Текст книги "Робеспьер. Портрет на фоне гильотины"

Автор книги: Мишель Биар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

8
Образование по Робеспьеру
Филипп Бурден

В парижской квартире, которую Робеспьер делил с семьей Дюпле, при частичной инвентаризации остаются кое– какие следы его читательских предпочтений, несмотря на конфискацию ряда предметов – как нам напомнили недавно рукописи, выставленные на продажу потомками члена Конвента Леба, друга Неподкупного [1]. Вперемешку с частными бумагами и рабочими документами (переписка Комитета общественного спасения с министерствами, данные о внешней торговле Франции за 1792 год, протоколы заседаний Конвента) там присутствуют 14 выпусков Tableaux de la Révolution[23]23
  «Картины Революции» (фр.).


[Закрыть] – большого издательского проекта, за который он выступал перед якобинцами 16 июля 1791 года [2]. Судя по описанию, многие из 205 книг и брошюр свидетельствуют о его интересе к истории, тесно связанном с состоянием раздираемого войной Европейского континента: три тома «Истории переворотов, происходивших в Римской республике» Верто (1719), два томика «Истории Великобритании» в мягких обложках, тома II и IV ин-кварто «Древней истории» Шарля Роллена (переиздание 1788), том II «Истории итальянских войн» Франсуа Гишардена (переиздание 1738), том III «Истории Вестфальского договора» Бужана (1727), том IV «Истории Мальтийского ордена» Верто, а также «Сорванные маски, тайная история революций и контрреволюций в Брабанте и Льеже» Бонуара (1791) и «Преступления королев Франции» Луи Прюдомма (1791). Хорошо представлены философия и утопическая литература: четыре тома «Опыта о человеческом разумении» Джона Локка, «Опыт о человеке» Поупа (в переводе Силуэтта‚ 1735), «Мысли» Ларошфуко, «Опыты, или Наставления нравственные и политические» Фрэнсиса Бэкона (в переводе аббата Гуже‚ 1734), первый том «Приключений Телемака» Фенелона, «О правах и обязанностях граждан» Мабли, трехтомная «Божественная философия в приложении к свободе и рабству человека» Келефа бен Натана, он же швейцарский пастор Жан-Филипп Дютуа-Мамбрини (1793). Не обойдены вниманием и науки: «Начала Евклида» Одьена (1753), «Естественная мораль, приведенная к принципам арифметической физики» и «Трактат по элементарной арифметике» Боссю, «Арифметика и геометрия» в двух томах. Пытливый человек, неоднократно выступавший по колониальным вопросам, Робеспьер изучил «Краткий очерк о тростнике и способах извлечения из него сахара» Жан-Франсуа Дютрона Лакутюра (1790). Здесь же справочники, некоторые из которых говорят об интересе к иностранным языкам, подтверждаемом чтением The Guardian и The Spectator[24]24
  «Страж» и «Наблюдатель» (англ.) соответственно. Данные общественно-политические журналы издавались в 1711–1714 годах, не следует путать их с одноименными поныне существующими изданиями.


[Закрыть] (сборников 1720-х годов статей публицистов-вигов Аддисона и Стила): «Краткий англо-французский словарь» Буайе, «Англо-французская грамматика» Мьежа и Буайе, «Руководство по итальянскому, или Французская и итальянская грамматика» Вернерони (1728). Член Конвента, адвокат и законодатель читает анонимный «Тигель законов», «Становление французского права» Аргу (1730, 1771), «Принципы юриспруденции», «Административный кодекс национального имущества», «Трактат о принудительном распоряжении доходами» в трех томах – труды Даниэля Жусса и Жозефа Потье, Journal logographique[25]25
  «Логографический журнал» (фр.). По аналогии с древнегреческими судебными процессами «логограф» в названии подразумевает профессионального юриста – составителя речей.


