Текст книги "Робеспьер. Портрет на фоне гильотины"

Автор книги: Мишель Биар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

4
Робеспьер – борец за права человека и гражданина
Жан-Пьер Гросс

На протяжении всей своей политической карьеры Робеспьер не перестает утверждать основополагающие принципы демократии, заданные Революцией. Он провозглашает суверенитет народа, клеймит вопиющее неравенство при Старом порядке, осуждает привилегии, обусловленные положением и богатством, борется с гонениями, последовательно отстаивает интересы самых обездоленных. Он сражается за распространение на всех естественных прав: равного права на жизнь, питание, свободу, собственность, голосование. Там, где другие еще ведут себя как подданные, он уже поступает как гражданин, открывая и им перспективу гражданственности. Сама мысль, что на французской земле могут оставаться люди, лишенные элементарных прав, повергает его в праведный гнев. Отказ от всякого идейного компромисса, пылкая приверженность делу и едва ли не экстремистская жажда справедливости превращают его в непреклонного политика, чья деятельность быстро становится подобной крестовому походу.

Современники Робеспьера поражались силе его убеждений и последовательности его борьбы за права человека и гражданина: верный тезисам, изложенным в его «Обращении к народу Артуа», он сразу после избрания участвует в работе над Декларацией прав человека и гражданина 1789 года, оттачивает свои убеждения в выступлениях в Учредительном собрании и Якобинском клубе, на страницах своих газет Le Défenseur de la Constitution и Les Lettres à mes commettants[14]14
  «Письма моим доверителям» (фр.). – Прим. пер.


[Закрыть], в своих речах и докладах в Конвенте до самого свержения в Термидоре. Неизменная преданность основополагающим принципам служит объяснением роста его морального авторитета и присвоения ему прозвища Неподкупный. С начала 1791 года Робеспьер приобретает репутацию «живого комментария к Декларации прав» (так прозвал его в шутку Камиль Демулен в своем еженедельнике Révolutions de France et de Brabant[15]15
  «Революции Франции и Брабанта» (фр.).


[Закрыть]).

Предлагаю проанализировать то, что провозглашает этот непререкаемый авторитет, стремящийся к претворению в жизнь своих идеалов. При этом надо помнить и выступления его критиков в метрополии и в колониях, быстро начинающих тревожиться из-за перспективы абсолютного равенства и всеобщей свободы. При жизни и вплоть до наших дней его упрекали в маниакальном морализаторстве, называли фразером и софистом, манящим сограждан перерождением, и даже «одушевленной идеологией» (выражение Патриса Генифе). Нет сомнения, что после избрания членом Комитета общественного спасения Робеспьер разрывается между упорным провозглашением величественных принципов и осуществлением власти. Как сказал Жан-Пьер Жессен, своеобразие его личности состоит именно в желании совместить верность определенным идеалам с участием в политике. Отсюда вытекает постоянная диалектика теории и практики власти.

Защитник бедных

Если Робеспьер очень рано стал глашатаем народных чаяний, то причина этого в том, что он близко общался с беднотой Артуа. По свидетельству его сестры Шарлотты [1], Максимилиан выбрал карьеру адвоката в Аррасе потому, что не представлял, что там «столько несчастных и неимущих»; он посвящает себя их защите, часто отказываясь от гонораров, «что порождало молву о нем как о защитнике угнетенных и мстителе за невиновных». Так, в 1784 году Робеспьер защищает канатного мастера Франсуа Детёфа в его тяжбе с бенедиктинским аббатством Аншен и отстаивает принцип солидарности всех членов общины; в марте 1789 года он составляет перечень жалоб чеботарей – обувщиков низшего звена, самой нуждающейся гильдии Арраса.

Тем не менее многие авторы указывают на неопределенность идеи Робеспьера о народе. Колен Люка пишет о его представлении об «идеальном народе», некоем абстрактном носителе суверенитета, с которым он себя отождествляет, но при этом констатирует его недоверие к «реальному народу», зачинщику бунтов и насилия, способному на непредвиденные выходки. Это не мешает ему выразительно излагать в речах свое представление о составе народных слоев, защитником которых он себя считает, и это подводит нас заодно к выводу об иерархии среди французской бедноты конца XVIII века.

