Робеспьера
Мишель Биар

В конце сентября 2009 года два члена муниципалитета Парижа, Жорж Сарр и Мишель Шарза, предлагают присвоить одной из столичных улиц имя Робеспьера. Предложение отвергается после недолгих дебатов, в которых заслуживают внимания два выступления. Анн Идальго, заместитель мэра, так мотивирует свое несогласие: «Робеспьеру присущи две исключительно сильных стороны; первая – его первостепенная роль во Французской революции, но вторая – Террор». Напомнив, что именем Робеспьера уже назвали в 1946 году одну из парижских площадей, но потом, в 1950-м, переименовали, она говорит о его «крайне сложной и противоречивой личности», не позволяющей достичь «консенсуса». После обмена мнениями между членами левого большинства в муниципальном совете (в частности, Алексис Корбьер поддержала предложение) советник из Союза за народное движение Пьер-Ив Бурназель, ссылаясь на интеллектуальный авторитет (Франсуа Фюре, крупнейший историк Революции, называл Робеспьера «человеком террора»), утверждает, что назвать улицу именем «этого осужденного перед лицом истории преступника» было бы «равносильно ревизионизму». Он продолжает: «Робеспьер был великим преступником, повинным в бессудных подложных процессах, в подкупе судей и адвокатов, вдохновившем сталинские чистки, в сотнях и сотнях казней, в том числе Дантона, Бриссо, Демулена и других». После отклонения этого предложения Жером Дюбю («Новый Центр») вносит следующее: назвать площадь, квартал или улицу именем бывшего советского диссидента Андрея Сахарова. Это предложение заместитель мэра одобряет, и оно принимается. Случайно это или нет, но Французская революция тем самым сближается с бывшим СССР, и тень Максимилиана Робеспьера опять будоражит политические страсти, заодно провоцируя искажения истории (в 1790–1804 годах не существует профессии адвоката, что не означает исчезновения защитников на процессах). Однако, и это главное, Робеспьера в который уже раз называют «человеком террора» и предтечей сталинизма. Спустя более двух веков после его казни продолжается второе его умерщвление, словно к нему применима теория «двух тел короля» Канторовича[35]35
  Эрнст Канторович (1895–1963) – немецкий, позже американский историк и культуролог, автор исследования «Два тела короля» (1957), посвященного феномену королевской власти в Средневековье.


[Закрыть]: труп давно истлел, но осталось воображаемое тело, на которое можно бесконечно бросаться.

То, что память о человеке, бывшем одним из депутатов от Парижа и даже первым избранником столицы в сентябре 1792 года, способна так смущать умы на заре XXI века, заставляет снова и снова возвращаться к ключевому моменту после Термидора. Дело в том, что непосредственно после 9–10 термидора (27–28 июля 1794) и в последующие недели, когда возникла тема «хвоста Робеспьера», к нему прилипает настоящая черная легенда. Не довольствуясь его трупом, победители намерены обречь его на damnatio memoriae[36]36
  «Проклятие памяти» (лат.).


[Закрыть], первые примеры которого они почерпнули в Античности, изучаемой в тогдашних коллежах. Этот образ формируется в рассказах по горячим следам событий, в речах, обращениях, газетах, памфлетах и т. д. Проходит две-три недели, и разворачивается бурная кампания против предполагаемых преемников Робеспьера, хоронящая иллюзии тех, кто, подобно Шарлю Дювалю в номере его газеты Journal des hommes libres de tous les pays[37]37
  «Газета свободных людей всех стран» (фр.).


[Закрыть] (4 фрюктидора II года – 21 августа 1794), выражал уверенность, что революционная власть, принципы и достижения II года переживут Термидор:

«Поглядите, как после жестокой бури вылезают из своих нор всевозможные рептилии, покрывают землю, подползают к измученному путнику… Но ничто не заставит его свернуть с пути. ‹…› Видя их, он все равно идет прямо к своей цели, не боясь ни их шипения, ни даже ядовитых жал, тщетно на него направляемых.