[Закрыть], а также двухтомную «Конституцию Англии» Жан-Луи Делольма и трехтомную «Общественную картину». Бывший молчаливый стипендиат коллежа Людовика Великого (где в 1769–1781 годах происходит его умственное возмужание) располагает пятью томами «Газеты общественного просвещения» Тьебо и Борелли, которая, еженедельно выходя во II году тетрадями о четырех листах, предлагает на основании чтения Гельвеция, Монтескье, Руссо, Дидро, Мабли разные способы подготовки, в том числе военной (селитра, порох, пушки).

Подобная эклектика достойна человека Просвещения; библиотека таких размеров делает Робеспьера библиофилом по норме, определенной в Лионе и в столице галлов Париже: в среднем у скончавшегося законника тогда насчитывали 160 книг [3]. Он помещается между Петионом (547 томов) и Кутоном (116), не говоря о Сен-Жюсте (67). Содержание их библиотек было самым разным, судя по ссылкам, мелькающим в текстах и выступлениях Робеспьера. Плутарх, Руссо, Монтень, Монтескье, Дора де Кубьер, Скаррон, «Картины Революции», брошюры о жизни Марии-Антуанетты, о волнениях в колониях, карты Франции (работы Эдма Мантеля) и Германии, план Освобожденного города[26]26
  То есть Лиона, в котором было подавлено контрреволюционное восстание.


[Закрыть] занимают видное место в библиотеке Кутона среди декретов и различных газет, брошюр о Европе и французской пехоте. Теофраст, Саллюстий, Цицерон, Паскаль, Юм, Лафонтен, Фенелон, Монтескье, Мабли, Руссо («Общественный договор», «Эмиль», «Мысли», «Исповедь»), Тассо, «Жизнь Оливера Кромвеля» Грегорио Лети, нашумевший роман мадам де Графиньи «Письма перуанки», «Цепи рабства» Марата, «Конституция Англии» Делольма, «Учебник молодых республиканцев», Военный устав 1793 года и «Записка о приручении шерстоносных животных» – таковы авторы и чтение, предпочитаемые Сен-Жюстом [4]. У Петиона мы находим Вергилия, Вольтера, Монтескье, Бюффона, Гийома Рейналя, Кур де Жебелена, Мирабо, Пейна, Бриссо, Неккера, Олимпию де Гуж наряду со «Словарем» Французской академии, Конституцией Соединенных Штатов Америки, «Кратким англо-французским словарем» Бойе, «Историей Тома Джонса, найденыша» – громким плутовским романом Филдинга, и т. д. [5]. Более пристальное изучение и работа с фондами лучшей сохранности объясняют однородность этих собраний. Среди книг Робеспьера нет Корнеля, Руссо [6] и Вольтера, которых он охотно читал после заката, как нет и Библии, в которой он делал пометки. В письме некоей даме в 1787 году он цитирует «Одиссею», упоминая Улисса и Телемака [7]; то же самое он делает в другом письме, к мадам Севинье (1788) [8]. Молодой адвокат из Арраса, желая блеснуть перед академией своего города, не забывал славить Грессе[27]27
  Жан-Батист-Луи Грессе (1709–1777) – поэт и драматург родом из Амьена, член (с 1748) Французской академии; наиболее известны его комедии «Вер-Вер» и «Злой».


[Закрыть]. Следуя за своим предшественником Руссо, он не скрывал своих предпочтений:

«Переходя от “Живого аналоя” и “Внезапного поста” к “Обители”, вы словно любуетесь картиной Корреджо после Кало. Это не только легкое, но и интересное чтение, у которого общее с поэзией, носящей это имя, – только непринужденность и приятность. Какое веселье, какое изящество чувств! Какое живое остроумие, какая философия! Никогда еще разум не шутил с такой грацией, не говорил на таком сладостном языке, не завоевывал с такой простотой сердца, чаруя и забавляя» [9].

