Текст книги "Робеспьер. Портрет на фоне гильотины"

Автор книги: Мишель Биар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)

12
Робеспьер – диктатор?
Гийом Мазо

Под сенью леса из гильотин Робеспьер тянет за веревку, чтобы отсечь еще одну голову. Палач, последний выживший при Терроре, станет его последней жертвой [1]. Эта пропагандистская картинка, распространявшаяся после казни того, кого называли Неподкупным, иллюстрирует важную для его ниспровергателей политическую басню: единственный виновный в системе насилия, бушевавшего во Франции с 1793 года, непременно должен был пасть, чтобы завершить Революцию.

Робеспьер – главный распорядитель Террора? Уже осенью 1792 года, когда он был всего лишь депутатом, жирондисты обвиняли его в том, что он домогается верховной власти. Та кампания диффамации сыграла на руку тем, кто спустя два года распространял слухи о подготовке Робеспьера к восстановлению монархии. Был ли Робеспьер разоблаченным «человеком системы»? Каким было его истинное значение в Комитете общественного спасения и в Терроре?

Робеспьер не был первым тираном современности, каким его часто называют. Если он и обладал настоящим влиянием в диктатуре Общественного Спасения и нес в связи с этим часть ответственности за массовое насилие 1793–1794 годов, то все равно был в большей степени не диктатором, а государственным деятелем, одержимым целью вершить политику, зиждущуюся на народном суверенитете, справедливости и общественной и личной морали.

Самоустранение лидера

Отказ от личной власти

Вопреки стереотипам Робеспьер долго колеблется, прежде чем взвалить на себя ответственность в правительстве. Отчасти это стратегический расчет: с конца лета 1792 года он не хочет подставляться под обвинения, которые начинают предъявлять против него жирондисты. Поэтому он довольствуется теневой ролью народного часового. Робеспьер обосновывает этот выбор политическими и моральными причинами. Его мало привлекает власть, и он встает во главе Якобинского клуба только весной 1790 года, после многих других. В то время он отказывается от всех мандатов, кроме депутатского. 18 мая 1791 года, осуждая «желание доминировать, властолюбие», он добивается утверждения решения о неизбираемости депутатов с завершенными полномочиями. Это делается, конечно, для лишения мандатов сторонников короля, но также и для исключения излишней персонализации депутатского мандата. Это же правило Робеспьер применяет к себе самому: почти год, с сентября 1791 по август 1792 года, он не исполняет никаких выборных обязанностей. Избранный в Парижскую коммуну в день падения монархии (10 августа 1792 года), он затем отказывается от членства в первом чрезвычайном трибунале, созданном через неделю после взятия дворца Тюильри для суда над контрреволюционерами. Переизбранный депутатом, уже Конвента, в сентябре, Робеспьер опасается, как бы страх, вызванный падением короля, усугубленный кризисом, неизбежным для новорожденной Республики, не внушил части французов надежду на вмешательство героя или спасителя, который силой вернул бы монархию или встал во главе военной диктатуры. Остро осознавая риск, что журналисты, военачальники, народные вожаки, политики или новые государственные служащие используют свою популярность для установления во Франции личной власти, Робеспьер, поборник безымянной добродетели, проявляет неприятие публичных почестей и персонализации должностей. Поэтому он предостерегает против поспешного внесения праха героев в Пантеон и противится культу мучеников Республики после убийства Марата (13 июля 1793). Робеспьер считает, что потребность в героях должна удовлетворяться, но только через превознесение неизвестных, чтобы Республика не оказалась подчинена какому-либо клану: вот почему в январе 1794 года он создает вместе с Барером и Давидом легенды о малолетних Бара и Виала, два универсальных символа граждан, павших на поле боя. Приравнивая героизацию к идолопоклонству, Робеспьер вводит спустя четыре месяца, в мае 1794 года, новый гражданский культ – Верховного Существа. Не имеющий ни духовенства, ни Церкви, ни священного текста, этот культ должен отвлекать народ от ожидания спасителя, учить его предпочтению вечной Республики, основанной на гражданском единстве.