Как мы видим, Робеспьер неизменно испытывает сострадание к трем первым ступеням социальной лестницы. В самом низу располагаются «лишенные наследства», у которых нет даже минимума, «абсолютно необходимого»: им он обещает обеспечить «право на существование» через государственное вспомоществование. Вторая ступень – это «пролетарии» в античном смысле этого термина, то есть граждане, «не подлежащие налогообложению», поддерживающие существование за счет плодов своего труда. Третья ступень – те, чьего скудного заработка хватает на пропитание жены и детей, на приобретение нехитрой одежды и скромного жилища, а также те, кто имеет небольшие сбережения, ремесленники и земледельцы, платящие в казну доход за три-десять дней своего труда и достигшие уровня «достойной бедности». Нельзя не узнать в этом портрете несколько идеализированного санкюлота, с которым хочет солидаризироваться Робеспьер.

Как кандидат от своей провинции в Генеральные штаты‚ Робеспьер пишет предвыборный манифест, в котором бичует Штаты Артуа за растрату общественных средств и несправедливое обложение податями. Его «Обращение к народу Артуа», составленное в 1788-м и распространенное в марте–апреле 1789 года, – это запальчивый памфлет, провозглашающий мандат будущих избранников, который заключается в «возвращении священных неотъемлемых прав, которых нас лишили». Каковы эти «вечные» права, корни которых канули во тьме веков, узурпированные продажными аристократами в ущерб гражданам? Право народа выбирать и отзывать избранных, а также не подвергаться принудительному налогообложению. Это точное эхо требований американцев накануне независимости. Робеспьер начинает свою политическую карьеру с осуждения чудовищности и «безобразного неравенства» налогов, утвержденных Штатами Артуа. Особенно решительно он отстаивает интересы селян, безнаказанно лишенных права собственности, жертв неслыханного вымогательства, вызывающего «всеобщий вопль изумления и возмущения». Заметим, что через два года Бабёф поведет борьбу за равенство по примеру Робеспьера, клеймя подати и соляной налог в Пикардии.

Берясь защищать земледельцев, Робеспьер почтительно величает их своими «согражданами». Противники будут говорить, что он честолюбиво выстраивает свой публичный образ, но нельзя оспаривать, что он выбрал себе лагерь и сохраняет ему верность: это защита интересов маленьких против больших, неимущих против богачей. Избранный депутатом от третьего сословия, Робеспьер станет оттачивать свой талант законодателя на коллегах по Учредительному собранию. 23–26 августа 1789 года оно рассматривает проект Декларации прав человека и гражданина, призванной служить преамбулой к Конституции. Статья XIII, посвященная налогам, в написании которой участвует, как явствует из протокола, молодой и неизвестный пока что депутат «Робер Пьер», гласит: «Необходим общий вклад; он должен быть разделен между всеми гражданами в зависимости от их возможностей». Это первый набросок прогрессивного налога, который Робеспьер включит в 1793 году в свою пересмотренную версию Декларации прав. Критикуя несправедливые налоги в Артуа, он оказывается сторонником Адама Смита, утверждавшего в 1776 году в своем знаменитом труде о богатстве народов, что налогоплательщики должны поддерживать правительство в меру возможности «пропорционально своим средствам». Справедливое налогообложение будет находиться в центре рассуждений Робеспьера, когда он представит свой пересмотренный проект Декларации прав Национальному конвенту 24 апреля 1793 года.

Право на пропитание

В этом проекте Декларации, который должен сопровождать новую республиканскую конституцию, Робеспьер настаивает, что задачей общества является гарантия прав человека, первое из которых – «забота о его существовании и свободе». В ходе больших дебатов о свободе торговли, разворачивающихся в Конвенте осенью 1792 года, Робеспьер оглашает «первый общественный закон», которому должны подчиняться все остальные законы», – «тот, который гарантирует всем членам общества средства существования». Он объясняет это так: «Необходимая человеку пища так же священна, как сама жизнь: все, что требуется для ее сохранения, – это общая собственность всего общества, только излишки являются собственностью личной». Он отвергает идею, что продукты первой необходимости, прежде всего хлеб, могут продаваться с прибылью по принципу спроса и предложения и защищаться по закону военного времени. Как показала Флоранс Готье [2], когда речь идет о праве на пропитание, то ему представляется недопустимым навязывать рыночную экономику силой, штыком. В его проекте Декларации 1793 года уточняется, что общество обязано заботиться о пропитании всех своих членов либо путем предоставления им работы, либо обеспечивая средства существования нетрудоспособным по принципу «долга богатых перед бедными».