То же и в политике. Лишь только минует опасность, арена революции начинает кишеть рептилиями с ядовитыми перьями и крикливыми голосами, прежде прятавшимися по углам, откуда они осмеливались лишь льстить, заискивать и кривить душой; теперь они намерены душить революционного путника в своих гибких кольцах, с шипением вливать ему в уши клевету, отравлять его всем тем ядом, коим полны их сердца, но все это напрасные усилия! Он их не слышит, даже не видит, вызывая у них отчаяние.

Но восходит солнце, все очищается, и рептилии исчезают, возвращаются к себе в трясину, чтобы появиться опять при первой же грозе.

Стоит вспыхнуть тебе, истине, факелу человечества, как расползутся политические рептилии, заглохнет их ложь и клевета вместе с теми, кто их содержит. Источник принципов сохранился, а в сердцевине его ты, и все, кто попытается на тебя покуситься, утонут, не успев до тебя дотянуться».

Для Дюваля и подобных ему падение Робеспьера, объявленного тираном, – не более чем очередная превратность, из тех, что множатся с начала Революции, конеч– но, важная, но неспособная послужить прологом к какому-то продвижению политической реакции. «Рептилии», нагло смеющие поднять голову, требующие освобождения из заключения всех подозреваемых и даже преследования сторонников Робеспьера, подлежат скорейшему уничтожению по примеру всех фракций, нападавших на власть. Однако в тот же самый день, по прошествии менее трех недель после событий, в газете Journal de France[38]38
  «Французская газета» (фр.).


[Закрыть] появляются такие строки: «Идя на смерть, Робеспьер якобы сказал: “Мне отрубят голову, но не хвост”». Может ли внутри одной рептилии прятаться другая? Без сомнения, ибо через пять дней после этой статьи и ровно через месяц после уничтожения «робеспьеристов», 9 фрюктидора (26 августа 1794), в свет выходит первый памфлет с упоминанием этой темы: «Хвост Робеспьера, или Опасности свободы печати». Этот текст за подписью Felhémési, выпущенный неким Rougyff, прячет под анаграммами двух людей, находящихся в центре первых атак на якобинцев и монтаньяров. Rougyff – это Гюффруа, член Национального конвента, еще накануне хозяин газеты Rougyff, ou le Franc en Vedette[39]39
  «Ружиф, или Франк на карауле» (фр.).


[Закрыть], соревновавшейся в неистовстве с Le Père Duchesne Эбера, предоставивший теперь свою типографию памфлетистам, шельмующим Якобинский клуб. Что до автора «Хвоста Робеспьера», то его зовут Мее де ла Туш (он подписывался Méhée fils, что и стало Felhémési). Арестованный во II году и обязанный освобождением падению Робеспьера и его соратников, он принадлежит к окружению Тальена, члена Конвента. Вместе с прочими эти двое вовсю чернят Робеспьера после Термидора.