Робеспьеру нравится свобода Грессе, покидающего иезуитов, у которых он учился, ради литературы, но сохраняющего «уважение к своим первым учителям, вкус к учебе, восхищение к столь частым среди них талантам» – включая таких крупных воспитателей, как Брюмуа, Турнемин, Бужан [10]. Он сравнивает его с Анакреоном и Вольтером, прекрасным и еще более ярким поэтом, пусть и «снедаемым пылкой страстью к любым сортам славы» [11]. Преимущество Грессе в том, что он не погрузился в театр, этот «водоворот народа авторов… ждущих в нетерпении, пока перед ними распахнутся роковые двери», а добивается успеха своей трагедией «Эдуард», а затем драмами, которые, отметаемые критиками, получают высокую оценку Робеспьера и трогают его до слез: «Мы торопимся в театр, чтобы посмотреть эти постановки, и обнаруживаем, что можем украдкой плакать не только над несчастьями Ореста и Андромахи; мы чувствуем, что чем больше действие походит на обычные события жизни, тем ближе к нам персонажи и тем полнее иллюзия, тем сильнее интерес и разительней урок» [12]. Особенно Робеспьер восхищается «Сиднеем» Грессе – изображением уставшего от жизни человека, готового на самоубийство, и его комедией «Злой», после которой драматурга приняли во Французскую и Берлинскую академии. Его увлекает мания к театру, охватившая парижан в конце XVIII века, он не испытывает, в отличие от Жан-Жака Руссо, предубеждения к сценическому искусству. Скорее он склонен примкнуть к суждению аббата де Сен-Пьера, высказанному тем в 1726 году в Mercure de France, об общественной и политической пользе театра, подхваченному многими философами середины века, вплоть до Луи-Себастьяна Мерсье, утверждавшего в 1773-м, что новая драматургия должна быть «публичным глашатаем угнетенных» («О театре, или Новый опыт драматического искусства»). На этой основе развернулись дебаты о необходимости гражданских прав для комедиантов, в пользу которых депутат Учредительного собрания Робеспьер высказывается в декабре 1789 года, подхватывая аргументы своего коллеги Клермон-Тоннера: «Комедианты, вызывающие патриотические чувства, заслужат большего уважения общества, когда им перестанет препятствовать смехотворный предрассудок, тогда людская добродетель очистит зрелище, и театры превратятся в общественные школы принципов, благонравия и патриотизма» [13]. Со следующего года Робеспьер станет одним из величайших противников всех видов цензуры, выступающим против контроля муниципалитетов за театральными компаниями, за то, чтобы одно лишь мнение общества, а не субъективность магистрата, «судило о том, что есть хорошо» [14].

Если первое место среди педагогических приоритетов выходца из Арраса занимает школа нравов, то нельзя не обратить внимание на его осмотрительность на первых дебатах об образовании. Обладатель богатой классической культуры и пытливого ума, он тем не менее ждет апреля 1793 года, когда статья XIII его редакции Декларации прав человека и гражданина провозглашает: «Государство должно всеми своими силами способствовать прогрессу общественного разума и делать образование доступным для всех граждан» [15]. Эта формула будет почти дословно перенесена в Конституцию 1793 года. В том же году он становится читателем «Газеты общественного просвещения». Конечно, в 1789 году образование затрагивали не более 11 % наказов третьего сословия, а во всей стране в различных учебных заведениях числилось не более 50 000 учащихся (5–10 % из них, в зависимости от местности, – это дети знати, 30–50 % – дети чиновников и лиц свободных профессий, не менее 25 % – дети торговцев и предпринимателей, 10 % – дети ремесленников, к которым надо приплюсовать некоторое число сыновей благополучных крестьян; все они стали первыми, чья учеба прерывалась из-за экономических неурядиц [16]), причем студентов среди них было менее 15 000. В сельской местности, испытывающей последствия реформы католицизма, когда кюре часто вынуждены проповедовать по инструкциям свыше, школа не столько учит, сколько воспитывает: будучи естественным продолжением дела помощи и благотворительности, она обязана распространять катехизис, индивидуальную и общественную мораль, насаждать воспитанность, представления о порядке и трудолюбии. Тем не менее многие наказы содержали требования существенного обновления, перехода школ к светским целям и управлению, большего внимания к чтению, письму, математике и – особенно в портовых городах – к специализированному образованию. Если тема бесплатного доступа к знаниям звучит постоянно, если растет понимание, что неграмотность сродни недееспособности (ведь человек все чаще сталкивается с договорами, с нотариальными и юридическими документами), то податели наказов редко мечтают о маленькой школе-освободительнице, каждого учащей его правам и обязанностям [17]. В конечном счете Старый порядок оставлял Франции образовательную систему, почти полностью зависящую от Церкви, что при продаже государственного имущества, а затем при гражданской реорганизации духовенства поднимало вопрос выживания того образования, которое получили почти все депутаты – кто у иезуитов, кто у ораторианцев, кто у доктринеров и т. п. Может ли быть лучший момент, чем революция, чтобы запустить процесс перемен, если, говоря словами Гельвеция, «искусство образования людей во всякой стране так тесно связано с формой правления, что возможно ли какое-либо крупное изменение в системе образования без перемен в самом государственном устройстве?» («Об уме», рассуждение четвертое, 1758).