Право на свободу

Бедность – это не только нехватка хлеба, но и прежде всего несвобода. Робеспьер вдохновляется выводами Джона Локка, отца современного либерализма, о том, что естественное равенство и «равное право на свободу» подразумевают, согласно принципу взаимности, обязанность уважать право другого на свободу. Робеспьер‚ в свою очередь‚ утверждает, что равенство прав установлено самой природой, и определяет свободу как «присущую человеку способность пользоваться по своему желанию всеми своими способностями: ее правилом является справедливость, а границами – права других». Следовательно, индивидуальная свобода не безгранична: она не может препятствовать другому пользоваться его свободой, а задачей общества является обеспечение каждому пользование этим естественным правом. Подчеркнем, вдохновляясь работами Амартии Сена[16]16
  Амартия Сен (р. 1933) – индийский экономист, внесший значительный вклад в современную теорию экономического благосостояния; лауреат премии имени Альфреда Нобеля (1998).


[Закрыть], что частое противопоставление свободы и равенства неточно, так как равенство – основная характеристика либеральных концепций общественной организации: равная свобода для всех, равное достоинство всех. Обеспеченность правом на пропитание должна позволять любому пользоваться равным правом на свободу и счастье. Таков фундамент эгалитаризма[17]17
  Эгалитаризм – концепция, предполагающая создание общества, в котором все люди будут иметь равные права и возможности.


[Закрыть], характеризующего мышление Робеспьера.

Из этой эгалитарной предпосылки вытекают индивидуальные права, делающие Робеспьера истинным либералом: свобода мнения и совести, свобода печати, свобода собраний, презумпция невиновности и юридические гарантии, свобода собственности, обеспечивающая независимость личности. Что касается религиозной свободы, то Робеспьер вернется к ней в разгар искоренения христианства, когда подтвердит 15 фримера II года (5 декабря 1793) принцип терпимости и 18 фримера (8 декабря 1793) внесет в Собрание декрет о гарантии свободного отправления всех культов. Отметим неизменность его позиции по свободе совести, которую он докажет при одобрении декрета о культе Верховного Существа (18 флореаля II года – 7 мая 1794), когда уточнит, что «свобода вероисповедания сохраняется согласно декрету 18 фримера». Его приверженность индивидуальной свободе безусловна: закон должен защищать ее «от подавления правителями». Эти гарантии от злоупотребления властью вплоть до права на восстание свидетельствуют о его глубоком антиэтатизме[18]18
  Антиэтатизм – теория, согласно которой государство не должно вмешиваться в личную и общественную жизнь человека.


[Закрыть].

Парадокс в том, что этот отказ от государственного совмещается с явственной склонностью к социальному: вместе с равенством коллективных прав, финансируемых из государственной казны, правом на труд, правом на помощь, правом на образование общество признает свой «священный долг», а не просто нравственную обязанность, что открывает, как у Томаса Пейна, широкую перспективу республиканской благотворительности. Благодаря равенству гражданских прав, пылко отстаиваемому Робеспьером, все до одного граждане становятся членами политической семьи, обещанной через всеобщее, включая слуг, избирательное право для мужчин.