Как подчеркивает историк Франсуаза Брюнель, «риторика 9 термидора», рождающаяся по горячим следам, сама порождает «сконструированное событие». После первых речей в Конвенте и двух докладов Барера о «последней грозе революции» начинают разлетаться первые слухи и выдумки о Робеспьере, превращаемом в козла отпущения. Здесь частично применим анализ философа Рене Жирара, писавшего о человеке, в которого летят вдруг все стрелы неистовства и чья смерть немедленно восстанавливает согласие. В подкрепление мысли о новом дне, спасшем Республику, некоторые берут на себя риск предложить небылицу о «Робеспьере-короле». Историк Бронислав Бачко проанализировал рождение и развитие этого безумного слуха, гулявшего по Парижу после 9–10 термидора (27–28 июля 1794). Робеспьер якобы мечтал жениться на дочери Людовика XVI, освободить дофина, а то и самому короноваться. В Руане печатается памфлет с недвусмысленным названием «Ужасный заговор с целью воцарения Робеспьера», обещающий предъявить «доказательства сговора», в частности обнаруженную «печать с лилией, подобранную в коммуне по соседству с Робеспьером». Повествуя о его последних мгновениях, прежде чем его голова упала от ножа гильотины, этот текст рисует его и как свирепого тигра, и как диктатора: «Человеку не дано быть ни более мерзким, ни более трусливым; он был уныл, подав– лен. Одни сравнивали его с тигром в наморднике, другие с лакеем Кромвеля, потому что держал он себя совсем не как Кромвель». Миф о притязании Робеспьера на корону, придуманный его противниками, живет недолго и почти не пользуется успехом в историографии. Кстати, в анонимном сочинении, изданном в Лондоне в следующих месяцах («Робеспьер у сироток, или Тайная история последних дней Робеспьера»), высмеивается это откровение: «То, что герой подобного свойства завершает свою карьеру на эшафоте, никого не удивляет; то, что он взошел на него как роялист, – вот во что трудно поверить…» Автор, иронизируя, пытается вскрыть источник этих безумных сплетен. Якобы Робеспьер похитил пчелиную матку, его стал преследовать пчелиный рой, и он, весь искусанный, бросил свою добычу. Здесь присутствует упоминание улья, давно относящегося к символам монархии. Подобранный мудрым старцем и двумя сиротками (чей отец замучен жуткими парижскими санкюлотами), с чудовищно раздувшимся лицом, в сильной лихорадке и порой в бреду, он без удержу сознается во всевозможных кознях и преступлениях. Придя в себя, он, вразумленный стариком, клянется возродить религию и монархию, из-за чего якобинцам приходится сокрушить своего прежнего идола. Эта сказка, призванная прежде всего рассмешить эмигрантов, отменно иронизирует над обвинениями Робеспьера в роялизме, зато его образ «диктатора» и «тирана», возникший в конце лета 1794 года, сохраняется даже в начале XXI века.

В сочинении Луи-Феликса Ру, члена Конвента, изданном в Париже 11 термидора (29 июля 1794), содержится «Описание события 8, 9 и 10 термидора (26, 27 и 28 июля 1794) и заговора триумвиров, Робеспьера, Кутона и Сен-Жюста». Робеспьер назван там «новым Кромвелем» и «новым Катилиной», а победители – «новыми Брутами, обрушившими национальную секиру на головы этих ужасных триумвиров». Тогда же, 11 термидора (29 июля 1794), Бийо-Варенн и Колло д’Эрбуа, члены Конвента и Комитета общественного спасения, развивают в Якобинском клубе это сравнение: «Из этого вытекает, что чудовище должно было поделить империю с Сен-Жюстом и Кутоном. Антоний-Кутон властвовал бы на Юге, Лепид-Сен-Жюст – на Севере, а Катилина-Робеспьер – в центре». В тот же вечер делегация клуба приходит в Конвент, чтобы тоже разоблачить низвергнутого «нового тирана». Через два дня на другом заседании клуба снова звучат слова «тиран», «деспот», «современный Катилина», а еще один член Конвента, Монестье, добавляет: «Интерес тиранов состоит в том, чтобы избавиться от добродетельных людей, сделать из их тел ступеньки к трону и воссесть на нем». В своем опусе, озаглавленном без прикрас «Капет и Робеспьер», все это резюмирует Мерлен де Тионвиль, тоже член Конвента:

«Во Втором году был во Франции человек, чья власть была в действительности абсолютной, ограниченной лишь внешне, опиравшийся на непонятно как добытую популярность, которому создали ложную репутацию порядочности и способностей сразу нескольких принцев.

Человек этот располагал всеми должностями и деньгами Республики. У тирана 1789 года были свои бастилии, свои парламенты, свои интенданты. У тирана II года были свои тюрьмы, свои интенданты, свои льстецы, свои комитеты, а сверх того – свой революционный трибунал. ‹…› Тиран II года бросал в тюрьмы всех, кто не желал ему повиноваться, не разрешал ни писать, ни говорить. ‹…› В 1789 году все делалось королем. Во Втором году все делалось по приказу одного человека или его совета. ‹…› Франция бездействовала, словно она умерла».