Обновление быстро стало частью повестки дня, но при этом педагогическая мысль продвигалась вперед благодаря отдельным изолированным проектам (Корбена в 1789-м, Мунье, Вилье в 1790-м, Талейрана в 1791-м и т. д.) Пришлось ждать декабря 1792 года, чтобы на трибуне Конвента развернулись первые крупные дебаты вокруг предложений об образовании Кондорсе, Лантена, Ромма, Жанбона Сент-Андре и Рабо Сент-Этьена. Но их быстро затмили бурные страсти вокруг процесса короля, а потом они и вовсе прервались из-за войны. Известно, насколько был вовлечен в общеполитические дебаты Робеспьер. Первые соответствующие декреты будут приняты только осенью 1793 года, а потом в III и в IV годах термидорианцы и Директория перекроят карту, иерархию и социальную логику школы. Поэтому дела Революции в области образования ограничены во времени и порой противоречивы в силу сложности перехода от речей к закону, от закона к реальности. Множество законопроектов и мнений, накопившихся начиная с деятельности Учредительного собрания, подвержено превратностям самой революционной истории, идеологического противостояния, народных требований и обстоятельств войны. Тем не менее в них заложена основная терминология и тематика дебатов, на основании которых выстроится в следующем столетии французская национальная система образования. Они помогают понять ее сущность и назначение.

У подавляющего большинства депутатов не вызывает сомнений необходимость воздействовать на нравы спасительными законами, освобождающими людей от цепей невежества и позволяющими просвещенному народу сохранять свободу. Возрождение Франции, духовное совершенствование человека и счастье общества (две темы, тесно увязываемые просветителями) – короче говоря, прогресс человечества – в обязательном порядке проходят через образование. Оно должно быть национальным, каким его представлял председатель парламента Парижа Ролан в 1768 году в своем «Плане образования»: пирамидальным, от Парижского университета до сельских школ, покрывающим всю территорию для стандартизации нравов и законодательства, основ национального характера, любви к родине и повиновения власти. К 1789 году Корбен не полностью забудет этот проект и станет уповать на будущий план образования как на «способ видеть, думать, действовать в общественных интересах» [18]. Для Талейрана оно – власть, так как «охватывает различные функции, долженствующие неустанно воздействовать на совершенствование политиков и всеобщее благоденствие»; тем же самым оно будет для идеологов журнала Décade philosophique[28]28
  «Философская декада» (фр.). – Прим. пер.


[Закрыть] [19] – «властью тем более обширной в силу нравственности и дополнения учреждений». Для Кондорсе оно – «долг общества перед гражданами» и обязательное условие для их жизни в обществе с полным осознанием своих прав и обязанностей, при развитии своих природных талантов, со свободным восприятием новых идей, без диктата общего мнения, короче, в готовности к прогрессу и со способностью к неповиновению – ведь «никакая государственная власть не должна иметь ни авторитета, ни доверия, чтобы мешать развитию новых истин, преподаванию теорий, противоречащих ее текущей политике или ее сиюминутным интересам» [20]. Эти принципы объективности и невмешательства, к которым философ присовокупляет принцип секуляризма (так как не считает более, что за учебой может надзирать религиозная инстанция), означают невозможность для тирана пользоваться естественным неравенством между людьми [21]. Итак, образование должно способствовать распространению и закреплению великих принципов Декларации прав человека и гражданина и утверждению гражданственности – вплоть до того, что Мирабо предложит объявить неграмотных неизбираемыми.