В отличие от многих деятелей Революции, буквально одержимых собственной популярностью и узнаваемостью, Робеспьер «воплощает», если можно так выразиться, совершенно оригинальную, обезличенную концепцию власти. Он неохотно позирует портретистам, редко появляется вне стен Якобинского клуба и Собрания, мало подкрепляет свою популярность общением с клиентелой и не озабочен, за исключением последних дней жизни, созданием собственной легенды. Если при монархии ее главу представляли сверхчеловеком, Робеспьер проводит мысль, что при Республике власть должна стать бесплотной. Воздействуя на умы силой своих речей и идей, Робеспьер разочаровывает современников своим невыразительным голосом, отсутствием харизмы, невзрачностью своей фигуры. Постоянный оратор Якобинского клуба и Собрания, он тем не менее не так внимателен к зрелищной политике, как его старающиеся быть на виду коллеги. Главное, он не использует свою частную жизнь для обольщения сограждан. Возмущенный продажностью при Старом порядке, пессимистично относящийся к влиянию власти даже на самых добродетельных мужей, Робеспьер старается не допустить, чтобы новые республиканские институты приносили выгоду временным руководителям, слугам общества. Как член Комитета общественного спасения‚ Робеспьер попытается внедрить именно такие подходы к применению власти, пуская в ход свое влияние.

Влиятельный человек

10 января 1794 года в ответ на обвинение во всесилии Робеспьер иронизирует насчет «1/12 доли влияния», которой обладает в Комитете. Аргумент, конечно, риторический и политиканский. Аура Робеспьера гораздо могущественнее, чем у его коллег. Это один из редких политиков, обладающий широкой популярностью вне своей выборной должности: в 1792 году, уже не будучи депутатом, он (наряду с Маратом) становится самым противоречивым человеком своей эпохи. Чем меньше он показывается на людях, тем чаще его имя и лицо появляются в газетах и карикатурах. И все же его влияние опирается не только на его публичный имидж. Робеспьер годами терпеливо плел прочную общенациональную сеть внутри Якобинского клуба, регулярно бывая в его парижской штаб-квартире. Кроме того, за много лет он утвердил себя как одного из самых многословных и красноречивых ораторов в политической жизни. Его многочисленные речи, произносимые каждое утро, часто влияют на депутатов и систематически освещаются в газетах, вызывая восхищение у его коллег-монтаньяров. 27 июля 1793 года он становится их вожаком, войдя в «Великий Комитет» и присоединившись, если следовать преувеличению Роберта Палмера, к «правящей дюжине», от которой после ареста 29 декабря Эро де Сешеля останется 11 человек [2].

Робеспьер – один из всемогущих Одиннадцати или их естественный предводитель? Педантично участвуя в ежедневных заседаниях Комитета, он становится одним из его главных докладчиков и вдохновителем многих главных решений. Вместе с Кутоном, Сен-Жюстом и Бийо-Варенном он принадлежит к «политикам», «универсалам», предоставляющим «экспертам» решение специальных, технических задач. При этом Робеспьер далеко не всесилен в этом Комитете, не имеющем главы и раздираемом схватками за влияние. Он может рассчитывать на поддержку Сен-Жюста, Кутона, Приёра из Марны и Жанбона Сент-Андре, но сталкивается с сопротивлением Барера, который 14 августа усиливается за счет поддержки своих друзей, Лазара Карно и Приёра из Кот-д’Ора. Через три недели Робеспьер добивается избрания в Комитет двоих своих сторонников, Бийо-Варенна и Колло д’Эрбуа. Несмотря на свою репутацию неподкупности, Робеспьер далеко не наивен и знает, что политический выбор – это еще и плод соотношения сил. Поэтому он следит за тем, чтобы идейно близкие ему люди участвовали в работе новых республиканских институтов: Клод Пайян – в главном совете Парижской коммуны, Эрман и Флёрио – в Революционном трибунале.