На Конвент ежедневно низвергается поток обращений и петиций (Франсуаза Брюнель насчитала целых 95 от 20 термидора (7 августа 1794), потом по 50–70 в день и по 30–40 в день в начале следующего месяца). В них используется язык, распространяемый газетами, памфлетами и почтой: они продолжают клеймить «преступные заговоры», славят Собрание за бдительность, изобличают «те несколько голов, на которых должны были воссиять постыдные венцы деспотов», обрушиваются на «людей, облеченных доверием народа, желавших уничтожить Свободу, растоптать священные права человека, отменить равенство и создать триумвират, заменив народную власть деспотической». 12 термидора (30 июля 1794) главный совет коммуны Мортань (Орн, Нормандия) упоминает «самую преступную и злодейскую из группировок… – группировку властолюбивых тиранов-робеспьеристов». Так Робеспьера и 107 человек, погибших с ним, уподобляют кучке заговорщиков, еще одной из разномастных «фракций», уничтожавшихся на протяжении Революции, предпоследними из которых по времени стали «снисходительные» (дантонисты) и «фанатики» (эбертисты) несколькими неделями ранее. Правда, при всей практичности этого анализа он не помогает определить контуры политического будущего. Как писал Бронислав Бачко, решающий вопрос заключался в том, как выйти из Террора. На этот вопрос требуются практические ответы (отпереть двери тюрем, освободить подозреваемых), но он неминуемо ставит в центр споров щекотливый вопрос ответственности. После устранения «тирана» его «пособники» превращаются в лакомую добычу для членов Конвента, стремящихся к тому, чтобы была забыта их роль в карательных мерах II года. У Робеспьера никогда не было власти, которая превосходила бы власть любого другого члена Комитета общественного спасения: всех их Конвент мог каждый месяц сместить; тем не менее его противники спешат взвалить на предполагаемый триумвират из него, Кутона и Сен-Жюста вину за все авторитарные меры, утвержденные Комитетом. Наконец, им выгодно представить репрессивную составляющую Террора плодом сознательной политики Робеспьера и его окружения, из чего заведомо вытекает рассмотрение вне контекста различных мер, утвержденных и предпринимаемых с весны 1793 года, а также умалчивание согласия с ними большинства Конвента.

11 фрюктидора (28 августа 1794), через четыре дня после реорганизации Конвентом комитетов, приведшей к резкому сокращению полномочий Комитета общественного спасения, Тальен, стремящийся к тому, чтобы была предана забвению его ответственность за волну насилия, разоблачает в Собрании то, что он называет «системой террора». Он стращает призраком «тирана мнений» («над Республикой все еще реет тень Робеспьера») и напоминает о «разоблачении и пресечении губительных для свободы заговоров Капета и Робеспьера». Главное, он подчеркивает, что «система террора предполагает самую концентрированную власть, наиболее приближенную к единству, и естественным образом склоняется к монархии, [вследствие чего] единство проистекает только из слепого повиновения всех одному, чья воля заменяет закон». Остается только произнести столь ожидаемое слушателями имя – и «система» будет приписана единственному виноватому и его приспешникам:

«…то была система Робеспьера; это он ввел ее в действие с помощью нескольких приспешников, одни из которых погибли вместе с ним, а другие заживо погребены общественным презрением. Конвент стал ее жертвой, не став сообщником. Нация, Европа обвиняют Робеспьера в преступлениях, совершенных вследствие нее, ибо ныне присваивают этой адской системе имя Робеспьера. Горечь общества и отдельных людей удовлетворена наказанием этого чудовища и его сообщников. Нет сомнения, что Конвент не прислушается к ораторам, смеющим предлагать ему принять на себя часть преступлений Робеспьера…»