Право голоса и доступ к гражданству

В Учредительном собрании Робеспьер отмежевывается от своих коллег, выступающих за цензовые ограничения избирательного права, когда голосовать могли бы только самые богатые, и предающих тем самым принципы Декларации 1789 года. Он отвергает режим выборов, при котором масса граждан лишается политических прав, и выступает за принцип всенародного голосования. «Все люди имеют равное право на законодательную деятельность», – говорит он. «Позорное разделение» между активными и пассивными гражданами по Конституции 1791 года будет означать ограничение права голоса и условий пассивного избирательного прав. Вместо этого Робеспьер предлагает, чтобы всем французам, не только тем, кто уплатит некий взнос, но и самым бедным была предоставлена вся полнота политических прав и доступ ко всем государственным должностям «единственно на основании их добродетелей и способностей». Притом что в государстве все обладают равными правами, законодатели «не должны лишать бедняков качества активного гражданина». В своей знаменитой речи о налоговом цензе, произнесенной в Клубе кордельеров 20 апреля 1791 года, он клеймит «чудовищные различия, делающие гражданина активным или пассивным; наполовину активным или наполовину пассивным в зависимости от различия в состоянии, позволяющего либо платить прямой налог за три-десять дней работы, либо подчиняться налоговому цензу». Никого нельзя лишать таким способом его качества гражданина. Здесь идея гражданского равенства выражена экономической формулой: «без различия в состоянии». Робеспьеру представляется нормальным освобождать от фискальной обязанности неимущих, вернее, тех, чья «единственная собственность – их труд». То же касается самых бедных, исключенных из общества в силу их невежества, ничтожного дохода и неспособности платить налог, но при этом «несущих всю тяжесть гражданского долга», полноту гражданских прав. С того момента, когда не станет пассивных граждан, не будет больше формироваться «класс пролетариев, класс невольников». Неприятие рабства и приверженность универсальности прав человека подтолкнут Робеспьера к борьбе за освобождение рабов во французских колониях [3].

Право собственности и невозможность имущественного равенства

Утверждение, что продукты питания – «общая собственность», принадлежащая всему обществу, будто бы говорит о склонности Робеспьера к обобществлению имущества. Но это вовсе не так. Он не предрекает наступления золотого века равенства, не склоняется к «пессимистическому» компромиссу вопреки некоей марксистской традиции, а настаивает на трезвом осознании экономических реалий. На самом деле Робеспьер – реалист в той мере, в какой он, исключая ограниченную тему пропитания, не ставит под сомнение механизмы рыночной экономики, основанной на частной собственности. Предлагаемый им анализ близок скорее к современному разграничению между социальной рыночной экономикой, учитывающей взаимность действующих сил, и чистым, строгим либерализмом, который он считает утопией за то, что он требует активного государственного вмешательства. Все потому, что Робеспьер остается приверженцем двойного принципа свободного, но справедливого общества.

Отождествляя себя с человеком из народа, Робеспьер отстаивает не только права «людей, которым нечего терять», как он с иронией называет самых обездоленных, но и права собственников, тех, кому есть что терять, кому удается сводить концы с концами. Достойная бедность, которую он воспевает, подразумевает как необходимое, так и излишек, пускай минимальный. Она опирается на «ограниченное обладание материальными благами», к которым относятся и постепенно сберегаемые плоды труда. Краеугольный камень его доктрины, понятие законной собственности определяется как «право каждого гражданина пользоваться и располагать частью благ, га– рантированной ему законом», право скорее бедного, чем богатого, ограниченное «обязанностью уважать права других». На взгляд Робеспьера, чем скромнее и ненадежнее имущество, тем оно важнее. Так, 11 августа 1791 года он говорит о внимании к самой мелкой собственности, «так как интерес к сохранению своего пропорционален малости состояния; и ремесленник, платящий налог только за десять дней работы, держится за свой доход, за свои мелкие сбережения, за способы, позволяющие ему жить с семьей, так же как богатый держится за свои огромные владения; и собственность эта тем священнее, чем сильнее от нее зависят потребности и само выживание человека; в глазах закона она тем более священна».

Защита мелкой собственности приводит Робеспьера к решительному осуждению раздела земель, или аграрного закона. Но уважение к принципу неприкосновенности частной собственности равносильно поддержке принципа неравенства. Впрочем, Робеспьер не считает эту позицию противоречивой. «Это имущественное неравенство – неизбежное неизлечимое зло», – заявляет он 20 апреля 1791 года. В четвертом номере Le Défenseur de la Constitution (7 июня 1792) он пишет: «Имущественное равенство, в сущности, невозможно в гражданском обществе… Оно неизбежно подразумевает общность, которая среди нас тем более является химерой; не найдется ни одного мало-мальски предприимчивого человека, чьим интересам не противоречил бы этот сумасбродный проект». И 24 апреля 1793 года: «Равенство имущества – химера».