При этом быстро встает проблема соотношения между притоком учащихся и профессиональным трудоустройством. Ее поднимает в декабре 1792 года Ромм: он считает их соответствие ключом к успеху и советует предложить каждому пути совершенствования, видя в различии природных способностей единственный ограничитель сроков обучения. Монтаньяр Жанбон Сент-Андре, ставящий на повышение качества образования как на способ увеличения числа учащихся, хотел бы лучшего учета их социальных условий: «Последняя, опаснейшая из аристократий… аристократия богатства, подлежит уничтожению. Пока она будет существовать, я не жду хорошего национального образования». Дебатируется вопрос бесплатности. Талейран ее отвергает, рассуждая в логике социального консерватизма, а Кондорсе защищает, считая плату за обучение двойной несправедливостью: при географическом распределении качества образования самым богатым городам достаются лучшие преподаватели; среди дисциплин есть более и менее привлекательные. Отсюда его идея пирамидальной системы, начинающейся с Парижа, выступающего маяком для провинции. Не забыта и деревня – здесь заметен руссоистский довод, что чистый воздух благоприятствует благонравию: в основе системы две начальные школы, которые учили бы детей 6–10 лет читать, писать, считать, впитывать общие моральные ценности, понимать принципы экономики и природу; в средней школе дети 10–13 лет совершенствовались бы в истории, географии, рисовании, математике, физике, естественных науках, гуманитарных и социальных, иностранном языке и механических навыках; далее, в институтах, а потом в лицеях (заменяющих университеты) они продолжали бы образование под педагогическим контролем Национального общества наук и искусств. Бесплатность обеспечивалась бы на всех уровнях, самым бедным предоставлялись бы стипендии, взрослым предлагалось бы непрерывное обучение по выходным, все вместе выравнивало бы шансы.

Но социальную отзывчивость, при всех успехах филантропии, трудно преобразовать в закон. Проект Мишеля Лепелетье де Сен-Фаржо, предполагающий всеобщее обязательное образование с младшего возраста и защиту ребенка от идеологического влияния и разницы в семейном благосостоянии, выглядит гораздо радикальнее. Продвигать его берется Робеспьер. Он знаком с Лепелетье еще с Генеральных штатов, общался с ним в Якобинском клубе; у них схожие мнения, особенно в период процесса короля. Но все это не превращает его в штатного «подпевалу» и в интеллектуального наследника «первого мученика свободы», убитого в Париже 20 января 1793 года бывшим гвардейцем Людовика XVI и через четыре дня удостоенного торжественных похорон в Пантеоне. Парижским якобинцам, спрашивавшим в апреле 1791 года, после смерти Мирабо, как лучше почтить память этого трибуна, он отвечал:

«Долг величайшему из людей отдают не нескончаемыми почестями, все дело в их сущности и в том, какие люди их отдают; бюст, мавзолей, торжественный венок, дубовый лист – все годится. Но я напомню, что вы трудитесь на благо общества; вы в долгу перед ним, и если все общества Франции посвятят столько времени обсуждению чествования великих людей, как мы здесь, то родина лишится многих полезных моментов. Требую, чтобы мы не занимались больше этой темой» [22].