Здесь не только предполагается, что Конвент не играл никакой роли в применении авторитарных и карательных мер, как будто постановления Комитета общественного спасения подменили законы и как будто он держал свои решения в тайне; исчезают даже причины принятия этих мер, и «система» получает имя, не оставляющее никаких сомнений. Однако именно тогда, когда Тальен произносит свою речь, спустя месяц после казни Робеспьера, развернувшаяся в Конвенте борьба за влияние уже сопровождается стараниями повлиять на общественное мнение в ущерб якобинским организациям с целью нанести решающие удары по идеалам II года. Далеко не ограничиваясь освобождением подозреваемых, архитекторы «выхода» из Террора стремятся к пересмотру различных законов, принятых во II году, начиная с тех, что набрасывали контуры более эгалитарного общества. После отсечения головы Робеспьера «лезвием нации» остается придумать ему «хвост» и прибегнуть к знаменитой римской поговорке «in cauda venenum»[40]40
  Яд в хвосте (лат.).


[Закрыть]. Враг изобличен (это сторонники и последователи, истинные и предполагаемые, Робеспьера) и заклеймен как «чудовище», а это дарит ему вторую жизнь и дает возможность уничтожать его снова и снова.

Начиная с фрюктидора (август–сентябрь) в свет выходят десятки памфлетов со словом «queue» в заголовке. Сначала их распространяют в столице, потом в департаментах. Минимум семь из них печатают в типографии Гюффруа, что говорит о скоординированной операции. Благодаря свободе печати, ставшей почти неограниченной, памфлеты особенно сильно действуют на общественное мнение. Газету и ее издателя (или издателей) проще определить и подвергнуть преследованию, пасквили же можно распространять безнаказанно. Разносчики выкрикивают краткое содержание и газет, и памфлетов, отлично разбираясь в политизированной географии Парижа и продавая свой товар прямо у дверей Якобинского клуба, что провоцирует волнения. Их выкрики и пересказы памфлета собирают толпы, комментирующие его содержание, разворачивается целое представление, иллюстрирующее чтение. Этот способ пропаганды порождает всевозможные искажения, усиливаемые молвой: 40 трупов легко превращаются в 400, изолированный акт насилия – в систематическую бойню, и все это для головокружительной деградации персонажа, намеченного в жертву. Всего за неделю первый «Хвост Робеспьера» издается и распространяется чуть ли не в 70 000 экземпляров. Комитет общественного спасения добивается рассыпания набора «Хвоста…» «во благо мира», но Мее тотчас встает в позу мученика и издает новый памфлет под названием «Отдайте мне мой Хвост…». 29 фрюктидора (15 сентября 1794) Courrier républicain[41]41
  «Республиканский курьер» (фр.).


[Закрыть] пишет: «Здесь нет ничего нового, кроме огромного числа текстов, издаваемых всеми типографиями Парижа, их можно уподобить листьям, падающим осенью с раскачивающихся деревьев; вот что делает хвост Робеспьера!» Через два дня Journal de France добавляет: «С 1789 года не бывало столько памфлетов, сколько сегодня; как только появился “Хвост Робеспьера”, только о хвостах и пишут, они размножаются до бесконечности».