Но как примирить право каждого на собственность со свободой приобретения, которой Верньо и Бриссо не желают чинить преград? Приверженец идеи моральной ответственности при пользовании свободой, Робеспьер как будто должен быть сторонником узаконенного предела приобретений. В якобинских кругах ученики Руссо продвигали идею максимума состояния, устанавливаемого законом, накопление сверх которого запрещалось бы всем при уважении к собственности, приобретенной ранее в рамках закона. Но Робеспьер сдержанно относится к подобному потолку. Убежденный, что выйти из тупика позволило бы только справедливое налогообложение, которое сделало бы бедность «достойной», не запрещая изобилия, он предлагает включить прогрессивный налог в Декларацию прав в следующей редакции: «Граждане, чей доход не превышает необходимого для их пропитания, должны быть освобождены от взносов государству, остальные же должны поддерживать их прогрессивно, в зависимости от размера их состояния» (то есть от получаемой ими от общества выгоды).

Надо отметить, что здесь Робеспьер верен мыслям Монтескье и Руссо. Как он заявляет в своей речи о неравенстве 5 апреля 1791 года, «любой институт, усиливающий неравенство, плох и вреден для благоденствия общества». Полное равенство, без сомнения, невозможно, но это не мешает равенству быть источником всех благ; крайнее неравенство – источник всех бед: «Законодатели, вы ничего не сделали для свободы, если ваши законы не ведут мягкими и действенными путями к ослаблению крайнего неравенства состояний». В том же месяце в своей речи о налоговом цензе он заявляет, что он против «чудовищного избытка, того крайнего неравенства состояний, когда все богатства скапливаются в немногих руках». Через год он тем не менее уточнит в своей газете Le Défenseur de la Constitution: «Что до богатства, то, когда общество выполняет свою обязанность обеспечить своим членам необходимое и пропитание, друзья свободы его не желают». В 1793 году Робеспьер проявляет сдержанность в отношении «крайней диспропорции состояний» и отрицает, что хотел бы объявить богатство вне закона. Ведь санкюлоты «никогда не требовали равенства состояний, их требование – равенство в праве на счастье».

Республиканская мораль

Так или иначе, Робеспьер испытывает определенные трудности при увязывании своей склонности к эгалитарности с правом на накопление богатства. Есть ли здесь противоречие? Нужно ли говорить о «проблеме Робеспьера» по аналогии со знаменитой «проблемой Адама Смита»? Последний предложил модель саморегулирующейся рыночной экономики, ведомой, конечно, «невидимой рукой», но не лишенной нравственности благодаря первостепенной роли, которую он приписывал альтруизму. Служит ли понятие моральной экономики, или социальной рыночной экономики, при которой свобода соседствует с уважением прав других людей, противовесом жажде наживы? Верить ли Робеспьеру, когда он клянется в своей вере в добродетель, эту «душу демократии»?

Если французские социалисты XIX века славили его проект Декларации, то марксистская критика была к нему беспощадна, находя его мышление ретроградным и докапиталистическим и считая неприятие им роста богатства и его спартанский идеал признаками старорежимности. Жан Жорес упрекал его в желании обречь французский народ на «дешевую жизнь». Для него робеспьеристский идеал исключал и коммунизм, и обогащение, но последнее допускалось как «досадная необходимость». Жорес отвергал этот странный подход к экономическим отношениям: «Работа всегда обеспечена, главное – умеренность!» Он не принимал понятие достойной бедности и подразумеваемое ею моральное равенство, видя в них инструменты увековечивания социального неравенства, лесть бедноте и потворство богачу путем «резкого смягчения» социальной проблемы.

Но Робеспьер, в отличие от Смита, не доверяет спонтанному альтруизму богачей. В своей речи о пропитании он говорит: «Если бы все были справедливы и добродетельны… если бы все богачи, вняв гласу разума и природы, увидели в себе бережливых управляющих обществом или братьев бедняков, то можно было бы не признавать иных законов, кроме самой неограниченной свободы». На тех же самых дебатах его коллега Сен-Жюст говорит о препятствии, чинимом «упрямцами, живущими только для себя», теми, кто, осуществляя право собственности, преследует только собственный интерес. «Мы хотим заменить в нашей стране эгоизм моралью», – скажет Робеспьер 18 плювиоза II года (6 февраля 1794), в разгар Террора. Миновал ли он, как считает Мона Озуф, точку невозврата, когда согласие на принуждение стало в Конвенте «настоящей линией раскола»? Не находятся ли по одну сторону от этой линии недовольные предложением о распределительной справедливости, например обессилевшие жирондисты, по другую – монтаньяры, которые, увлекаемые Робеспьером, хотят принудить богачей к равенству, «заставить их быть честными»? И породит ли постоянное принуждение добродетель, эту святую цель нескончаемого крестового похода?

Речи Робеспьера нельзя толковать таким образом. Ни его деятельность в Комитете общественного спасения, ни меры по осуществлению вантозских декретов о реквизиции имущества подозрительных лиц, ни руководство над общей полицией в мессидоре (июне–июле) не позволяют разглядеть какую-либо программу конфискационного перераспределения. Наоборот, он неоднократно заявляет о желании ослабить «мягкими эффективными способами крайнее неравенство состояний», без угроз грабежа, без покушения на добро и капитал, только на конкретные доходы. «Детский налог» из плана образования Лепелетье, который он поддерживает, обещает революцию бедноты – «мягкую и мирную, не тревожащую собственность и не посягающую на справедливость». Этим прогрессивным налогом облагается каждый налогоплательщик в зависимости от его возможностей: «Беднота не вносит почти ничего, середняки – примерно половину, состоятельные – почти все». Финансируя образование детей, этот налог позволит уменьшить как нужду, так и сверхизобилие у богачей, что пойдет на пользу всему обществу. Для Робеспьера это больше чем фискальный механизм: это принцип, почерпнутый в природе вещей и вечной справедливости, демократический ответ на двойной вызов – буржуазного индивидуализма и коммунизма. Вот почему он хочет вписать его в пересмотренную Декларацию прав человека наряду с правом собственности и правом на социальную защиту.

В отличие от Жореса, предлагающего не только использовать налог как «поправку», но и «изменить саму форму, саму природу собственности», Робеспьер проявляет большую осторожность и ищет компромисс между неограниченным приобретательством и абсолютным уравниванием. Это похвальный компромисс, так как, предлагая богатым посмотреть на себя как на «братьев бедноты», Робеспьер возвращается к главному принципу, который он первым провозгласил в декабре 1790 года. Тогда он предлагал вписать слово «Братство» в девиз вместе со «Свободой» и «Равенством» на мундирах и знамени Национальной гвардии. Впрочем, у братства есть шанс преодолеть эгоизм, если оно вырывается из области чувств, приобретает политический статус и становится пружиной общественного договора, без которой механизм непременно заклинит. Приобретя эту гражданскую роль, оно становится поршнем, подталкивающим граждан к согласию на урезание их свободы ради большего равенства, в пользу всех. Это педагогическое послание, ставящее добродетель на положенное ей место, придающее смысл духу общности, чувству долга и блеск – справедливому распределению преимуществ и равенству шансов в большой семье.

«Когда люди настолько безумны, что верят, что могут изменить мир, они этого добиваются» – девиз Стива Джобса. Не претендуя на трансформацию действительности, не торгуя колдовством и иллюзиями, Робеспьер был тем не менее отмечен безумием этого рода. 18 флореаля (7 мая 1794) он утверждал: «Мир изменился и должен меняться дальше». Он хотел «продать» – более прозаически – «новые ценности нравственного и политического порядка» в уверенности, что только что родившаяся Республика – не сон. Ставя на первое место равенство прав, выступая за справедливое налогообложение, не покушающееся на право собственности, упорно ведя почти в одиночестве борьбу против исключения, он превратил взаимность, гражданственность и всеобщее избирательное право в одни из главных наших демократических требований. Таков его вклад в современность. Робеспьер был уверен в том, что делал. «Французы, – говорил он, – это первый народ в мире, установивший истинную демократию, призывая всех людей к равенству и полноте гражданских прав» (18 плювиоза II года – 6 февраля 1794). Он никогда не упускал случая настойчиво напоминать своим коллегам-депутатам, как в речи 10 мая 1793 года, о той важности, какой обладала, на его взгляд, Декларация прав: «Пускай она всегда присутствует во всех умах; пускай озаряет ваш свод законов; пускай первым параграфом этого свода будет твердая гарантия всех прав человека; пускай во втором говорится, что любой противоречащий им закон тиранический и ничтожный; пускай ее торжественно выносят на ваши публичные церемонии; пускай она остается на глазах у народа на всех ассамблеях, всюду, где заседают его уполномоченные; и пускай она служит первым уроком, которые дают своим детям отцы».