Доказательства измены Мирабо, «этого политического шарлатана», появившиеся после вскрытия несгораемого шкафа во дворце Тюильри, укрепили Робеспьера в его неприятии культа великих людей недавней истории и побудили произвести отбор философов, украшающих Конвент и клубы, по критерию их общественной позиции при Старом порядке; так, он осудил Гельвеция, к чьим недостаткам принадлежало неприятие Жан-Жака. «Надо заявить, что мы чтим только истинных друзей народа, не просто великие таланты, а только тех, кто завершил свою карьеру неизменным отстаиванием интересов человечества. Я вижу здесь только двоих достойных нашего поклонения людей, Брута и Ж.-Ж. Руссо. ‹…› Требую также перестать увенчивать венками большинство живых», – заявлял он в декабре 1792 года [23]. В марте он возражал против чествования Машено, осуждавшего в 1792 году «наступательную войну», журналиста Лустало и убитого мэра Этампа Симонно: признавая их патриотизм, он подозревал, что в будущем могут вскрыться их ошибки. По той же причине он поставил на голосование предложение не использовать бюсты Байи и Лафайета на празднике в честь солдат Шатовьё: второй был «смертельным врагом» якобинцев и кузеном Буйе, усмирявшего швейцарцев [24]. Не доверяя никаким политическим возвращениям и идейным виражам, 6 прериаля II года (25 мая 1794) он выступает против чествования на празднике Верховного Существа слесаря Жеффруа, раненного рукой Адмира, покушавшегося на Колло д’Эрбуа. В этой связи он говорит о красоте бескорыстия [25]. Зато в жизни Лепелетье ничто не препятствует внесению его останков в Пантеон. К тому же он гибнет в критический момент Революции: если можно так сказать, это произошло своевременно. Людовик XVI казнен, его труп, засыпанный известкой, покоится в глубокой могиле, а монтаньяр Мишель Лепелетье покоится в Пантеоне мучеников Революции. Газеты безошибочно посвящают второму больше места, чем первому, как будто эта смерть, увековечивающая геройство, стирает из памяти гильотинированного монарха, отказывая ему в праве остаться в истории. Лепелетье – волшебный ключик для Республики и политического и общественного порядка. Робеспьер высказывает эту мысль 23 января 1793 года в надгробном слове от имени Якобинского общества, поручившего ему обратиться к дочерним кружкам – Колло д’Эрбуа, угадываемый соавтор, был забыт, – прежде чем присоединиться к похоронной процессии члена Конвента:

«Лепелетье был аристократом, Лепелетье возглавлял мощную оппозицию, разделявшую суверенную власть с королевским деспотизмом. Лепелетье обладал громадным состоянием; Лепелетье посвятил себя делу равенства и почетной скудости. Далекий, в отличие от стольких других, от интриг, от честолюбия, от торговли своими выдающимися способностями, признанными еще до Революции, он посвятил их отстаиванию вечных принципов морали и философии. Далекий от всякой пышности, от всяких притязаний, он тихо использовал часть своего богатства на благо триумфа свободы и облегчения положения страдающего человечества» [26].

Из речей, звучавших в тот день над останками Лепелетье, Робеспьер узнал о его педагогическом проекте, как и о проекте Феликса Лепелетье, который, обещая пойти по стопам старшего брата, развивает его план государственного просвещения и целый год пылко чтит его память. 21 февраля 1793 года он заявляет о готовности предложить план Мишеля Конвенту. В ответ звучат туманные обещания, не имеющие продолжения, о чем напоминает депутатам Шабо 3 июля 1793 года: «Феликс уже несколько раз хотел выступить, но ему так и не дали слово» [27]. В этот раз депутаты постановляют всего лишь напечатать текст, хотя еще 26 июня Лаканаль выступал с длинным докладом об образовании. 12 июля, как рассказывает в «Произведениях Мишеля Лепелетье» Феликс, он встречает в парке Тюильри Робеспьера, который проявляет интерес к содержанию плана. Лепелетье соглашается передать его ему под обещание уже назавтра получить назад. Каково же было его удивление, когда 13 июля он услышал выкрики продавцов газет: «Максимилиан Робеспьер излагает в Собрании план народного просвещения Мишеля Лепелетье!» [28]