По очевидным причинам во всех этих пасквилях Робеспьер превращается в многоликое чудовище. То он змей, то дракон, то лернейская гидра, то космы отвратительной женщины, символизирующей раздоры, но в любом случае его хвост – это его сторонники, свернутые в кольца, готовые бить и изливать смертельный яд. Их называют и «робеспьериотами», и «робеспьерьенами», и «робеспьеристами», и попросту «продолжателями Робеспьера», пока сама эта фамилия не превращается в обобщение: «Патриоты умолкают, ибо аристократия кличет их Робеспьерами» [1]. В конце концов откуда-то из бездны выплескивается опус, достойный называться «Диалогами Робеспьера, судьи Максимилиана», где Робеспьер обращается к… Робеспьерам! Тем, кто смеет сомневаться в существовании этих «подражателей» и не понимает, как быть с кольцами хвоста, он объясняет: «Это проще простого: умирая, я передал его моим друзьям… единственные владельцы моего хвоста – это те, кто следовал моей системе до моей смерти и после нее» («Верните мне мой хвост»). Из-под блудливых перьев разных авторов выходит невесть что, вплоть до нарезанного на кусочки хвоста, за который тем не менее удобно ухватиться. Мы читаем, к примеру, письмо Робеспьера Конвенту «из Тартара, 25 фрюктидора (11 сентября 1794), в первый день отмены диктатуры», где он жалуется, что палач обрезал ему волосы, как всякому приговоренному к гильотине («Я готов взойти на эшафот, и тут мерзкий Сансон неучтиво обрезает хвост, который я носил»), из-за чего он попадает в ад «с бритым затылком», под несчетные насмешки («Какой позор! Робеспьер, спаситель, диктатор Франции; Робеспьер, бог якобинцев! Робеспьер без хвоста! ‹…› Вокруг меня собираются тени… самые дерзкие пляшут передо мной с презрительными жестами и повторяют: он без хвоста!.. хвоста-то нет!.. “Есть, черт возьми, есть! – отвечаю я им в ярости, – есть у меня хвост!”»). Здесь удар направлен именно ниже пояса, ведь слухи, подкрепленные частью историографии, рано начали приписывать Робеспьеру сексуальность, не соответствующую «нормам». Роялистский публицист Луи-Анж Питу в «Водевиле о хвосте, голове и лбе Робеспьера» срывает покровы в прямом и переносном смысле:

 
                       Когда мой хвост, огнем пылая,
                       Проникнет в сладостный тайник,
                       То крикнет дева молодая:
                       «Он острый, как солдатский штык!»
                       Хвостом вы с Робеспьером схожи,
                       Ваш так же кровью обагрится;
                       Мой хвост пощупать можно тоже‚
                       В нем наслаждение таится.
                       ‹…›
                       Но коль ты больше не желаешь
                       Повсюду хвост с собой носить,
                       То лучше, гадкий оборванец,
                       Его скорее отрубить.
 

Таким образом, обезглавливание и кастрация служат одной политической цели – выхолащиванию призрака Робеспьера, доведению его сторонников до состояния беспомощности. Методом переворачивания смыслов отрубание «хвоста Робеспьера» становится способом спасти от гильотины собственные головы. Другой член Конвента, Ровер, много раз пишет во фрюктидоре (август–сентябрь) о «хвосте Робеспьера» своему коллеге Гупийо де Монтегю, командированному в несколько южных департаментов. Он заводит эту песню 8 фрюктидора (25 августа 1794), еще накануне появления самого первого памфлета; потом подхватывает классическую тему «хвоста», который «дьявольски трудно отрубить», а еще через три недели пишет: «Совершенно необходимо, мой друг, проявлять силу и энергию; иначе хвост Робеспьера сам нас обезглавит».

В самом конце лета и осенью 1794 года, когда оправдывают жителей Нанта, которых отправил в Революционный трибунал Каррье, и предъявляют обвинение ему самому, а Конвент запрещает народным обществам объединяться и закрывает Якобинский клуб в Париже, охота на якобинцев понемногу затмевает тему «хвоста» и порождает новую волну изобличений, направленных по иронии судьбы против «последних монтаньяров». Так, в разящей их «Избранной библиотеке якобинцев…» говорится о прививке чумы для закалки характера (этим якобы занимался Бийо-Варенн «под диктовку Робеспьера»), о счастливых результатах политического кровопускания (учиненного Дюэмом), о применении пушечного ствола вместо клистира для лечения мятежных колик (Левассёром де ла Сартом), о строительстве «кораблей с затычкой» для депортации заключенных («Нероном»-Каррье) и т. д. Колло д’Эрбуа и Бийо-Варенн, а также Барер и Вадье превращаются в «главных виновников», а триумвират – в правление «пятерки» («паллиативное лечение политических язв по рецепту докторов Робеспьера, Кутона, Сен-Жюста, Бийо-Варенна и Колло д’Эрбуа»). Но неизменным – по крайней мере, по мнению автора этой «Избранной библиотеки» – остается то, что «Максимилиан Первый» является главным рулевым, источником «духа Робеспьера, этой отрады для общества». «Последние монтаньяры» – всего лишь «помет главного ламы», «постыдные куски Робеспьера, оставшиеся у якобинцев» (название памфлета Ламберти, изданного в начале III года (осень 1794), где тоже присутствует игра в сексуальный словарь), то есть простые подручные, которых следует, конечно, покарать при сведении счетов и при Белом Терроре, но никак не авторы «системы террора», приписываемой одному мнимому духовному отцу.