В действительности центральная фигура Комитета – это Бертран Барер, единственный, кто физически присутствует на всех его заседаниях на протяжении полутора лет. Он может рассчитывать на поддержку «третьей партии» – депутатов, стремящихся проникнуть в центр политической жизни. Критикуемый и постоянно тонущий в потоке требований, особенно экономических, со стороны санкюлотов, сталкивающийся с противодействием в Комитете, Робеспьер больше не располагает большинством в Конвенте, который легко качнется против него в июле 1794 года и утвердит постановление о его аресте в результате нехитрого переворота, устроенного его соперниками. «Они называют меня тираном. Если бы я им был, то они ползали бы у моих ног» (речь 26 июля 1794 года – 8 термидора II года): будь Робеспьер сверхсильным диктатором, каким его так часто рисуют, то разве пал бы он так легко, не прибегнув ни к оружию, ни к насилию? [3]

Как объяснить эту нарастающую изоляцию? Отстаивая приоритет Собрания над народным движением, борясь всю зиму 1793 года с эбертистами, бичуя искоренение христианства и ничего не зная о происходящем «на местах», Робеспьер неуклонно теряет поддержку парижских санкюлотов. Живя целый год только между домом Дюпле, Конвентом и Комитетом общественного спасения и никогда не посещая департаменты, Робеспьер полностью отрывается от народа, выдавая себя при этом за его слугу. «Я бывала у Робеспьера только для того, чтобы посмотреть, из чего сделан тиран», – скажет юная Сесиль Рено, задумавшая план покушения на него 22 мая 1794 года. Выразительное признание: если Неподкупный стал, подобно королю до него, тираном, достойным смерти, то эта массовая галлюцинация вызвана навязчивой невидимостью того, о ком все говорят, но кто прячется от взглядов. Если Робеспьер никогда не был диктатором-одиночкой, то он все же точно был одним из архитекторов чрезвычайной Республики, основанной осенью 1793 года.

Диктатура без диктатора

Один из практиков чрезвычайной Республики

Примерно за год Республика реально превращается в диктатуру. В октябре 1793 года Собрание лишается более сотни депутатов, демократическим образом избранных за год до этого, а теперь ставших жертвами репрессий. Таким образом, оно лишь в малой степени представляет население. Отложено введение в действие принятой 24 июня Конституции. Права, добытые с 1789 года, как будто улетучились. Обычные законы больше не действуют: теперь депутаты голосуют за нарушающие их чрезвычайные законы в виде декретов. Три ветви власти более не разделены, а сосредоточены в Собрании. Для ускорения законодательной деятельности и исполнительных решений учреждено множество специальных комитетов, и создается впечатление, что теперь бюрократы преобладают над народными избранниками. Мало-помалу Комитет общественного спасения начинает возвышаться над остальными: с 4 декабря 1793 года все конституционные органы и чиновники подчинены этому «Великому Комитету», поле деятельности которого будет неуклонно расширяться. После принятия закона о подозрительных (17 сентября 1793) правительство объявляется «революционным до наступления мира» (10 октября). Тем самым создается чрезвычайная Республика, где тот, кто публично высказывает свое политическое несогласие, подвергается постоянному риску. Идеологами этого режима являются Робеспьер и Бийо-Варенн. В своем знаменитом «Докладе о принципах революционного правительства», произнесенном в Конвенте 5 нивоза II года (25 декабря 1793), Робеспьер оправдывает неприменение Конституции необходимостью защитить и укрепить Республику, атакуемую в своей колыбели внешними, а главное, внутренними врагами Революции.

Тем не менее не вся Франция проявляет покорность. Факты насилия в большей степени вызваны слабостью государства и ситуацией гражданской войны, чем последовательной политикой. У Комитета общественного спасения никогда не было абсолютной, не зависящей от законов и депутатского контроля власти: он ежемесячно возобновляет свою ответственность перед депутатами. Теоретики революционной власти, в том числе Робеспьер и Бийо-Варенн, никогда не планировали установления власти абсолютной.