Накануне Робеспьер вступил в комиссию по народному просвещению, так называемую «комиссию шести»: созданная по его предложению от 3 июля, она заменит до 6 октября комитет по народному просвещению, имея целью представить всеобъемлющий план национального образования. Первыми ее членами должны были стать Сен-Жюст, Жанбон Сент-Андре (они откажутся от членства, чтобы вступить в Комитет общественного спасения), Лавиконтри (откажется), Рюль, Лаканаль и Грегуар; отказавшихся заменят Купе из Уазы, Леонар Бурдон и Робеспьер‚ который тоже покинет комиссию, когда 27 июля его включат в состав Комитета общественного спасения [29]. Итак, 13 июля Робеспьер несколько часов зачитывает Конвенту от имени комиссии план Лепелетье, несколько им переделанный, а также проект декрета [30]. Он подменит Феликса – тот, правда, выступит с размышлениями своего брата перед якобинцами – и оживит ту реальность, о которой недавно не имел представления:

«Граждане, вы слышали соображения Лепелетье о национальном образовании. Теперь вы узрите его в самом его благородном воплощении. Слушая, вы с болью ощутите величину понесенной потери, а вселенная получит новое подтверждение непреклонности врагов королей, которых тирания рисует столь свирепыми и кровожадными, но которые на самом деле являются самыми нежными друзьями человечества» [31].

Если Лепелетье и счел интересными предшествующие дебаты, он сожалел, что так и не было представлено «полного плана образования». «Я осмелился развить более обширную мысль; учитывая степень разложения человеческой породы бывшей нашей порочной общественной системой, я пришел к убеждению о необходимости полного перерождения, создания, если можно так выразиться, нового народа». Речь идет о «формировании людей, распространении знаний о человеке» посредством воспитания и образования. Он находит, что первое упускается комитетом по народному просвещению, активно строящим пирамидальную систему (начальная и средняя школа, институты, лицеи). Ребенком начинают заниматься только с шести лет, а до этого он впитывает «живучие предрассудки» и «старые заблуждения», а удаленность от школы (одна на квадратное лье, или 20 000–25 000 начальных школ на 44 000 коммун) создает в дальнейшем опасность лишить его образования, как и социальный уровень родителей, многим из которых нужны лишние руки. Лепелетье хочет, чтобы после первых лет, когда ребенком занимается мать (получающая поощрение, помощь и советы), образование мальчиков 5–12 и девочек 5–11 лет было всеобщим и за счет государства (одинаковые одежда, еда, обучение, уход). Робеспьер дополнит декрет положением о сиротах, которые станут питомцами государства. По Лепелетье, с 12 лет (с 11 лет для девочек, развивающихся быстрее) после обучения, открывшего сознанию все имеющиеся возможности, можно начинать осваивать ремесла, а дальнейшее образование обеспечит индивидуальную специализацию – аграрную, механическую, «в очень небольшой степени» в области изящных искусств (1 из 50 продолжит учебу в институтах за государственный счет, затем половина из них – в лицеях, в зависимости от способностей, учитывая, что более благополучные всегда смогут оплатить свое высшее образование, – два положения, исключенные Робеспьером из представленного декрета, что оставило неопределенность в мотивации выбора).

В глубоко женоненавистническом обществе Лепелетье предполагает для девочек ремёсла, требующие «меньше физической силы». Сожалея, что прежние образовательные проекты упускали «совершенствование физического состояния», ограничиваясь гимнастикой (подразумевается «здоровый образ жизни, здоровая пища с младенчества, посильный труд, повторяемые упражнения»), он выступает за укрепление организма, в том числе гимнастическими упражнениями, приучением к лишениям (здоровая, но скромная пища, без мяса и вина), отказом от всего лишнего (удобная, но грубая одежда, сон «на жестком»), приучением к труду (противоядию от нищеты и преступности) – все это важно, ибо приспосабливает к любому общественному состоянию. Робеспьер вычеркивает из проекта декрета необходимость гимнастических упражнений и освоения обращения с оружием на переменах… Следование расписанию предполагается столь же строгим, как и дисциплина, исходя из той мысли, что свобода невозможна без законопослушания: необходимо чередовать сон, еду, труд – в особенности физический труд в мастерских, – упражнения, развлечения. Освоение чтения, письма, счета, мер и весов, запоминание истории, познание принципов морали, Конституции, домашней и сельской экономики – таковы цели школы. От всех станут требовать ухода за стариками и инвалидами, от мальчиков – труда в мастерской или в школьном здании, а также на земле; от девочек – прядения, шитья и стирки, полезных для учебного заведения; отлынивание будет наказуемым. Никакое вероисповедание преподаваться не будет, так как оно является не нравственной обязанностью, а плодом личных раздумий; тем не менее Лепелетье считает, что сельским семьям будет трудно с этим согласиться, поэтому предлагает время от времени водить детей в храм по выбору их родителей.