«Все это сильно запутанно, но хвост Робеспьера страшно длинен», – пишет газета Messager du soir[42]42
  «Вечерний вестник» (фр.).


[Закрыть] 1 санкюлотида II года (17 сентября 1794). Запутанно? Вот уж нет, совсем наоборот. Если верить «термидорианской» прозе, то «система террора», о которой первым заговорил Тальен, вменяется в вину только Робеспьеру и его близким соратникам, память о которых должна быть заклеймена во всех поколениях. В лучшем случае можно преследовать тех, кто имел репутацию их сторонников, но начиная с IV года и с роспуском Национального конвента проголосованная им амнистия накрывает ответственность тех и других плотной вуалью. Осенью 1794 года, проведя внутри себя ограниченную чистку, Конвент снимает с себя все подозрения в участии в «системе террора». Провозглашенное еще год спустя забвение позволяет оставить тяжесть ошибок на плечах казненных и покончивших с собой во избежание позора публичной казни. Козел отпущения полностью исполнил свое предназначение; Робеспьер не только платит собственной головой за свои прегрешения, но и отмывает от вины тех, кто предал его смерти.

Многое изменилось, но только не главное: вот уже более двух столетий в Робеспьере видят если не диктатора, то по меньшей мере главное действующее лицо Революции, лучше всего символизирующее 1793–1794 годы, чье имя до сих пор систематически ассоциируется с репрессивным насилием. Никто, естественно, не подумает отрицать, что часть ответственности лежала на нем, но как не замечать десятки проголосованных Конвентом декретов, запустивших маховик репрессий? И как обсуждать последние, не анализируя их происхождение и цели? Можно было бы, кажется, договориться, что несколько сотен народных представителей дружно лишились дара речи из страха перед их коллегами из Комитета общественного спасения, хотя и это нелепая гипотеза, ведь ответственность все равно лежит на всех 11 членах последнего с лета 1793 года по лето 1794-го. Но если в недели после Термидора те сплоченно взвалили вину на мертвых «триумвиров», то судьба, отведенная и тем, и этим в двухсотлетней историографии, не может не вызывать удивления. Кто сегодня трепещет при имени Ленде, Приёра из Кот-д’Ора или Жанбона Сент-Андре? И у кого, за исключением немногих ностальгирующих по контрреволюции, хватило бы смелости требовать переименования стольких площадей, улиц, проспектов и бульваров, коллежей и лицеев, названных именем Карно? Можно возразить, что на табличках чаще всего опущены инициалы, так что за одним Карно может прятаться другой… Но в этом и заключается узел проблемы. В отличие от Робеспьера, вошедшего в историю как член Комитета общественного спасения, повинный в наихудших грехах, Карно считается гениальным «организатором победы» и не только, а все благодаря его потомкам и выбору, сделанному при Третьей республике (его прах был внесен в Пантеон в 1889 году, в столетний юбилей Революции, когда президентом Республики был его внук Сади Карно… убитый в 1894-м и тоже незамедлительно внесенный туда же. Противоречивый персонаж с одной стороны, консенсусный – с другой… Любой, кто внимательно изучает историю Французской революции, не может не улыбаться таким утверждениям, тем более что Карно – член Комитета, подписавший больше всего документов о предании подозреваемых суду Революционного трибунала. И при всем том…