Демократический переход, особенно стремительный и трудный в стране, только что переставшей быть абсолютной монархией, да еще осложненный контекстом двойной, внешней и гражданской, войны, – вот объяснение вопиющих противоречий проводимой на ощупь политики, лишь отчасти подчиненной Робеспьеру. «Революционная власть обязана оказывать добрым гражданам всю национальную поддержку; для врагов народа у нее припасена только смерть» (речь 5 нивоза II года – 25 декабря 1793): успех политики равенства, элементы которой Робеспьер предлагает в 1793–1794 годах, опирается на налогообложение, подавление и уничтожение тех, кто отказывается принять общественный договор. Эти речи Робеспьера, где противопоставляются друзья и враги, патриоты и контрреволюционеры, добродетельные люди и заговорщики, часто вызывают страх и жажду мести, подпитывают климат гражданской войны. Отказываясь осудить убийства сентября 1792 года, он, выступавший в 1791 году против смертной казни, высказывается за казнь Людовика XVI без суда, прежде чем санкционировать аресты иностранных банкиров, а потом поддерживать в парижских секциях ограничения демократии на местах. Зимой 1793 года, не принимая активного участия в дебатах о Вандее, Робеспьер также воздерживается и от осуждения чинимого там массового насилия.

Робеспьер не несет личной ответственности за зверства, совершаемые на местах. Но при этом он, как и многие другие, оправдывает громкие акты насилия, совершаемые якобы в ответ на атаки контрреволюционеров, вдохновляясь теорией «ответного террора», формулируемой начиная с 1790 года его другом Бийо-Варенном [4]. В марте–апреле 1794 года Робеспьер играет такую же центральную роль в устранении дантонистов и эбертистов, обвиненных в управлении угрожающими Республике фракциями. До июля он возглавляет бюро государственной полиции, надзирающей за чиновниками. В то же время он вместе с Кутоном лично вносит закон 22 прериаля (10 июня 1794), существенно усиливающий репрессии: определение «врагов родины» становится настолько широким, что допускает чуть ли не любые злоупотребления, права на защиту урезаются, а для подсудимых предусмотрено единственное наказание – смерть. За шесть недель обезглавливают около 1300 осужденных. Используемый врагами Робеспьера для его дискредитации, этот закон не является тем не менее детищем его одного: подготовленный коллективно в Комитете, он не вызывает никаких возражений в Собрании, когда вносится в него [5].

В легенде о диктатуре Робеспьера большую роль играет декрет 18 флореаля II года (7 мая 1794) об учреждении культа Верховного Существа. Он наносит удар не только по немногочисленным атеистам, но и, главное, по приверженцам секуляризации государства, проводимой с 1790 года. Страстность, с которой Робеспьер лично отстаивает место гражданской религии в политике и обществе, и его участие в праздничном шествии, устроенном месяц спустя, вызывают подозрение в продвижении теократии. Тот, кто называл себя «обычным человеком» революционного правительства («Я из народа, всегда был только таким, только таким и хочу быть»‚ – говорил он 18 декабря 1793 года), все сильнее выпячивает собственную персону, выставляя себя жертвой всех заговоров.

13 мессидора II года (1 июля 1794), атакуемый со всех сторон, он соглашается предстать мучеником: «Пусть мне позволят рассказать о себе. ‹…› В Лондоне меня хулят перед французской армией как диктатора; та же самая клевета повторялась в Париже. Так оправдывают тиранов, нападая на одинокого патриота, вооруженного только собственной отвагой и добродетелью…». Изнуренный непосильным трудом, Робеспьер, как до него Лустало и Марат, использует свою физическую и моральную разбитость как доказательство своей преданности общему благу. 8 термидора (26 июля 1794) Робеспьер понимает, что сопротивляться уже поздно. У него остается единственный выход – красивая смерть. «Кто я такой, тот, кого обвиняют? Раб свободы, живой мученик Республики, жертва и враг преступления»: вопреки собственным убеждениям он подает себя как мученика-одиночку, чистейшего среди чистейших, в итоге парадоксальным образом подтверждая слова тех, кто называет его мегаломаном.

Далеко не будучи диктатором-одиночкой, Робеспьер участвовал наряду с другими в деятельности революционного правительства, которое спустя месяцы персонифицировал в коллективном воображении. Но Робеспьер был не только членом правительства, но и одним из главных теоретиков диктатуры Общественного Спасения.

Диктатура Общественного Спасения по Робеспьеру

«Слово “диктатура” оказывает магическое действие: оно иссушает свободу, обесценивает власть, разрушает Республику, разъедает все революционные институты, изображаемые делом одного человека; оно позорит правосудие, тоже изображаемое делом одного человека. ‹…› Как ужасно используют одно слово из римского права враги Республики!» (речь 8 термидора II года – 26 июля 1794). Доверенную впервые диктатору Ларцию в 501 году до н. э., спасительную для Республики в период серьезного кризиса диктатуру призывал еще с 1790 года Марат:

«Когда разложение проникло во все отделы администрации, единственным способом вернуть порядок остается назначение на короткое время верховного диктатора, вооружение его силой общества и передача ему права карать виновных…» [6]

Для Робеспьера этот час пробил в сентябре 1793 года. Юную Республику, атакуемую со всех сторон, приходится защищать чрезвычайными способами. В переходный период конституционное правительство отходит в сторону, и власть сосредотачивается в руках Национального конвента, наделенного особыми полномочиями, освобожденными от законных ограничений. Разделение властей отменяется, но «абсолютной властью» не обладает ни один орган: закон выражает общую волю и диктует действия народных избранников, единственных временных обладателей власти [7]. Уверенный, что образование Республики неминуемо проходит через этап отмены свобод, Робеспьер тем не менее не перестанет бороться с теми слева от него, кто зимой 1793 года требует введения постоянной диктатуры. 1 августа он уже выступил против Дантона, предлагавшего преобразовать Комитет общественного спасения во временное правительство. По закону 14 фримера II года (4 декабря 1793) Собрание становится «единственным центром правительственных действий». Для Робеспьера этот центр должен оставаться революционным, то есть переходным, и преследовать цели Общественного Спасения, то есть не действовать в личных целях своего руководства, а служить общей пользе. Отвергая личную диктатуру трибуна, предлагавшуюся одно время Маратом, Робеспьер осуждает также и диктатуру самого народа: «Демократия – это не государство, где народ, постоянно собираясь вместе, сам решает все общественные дела…» [8] Для Робеспьера закон – не что иное, как прямое выражение народной воли. Теневая власть и промежуточные институты воспринимаются больше как преграды для осуществления общей воли, чем как гарантии от злоупотреблений и разложения. Место воображаемого слияния народа и его законодателей, Национальный конвент видится ему местом сбора и борьбы с фракциями (речь в Якобинском клубе 19 нивоза II года – 8 января 1794) [9].

Как обосновывает Робеспьер создание такого революционного правительства? Контекстом иностранного вторжения и гражданской войны, заставляющим, по его мнению, сосредоточить власть для защиты Республики от внешних и внутренних врагов и для решительного проведения глубокого преобразования общества: «…чтобы основать и укрепить среди нас демократию, чтобы достичь мирного царствования конституционных законов, надо завершить войну свободы с тиранией и успешно преодолеть бури революции: такова цель революционной системы, которую вы узаконили» (речь 18 плювиоза II года – 5 февраля 1794). Это и есть робеспьеризм: сложное сочетание политики государственных интересов и соблюдения естественных прав, добродетели и справедливости.

Добродетель и государственный интерес: невозможное сочетание?

Государственный деятель

Идейный человек, Робеспьер был в то же время государственным деятелем, за чьими кажущимися колебаниями скрывался прагматизм. В обстановке вторжения, гражданской войны и яростной борьбы политических группировок он старается не сходить с курса, изобретая «крайний центр» политики, чтобы благодаря ему избежать схлопывания Республики и нации [10]. Для достижения этой цели он располагает готовым к употреблению идеологическим инструментарием: Общественным Спасением, оправдывающим чрезвычайную политику во имя общественного блага и высших государственных интересов. Этот режим отличается от государственного интереса, практикуемого монархами Нового времени: «Теория революционной власти так же нова, как приведшая к ней революция. Не надо искать ее в книгах политических писателей, не предвидевших этой революции, как и в законах тиранов, которые, радостно злоупотребляя своим могуществом, мало заботятся о его законности» (речь 25 нивоза II года – 25 декабря 1793). Революционная власть порождена самими событиями: это прагматический ответ на потрясения, через которые должна проходить Республика с самого рождения, оправдывающий временное принесение в жертву индивидуальных прав не ради высших государственных интересов, как сделала Екатерина Медичи в Варфоломеевскую ночь, позволив перебить протестантов, а ради нации, являющейся впредь источником суверенитета. Террор по Робеспьеру – это не применение заранее созданной идеологии, а ответ на обстоятельства: «Я верю в фатальные обстоятельства революции, не имеющие ничего общего с преступным замыслом» (речь в Конвенте 8 термидора II года – 26 июля 1794). 5 нивоза II года (25 декабря 1793 года) Робеспьер объясняет, почему революционной власти ни в коем случае нельзя служить персональным и общинным интересам – она должна отвечать на общественный интерес: «Чем страшнее она для злодейства, тем благоприятнее для добра. Чем большей суровости требуют от нее обстоятельства, тем больше она должна воздерживаться от мер, вредящих в конечном счете свободе и идущих наперекор частным интересам, не принося никакой пользы обществу».

Непоследовательность и метания Робеспьера, поддерживающего то эбертистов, то дантонистов, объясняются проще: желая объединить французов и обеспечить выживание молодого республиканского государства, Робеспьер противостоит одновременно тем, кого называет «ультра», обвиняемым в разжигании цикла насилия, и «недо-», всегда подозреваемым в вялой уступчивости перед лицом контрреволюционной опасности. 5 нивоза II года (25 декабря 1793) Робеспьер резюмирует центристскую позицию революционного правительства при помощи ставшей знаменитой формулы: «Оно должно пройти между двумя соблазнами, слабости и безрассудства, модерантизма и избыточности; модерантизм соотносится с умеренностью так же, как бессилие с целомудрием, а избыточность так же похожа на энергию, как лицемерие на здоровье». Своей прямолинейностью и твердостью Робеспьер отличается от предполагаемой нерешительности Болота и от зыбучих песков связанной с Барером «третьей партии»: приверженный принципам естественного права, народному суверенитету и проекту республиканского равенства, Робеспьер обороняет позицию центра в сердце Республики, придающую ему абсолютную, необратимую силу истины, которую призвана выражать.

«Нет, мы не были чрезмерно суровы; свидетель тому дышащая Республика». Слова эти, произнесенные 8 термидора (26 июля 1794), прекрасно резюмируют неотступность Робеспьера как основателя революционного правительства. Но Робеспьер хотел не только спасения Республики. Его главным стремлением было создать ее вопреки злоупотреблениям Старого порядка и подвести под деятельность правительства опору – справедливость и добродетель.

Террор, справедливость и добродетель

«Единственная основа гражданского общества – это мораль» (речь 18 флореаля II года – 7 мая 1794): для Робеспьера возродившееся общество должно зиждиться на здра– вом смысле, справедливости и рассудительности. 8 термидора (26 июля 1794) он искренне оскорблен тем, что его назвали террористом-кровопийцей: «Особенно старались доказать, что революционный трибунал – кровавое судилище, созданное мной одним, под полным моим управлением…» Со дня вступления в Комитет общественного спасения он действительно никогда не был сторонником разнузданного самоуправного Террора. Осенью 1793 года он недвусмысленно воспротивился насилию в отношении священников и кампании искоренения христианства, встав на защиту свободы совести. 22 ноября 1793 года он требует, чтобы Террор «вернулся к своей истинной цели», то есть стал сдержанным, направленным только против контрреволюционеров. По той же логике он предлагает месяц спустя создать комиссию по изучению причин тюремного заключения и освобождению несправедливо посаженных в тюрьму патриотов. 17 плювиоза II года (5 февраля 1794) он отчетливо противопоставляет Террор тому, что называет «добродетелью». Для него террор по всем направлениям бесполезен и несправедлив: до июля 1794 года он защищает 73 депутатов, поддерживавших в июне 1793 года объявленных вне закона жирондистов, чьих голов требовали «бешеные». В начале зимы 1793 года он не перестает защищать Дантона и Демулена, подвергающихся регулярным атакам из противоположного лагеря, и выгораживает мадам Элизабет, не давая казнить ее только за то, что она сестра короля. Даже реформа Революционного трибунала от 22 прериаля (10 июня 1794), более известная как Террор, не была слепой бойней, какой ее часто изображают. Этот закон ужесточает кары для врагов народа, но благодаря системе комиссий по сортировке обвиняемых он направлен также на предотвращение судебных ошибок.

Принятое в мае 1794 года решение о введении республиканского культа Верховного Существа вписывается в эту политику публичного морализаторства. По Робеспьеру, гражданская религия должна привести к эмоциональному и нравственному единству нации. Церемония, организованная Давидом для праздника 20 прериаля II года (8 июня 1794), символизирует эту утопию братания [11]. Понимая, что зрелище насилия переносится со все большим трудом, Робеспьер преждевременно становится термидорианцем.

Близкая к понятиям братства и дружбы, робеспьеристская добродетель родственна публичной добросовестности, будучи одновременно этикой частной жизни. Накануне падения, прославляя «моральное влияние прежних силачей революции», Робеспьер заявляет, что отныне новая гражданственность должна быть аскетической борьбой: хороший республиканец – тот, кто отказывается от публичных почестей и умеет жить просто. Сам скромник, Робеспьер скрывает свою частную жизнь и не пытается как-либо проявлять себя за пределами политической арены. Догадываясь, что близится 8 термидора (26 июля 1794), его конец, он со стоицизмом готовится к смерти: «Пусть они бегут на эшафот дорогой преступления, мы же – дорогой добродетели!» Уверенный в том, что ему принадлежат ключи от республиканской этики, Робеспьер, по мнению многих, закончил навязыванием диктатуры истины, несовместимой с выражением политического инакомыслия.

8 термидора II года (26 июля 1794), понимая, что против него применяют политическую стратагему, он осуждает «подлую систему террора», недавно развернутую его противниками, чтобы обвинить в ней его же. Назавтра в Конвенте, где часть депутатов готова на него наброситься, он толком не защищается: после декрета о его аресте он сам предстает перед судом под крики «долой тирана!», на следующий день пытается, возможно, покончить с собой в ратуше, прежде чем умереть молча, с раздробленной челюстью, брошенный санкюлотами и оплеванный как опозоренный тиран никому не нужной диктатуры. Но что меняет, собственно, его смерть? В последующие месяцы Террор прекрасно продолжается и без Робеспьера, по-прежнему опираясь на узаконенные репрессии против оппозиционеров, только уже без его эгалитарной, социальной составляющей, его нравственного идеала. Не палач и не диктатор, а исключительный персонаж едва родившейся Республики, Робеспьер стремился вместе с другими построить новое эгалитарное общество, временно жертвуя демократией, чтобы избежать возвращения тирана, который много столетий лично вершил власть, – короля Франции.