В срок четырех лет родители, не желающие давать своим детям такого начального образования, лишаются звания граждан, неисполнение гражданского долга наказывается двойным прямым налогом. Робеспьер добавит к этому клеймо позора: в залах первичных и выборных собраний будут вывешивать списки недостойных граждан. При отсутствии подходящих построек или недвижимости эмигрантов Лепелетье предлагает реквизировать замки (с возмещением их собственникам) для превращения их в учебные заведения, финансируемые за счет собираемых в кантонах налогов на основе прямых взносов каждого, когда богатые помогают самым бедным. При этом в одном месте могут соседствовать учащаяся молодежь и неимущие старики. «Мне кажется, есть что-то трогательное и духовное в сближении юного и преклонного возраста, дряхлой немощи и детского задора», способствующем состраданию и человечности. При каждой школе должен существовать совет из 52 отцов семейств, каждый из которых посвящает одну неделю в году наблюдению (с проживанием) за школой: за поведением преподавателей и учеников, раздачей еды, условиями гигиены и заботой о здоровье. Лепелетье подразумевает норму 50 учеников на одного учителя, зарплату учителя 400 ливров, учительницы 300 ливров, их проживание рядом с детьми и двойную норму питания по сравнению с детской. Он признает, что такое обеспечение может оказаться недостаточным, но рассчитывает на детскую взаимопомощь: «Старшие, 10–11 лет, могут освобождать своего учителя от части его обязанностей, следя за младшими и помогая им делать уроки». Следует поощрять соревнование между учениками; при отсутствии слуг поддержание порядка в школе должно быть обязанностью старших учащихся, которыми управляют учителя и учительницы. Преподаватели, благодаря деятельности которых в школах снижается детская смертность, награждаются годовой премией 300 ливров и широким уведомлением об их успехах в департаменте и Национальном собрании. Наконец, Лепелетье предлагает публиковать учебные программы, побуждая тем самым граждан писать учебники, конкурируя друг с другом, а также платить лучшим педагогам, в том числе авторам лучшей униформы для учеников и учениц, годовые премии от 3000 до 40 000 ливров. Поощрять следует и тех, кто, опережая специалистов по питанию, предложит лучшие программы питания, способы индивидуальной оценки или физического роста; награда им может доходить до 24 000 ливров.

На календаре 13 июля 1793 года: вскоре все внимание переключится на убийство Марата, произошедшее в тот же день. Представленный Робеспьером план Лепелетье одновременно с другими проектами передается в «комиссию шести». После переработки он предлагается снова, уже Леонаром Бурдоном, и на следующий день развертывается дискуссия по существу дела. Робеспьер тем временем отходит от принципа обязательности: «Лепелетье хотел, чтобы государственное образование было обязательным, то есть чтобы все отцы принуждались к общему воспитанию детей в государственных школах. Однако этот метод противоречит правам отцов на своих детей, он тиранический, он напоминает эдикт Людовика XIV об отъеме детей у протестантов и их воспитании в католических школах» [32]. Комиссия согласилась с ним и выступила за поощрение, а не за принуждение. Но дебаты опять прерываются, на сей раз из-за военных вопросов и организации массового призыва; 13 августа они возобновляются. Робеспьер кратко предлагает считать план Лепелетье приоритетным, с которым не могут соперничать другие: