Текст книги "Робеспьер. Портрет на фоне гильотины"

Автор книги: Мишель Биар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

7
Робеспьер и война
Марк Белисса

Почти все историки и писатели, две сотни лет интересовавшиеся Робеспьером, более-менее согласны в том, что в ходе дебатов зимой 1791/92 года Неподкупный предостерегал патриотическую общественность от опасностей войны – даже «освободительной» – и от риска сползания Революции к цезаризму[20]20
  Цезаризм – авторитарная политическая система, основанная на псевдодемократических принципах.


[Закрыть]. Даже его противники признают, что это было неким политическим «пророчеством». Конечно, о причинах этой его позиции существуют разные мнения. Тактика? Осторожность? Принципы? Часто эту кампанию объясняли тактическими соображениями оппозиции королю и его министрам (так считал, например, Жорес), часто – психологическими причинами, «злобой» Робеспьера на бриссотинцев и на энтузиастов «всеобщего освобождения» (Мишле). Некоторые даже не чуждались анахронизма, превращая его в «пацифиста» (как Жорж Мишон).

Робеспьер открывает для себя военный вопрос не в 1791 году. Наследник критических размышлений фило-софов Просвещения – Монтескье, Мабли и Руссо, он принимается проклинать ужасы войны, едва взявшись за перо. В Учредительном собрании он ратует за отказ от завоевательных войн, за «возрожденную» внешнюю политику и за армию из граждан. Он также борется с любыми попытками «министерской» партии втянуть Францию в заграничный конфликт с целью перевернуть соотношение сил между исполнительной и законодательной властью, существовавшее с 1789 года. Наконец, он особенно привержен разоблачению всех видов власти военных над обществом.

После объявления войны «королю Богемии и Венгрии» 20 апреля 1792 года Робеспьер ведет кампанию за изменение сути войны и за ее превращение в «освободительную войну» против всех врагов, внутренних и внешних. Победы лета 1792 года ставят вопрос о французских завоеваниях: как поступить с народами, «освобожденными» французской армией в Бельгии, Савойе, графстве Ницца и т. д.? Он настаивает на необходимости участия народов в деле Французской революции. Наконец, с весны 1793 года вплоть до Термидорианского перевоворота (9 термидора II года – 27 июля 1794) война против Первой коалиции меняет характер и становится оборонительной. Войдя 8 термидора II года (26 июля 1794) в Комитет общественного спасения, Робеспьер вынужден управлять войной и стараться как можно быстрее победить в ней.

За гражданскую армию, против завоевательной войны

Большинству течений Просвещения присущ ужас перед войной, критический взгляд на власть военных в обществе и требование мира между народами. Космополитичные соображения философов, от аббата Сен-Пьера в 1713 году до Иммануила Канта в 1795-м, содержат юридическое закрепление мира и достижение если не прекращения войн, то по крайней мере их ограничения. Конечно, просветители далеко не монолитны по этому вопросу, и осуждение войны может довольствоваться общим пониманием морали с признанием того факта, что война – крайнее зло, но нет сомнения, что главные источники политической мысли Робеспьера, какими мы их видим (естественное право Локка, Монтескье, республиканизм Мабли и Руссо и др.), принадлежат к критическим течениям в отношении завоевательной войны. Этим не исчерпывается, разумеется, мысль самого Робеспьера: изображать его «учеником» Монтескье или Руссо по этому вопросу было бы по меньшей мере упрощением того, как формируется его личный теоретический и практический опыт в связи со стремительным развитием революционного процесса.

Первый текст Робеспьера с упоминанием войны – это опубликованный в начале 1789 года меморандум в пользу бывшего пленного солдата. В нем он бичует «истребительные набеги», пожирающие народы ради удовлетворения «смертоносной жажды завоеваний» абсолютных монархов [1]. В этом осуждении нет ничего оригинального, подобное можно найти в огромном количестве «философских» писаний… Выбранный в Генеральные штаты, ставшие Учредительным собранием, Робеспьер получает немало новых возможностей ставить вопросы войны и армии, которые для него неразделимы. Он раз за разом выступает в защиту солдат, находящихся во власти офицеров и подвергающихся их оскорблениям. Вслед за многими философами и за Маратом с его «Цепями рабства» (1774) он считает армию и войну за границей непревзойденными способами создания деспотической власти. По этой причине солдаты должны стать истинными гражданами, превратиться из «орудий тирании» в оплот свободы. Таким образом, Робеспьер защищает права солдат и их патриотизм от «аристократизма» офицеров, как, например, в деле тулонского мятежа в декабре 1789 года [2]. Кроме того, он выступает против произвола военного устава, унизительного для солдат и снисходительного к офицерам. Осуждение офицеров-аристократов набирает силу в связи с событиями в Нанси (август 1790), где маркиз де Буйе топит в крови выступление войск [3]. В том же году он высказывается против проекта организации армии, предложенного военным комитетом Собрания, так как в нем делается упор на регулярную армию, как будто обновленная Франция намерена «завоевать Европу» [4]. В 1791 году он требует принять закон об увольнении офицеров, который позволил бы перестроить армию из граждан на новых принципах.

Эти же принципы провозглашаются в его речи о национальной гвардии в декабре 1790 года: «Всякая нация, видящая внутри себя многочисленную дисциплинированную армию, повинующуюся монарху, и при этом считающая себя свободной, безумна, если не окружит себя сильной охраной. Ей не послужит оправданием вымышленная необходимость противопоставить окрестным порабощенным нациям равную военную силу. Что за важность для великодушных людей, каким тиранам покоряться?» Для Робеспьера наиболее опасные враги народов – это их власть и их армия: «Вооруженный человек – всегда господин безоружного; большая вооруженная сила, находящаяся посреди безоружного народа, не может не быть хозяйкой его судьбы; тот, кто командует этой силой, тот, кто приводит ее в движение, вскоре сумеет всех покорить» [5]. В «национальной ненависти» повинны власти, живущие и процветающие благодаря внешней угрозе. Если отказаться от завоеваний, то войны станут куда реже, «если только мы не поддадимся слабости и не дадим увлечь нас за пределы правил этой добродетельной политики коварными посулами извечных врагов нашей свободы».

Дело в том, что с 1789 года двор пытается использовать военную угрозу для попыток вернуть под свой контроль вооруженные силы, отчасти выходящие из-под его подчинения из-за солдатских мятежей и дезорганизации командования, вызванной массовой эмиграцией офицерства. Подворачивается удобный случай – «дело Нутки», по названию залива на западном побережье Северной Америки, где английские корабли в январе 1790 года подвергли досмотру испанские. Британская угроза вынуждает Испанию просить помощи у своей союзницы Франции. В мае 1790 года это обсуждается в Учредительном собрании, и министр Монморен требует субсидий на якобы близящуюся войну. Робеспьер выступает – вместе с другими депутатами «слева» – против одобрения этих субсидий и добивается открытия дебатов по вопросу отношений между народами и «права войны и мира». В трех своих выступлениях, 15, 18 и 24 мая 1790 года, Робеспьер, ссылаясь на право наций, призывает Собрание провозгласить, что «французская нация, довольная своей свободой, не желает вступать ни в какие войны, а желает жить со всеми нациями в братстве, продиктованном Природой» [6]. По его мнению, дух завоевания разлагает народы, и следует сторониться любых министерских маневров, которые могли бы втянуть нацию в войну. Декларация о братстве необходима для вооружения «общественного мнения наций против правительств, стремящихся воспользоваться войной для подавления свободы людей» [7]. В институциональном плане он выступает за полную передачу права объявлять войну и заключать мир законодательной власти, ибо исполнительная власть всегда склонна использовать войну для своего усиления и для угрозы свободе. В этих дебатах Вольней[21]21
  Константен-Франсуа Шассбёф де Ла Жироде, граф (с 1808) де Вольней (1757–1820) – французский путешественник, ориенталист, историк, религиовед и философ, политический деятель времен Революции, Первой империи и Реставрации; в качестве депутата Учредительного собрания был близок к Мирабо и Обществу друзей чернокожих.


[Закрыть] обобщает позицию «левой стороны», предлагая декрет об универсальности рода человеческого и о взаимности естественного права людей. Следствие двух этих постулатов – отказ от всяких завоеваний, противных естественному праву наций. Но Собрание утверждает 22 мая проект декрета Мирабо, передающий «право мира и войны» королю и Собранию. Тем не менее отказ от захватов обозначен в статье 4, включенной в дальнейшем в Конституцию 1791 года: «Национальное собрание, провозглашая отказ французской нации от ведения любой войны с захватническими целями, заявляет, что никогда не применит свое оружие против свободы какого-либо народа».

Робеспьер не отказывается от больших дебатов об отношениях между народами и о войне. Он твердо выступает против всех требований исполнительной власти о военных приготовлениях, требуя дискуссии о «политических отношениях с иностранными государствами». Он снова пытается развернуть ее при обсуждении Фамильного пакта 25–26 августа 1790 года, но Мирабо опять добивается прекращения дискуссии. 5 марта 1791 года он еще раз высказывает сожаление, что Собрание еще не обсуждало ни «взаимные права и обязанности государств», ни «формальную юрисдикцию обществ в отношении человеческих индивидуумов», то есть «большой вопрос прав человека» [8].

«Никто не любит вооруженных миссионеров»

Вопрос о войне снова встает осенью 1791 года. Столкнувшись с угрозами европейских держав, с сосредоточением вооруженных эмигрантов на границах, с подавлением бельгийской и льежской революций австрийскими войсками (в конце 1790), с оскорблениями французов за границей, часть революционеров видит в войне способ справиться с дипломатическим и внутренним кризисом. Образуется обширная воинственная «туманность» – с весьма различными целями и стратегиями. Король, двор, сторонники восстановления управления армией, как Лафайет, военные министры, а также сторонники Бриссо, желающие отстаивать «национальную честь», и часть простонародья выступают в пользу военного разрешения революционного кризиса. Робеспьер немедленно высказывается против. Не из «пацифизма», не из «эгоизма», как писали некоторые, а потому, что усматривает в военных проектах смертельную угрозу для Революции и свободы.

Подхватывая республиканскую критику развращающей исполнительной власти, Робеспьер делает ее главной своей мишенью. Война – непревзойденный способ строительства исполнительного деспотизма. Цель министерских маневров – развязать притворную войну для заключения сделки, по которой «двор добьется огромного расширения своей власти» [9]. Поэтому Робеспьер определяет войну как совместную операцию внешних и внутренних врагов. Линия раздела пролегает не между Францией и державами, а между друзьями свободы и сторонниками деспотизма. Война – «всегда первейшее желание сильной власти, стремящейся усилиться еще. ‹…› Во время войны исполнительная власть развивает бешеную энергию и превращается в диктатуру, пугающую нарождающуюся свободу; во время войны народ перестает заботиться о своих гражданских и политических правах и занимается только внешними событиями» [10]. Недоверие к исполнительной власти – не «ужасное состояние», как говорил Бриссо, а «охрана прав народа».

В выступлениях военного министра Нарбонна 14 декабря 1792 года обозначалась одна из важнейших целей правительства: восстановление управления армией. Он объ– езжает границы, настаивает на мерах «новой дисциплины», запускает политическую кампанию «популяризации» генералов… Робеспьер напоминает, что по военному уставу от 5 июля 1791 года генералы несут ответственность за порядок в приграничных городах и вправе назначать солдатам наказания в особых судах. «Во время войны, – говорит он, – привычка к пассивному послушанию и такой естественный энтузиазм в отношении удачливых командиров превращают солдат родины в солдат монарха или его генералов». «Верите ли вы, – добавляет он 2 января 1792 года, – в невеликую выгоду для двора и для партии, о которой я говорю, от кантонирования[22]22
  Кантонирование – размещение войск на квартирах с поддержанием их в порядке готовности к немедленному выступлению.


[Закрыть] солдат, их размещения в лагерях, разделения на корпуса, изоляции от граждан, от лукавого насаждения под рассуждения о воинской дисциплине и о чести духа абсолютного, слепого повиновения, от подмены любви к свободе старинным воинским духом?» [11]

Война грозит не только откатом Революции во Франции из-за расширения полномочий исполнительной власти и военачальников; первым следствием этой войны может стать откат всеобщей революции. Развязывая ее, говорит Робеспьер, «вы ставите все иностранные державы в самое благоприятное для войны с вами положение», так как революционное развитие в Европе неравномерно: «В природе вещей, что марш разума развивается медленно» и «свет Декларации прав не доходит сразу до всех людей» [12]. Объявить войну значило бы помочь деспотам подавлять революции, вызревающие у всех народов. Те, кто хочет «поделить вселенную на департаменты», плюют на суверенитет народов: «Самая экстравагантная мысль, что может родиться в голове политика, – поверить, что достаточно одному народу вторгнуться с оружием в руках к другому, чтобы принудить его к признанию своих законов и своей Конституции. Никто не любит вооруженных миссионеров; и первый совет природы и осторожности – это отвергнуть их как врагов».

Робеспьера обвиняли в ограниченном, национальном подходе к Революции [13]. Это нелепость. Революция для него – всемирный процесс отвоевания человеческих прав. Он неоднократно высказывался в пользу революционного вмешательства, но только на стороне народов, уже начавших революцию (например, авиньонцев). Он не пытается ограничить Революцию Францией, наоборот, надеется, что отвоевание прав будет шириться, но всемирное освобождение, обещаемое сторонниками войны, невозможно вооруженным путем, под командованием главы державы, доказавшего свою любовь к народам подавлением льежцев и брабантцев [14]. Робеспьер поднимает вопрос природы войны: «Это война всех врагов Конституции с Французской революцией» [15]. Враг в Тюильри, а не на границах. Предлагаемая война – война врагов свободы против всех наций.

В своей борьбе с войной Робеспьер избирает мишенью Лафайета. Тот представляется ему начинающим диктатором. Выдавая себя за спасителя монархии от «республиканцев», «смутьянов» и «клубов», Лафайет намерен собрать вокруг себя поборников «порядка». Двор совершенно ему не доверяет, тем не менее для Робеспьера Лафайет воплощает опасность цезаризма, военной реакции и союза внутренних и внешних врагов.

Свою позицию в отношении войны Робеспьер уточняет 20 апреля 1792 года, в день объявления войны, и потом в начале мая в своей газете Le Défenseur de la Constitution: «Война началась; теперь нам остается только принять необходимые меры для ее поворота в пользу Революции. Развернем войну народов против тирании» [16]. Он опять требует решительной войны с внутренними врагами, а главное – активного наблюдения за операциями генералов и исполнительной власти [17]. Он не перестает защищать солдат от их офицеров. Он отмечает в своей газете, что все положения военного устава противоречат Декларации прав. Слепая дисциплина – орудие деспотизма. Несмотря на свои особые обязанности, солдат – «человек и гражданин» [18]. Наконец, он подтверждает сущность войны в связи с долгом дружбы между нациями. Нужно готовить «войну народов с тиранией». Нужна настоящая «пропагандистская война» для разъяснения ее задач, особенно в Бельгии и Льеже. В частности, следует провозглашать уважение к суверенитету народов. Французским солдатам никогда нельзя забывать об уникальной природе конфликта: «Здесь недостаточно брать города и побеждать в боях, что по-настоящему важно – это последствия этой войны для нашей политической свободы». Завершает он призывом: «Не будем видеть всюду только родину и человечность. Перенесем наш взгляд на развязку и результат: будем без конца спрашивать себя, каким будет завершение этой войны и ее влияние на судьбу свободы» [19]. В июле 1792 года он возвращается к этому вопросу в статье под заголовком «Размышления о способах войны», где критикует действия военачальников. Робеспьер напрямую обращается к бельгийскому народу с призывом к солидарности перед лицом общих угнетателей, в том числе самих французских генералов [20].

Падение королевской власти меняет условия войны, но не ее фундаментальную природу. Робеспьер напоминает об этом в октябре 1792 года в своей газете Les Lettres à mes commettans: «Эта война не похожа ни на одну другую. Республика не может видеть в сговорившихся против нее королях обыкновенных врагов, это убийцы людей, разбойники, взбунтовавшиеся против суверенитета наций» [21]. Значит, нужно покарать королей и быстро завершить войну. Споря со сторонниками захватов, он заявляет о необходимости «умерить наши военные предприятия». Задача повестки дня – не игра «в Дон Кихотов рода человеческого»; напротив, она в том, чтобы «помочь нашим ближайшим соседям сбросить иго деспотизма… и поспешить использовать все наши возможности, всю нашу энергию в домашних делах, утвердить, наконец, среди нас свободу, мир, изобилие и законность» [22].

В начале 1793 года Робеспьера тревожит продолжение войны и завоевательный дрейф внешней политики Конвента. Его газета постоянно возвращается к необходимости ограничить военные действия, поскорее разгромить врага и наслаждаться миром. Так, в январе он пишет: «Без войны французы, направив все свои силы и всю активность своего гения против предрассудков и интриг, противящихся общему благоденствию, легко могли бы осуществлять признаваемые ими принципы и мирно устроить государство с главенством справедливости и равенства. Война – неизбежное роковое отвлечение. Она лишает государство людей и денег… истребляет лучших граждан, защищающих родину, оказавшуюся под угрозой» [23].

В феврале 1793 года Робеспьер критикует непоследовательную внешнюю политику Конвента. Применение декретов от 15 декабря о французской опеке над «освобожденными народами», отвергаемой многими бельгийцами, грозит покуситься на суверенитет этих народов. Он предупреждает: «Если мы нарушим этот принцип под предлогом ускорения продвижения свободы, то рискнем их оттолкнуть и укрепить аристократическую партию. ‹…› Свободе можно помочь; но ее никогда не учредить оружием» [24]. И действительно, как он и предрекал, бельгийцы и жители Рейнской области восстали против притеснений на оккупированных территориях, ускорив измену генерала Дюмурье и разгром французских войск весной 1793 года.

Провозгласить права наций, вести переговоры с нейтралами, победить в войне

Декрет от 13 апреля 1793 года – в нем Конвент провозглашает, что «никак не станет вмешиваться в управление другими государствами», – становится фундаментальным поворотом в революционной внешней политике. Он совпадает с конституционными дебатами, где Робеспьер в своем выступлении 24 апреля напоминает Конвенту об обязанностях французского народа перед другими народами: «Люди всех стран – братья, народы должны помогать друг другу в меру возможностей, как и граждане одного государства. Тот, кто угнетает какую-либо нацию, становится врагом всех. Те, кто воюет с народом, чтобы остановить продвижение свободы и покончить с правами человека, должны подвергаться всеобщему преследованию не как обычные враги, а как убийцы и мятежные разбойники. Короли, аристократы, тираны, кем бы они ни были, являются рабами, восставшими против суверена земли, коим является род человеческий, и против законодателя вселенной – природы» [25]. Конвент не принимает предложение Робеспьера и довольствуется включением формулировки декрета 13 апреля в Конституцию I года (статья 129).

В мае Конвент принимает по докладу Барера, сделанному от имени Комитета общественного спасения, серию мер по отражению духа декрета от 13 апреля в новой дипломатической стратегии: речь идет о собирании второстепенных государств в контркоалицию для защиты от властолюбия деспотов. Дипломатическая линия, предложенная Барером, повторяет ту, которую много месяцев отстаивал Робеспьер: следует прибегать к оружию дипломатии и опираться на отказ от захватнической войны для разрушения коалиции и восстановления блока союзников Республики.

Войдя в Комитет общественного спасения, Робеспьер сражается за практическое воплощение этой новой революционной дипломатии, служащей оборонительной войне. В своем докладе 27 брюмера II года (17 ноября 1793) [26] он повторяет, что война вовсе не неотвратима, что она – плод интриг двора, фракций и Англии. Деспоты возвели стену лжи между французским народом и другими нациями, и стену эту надо снести, чтобы победить в войне. Робеспьеровское определение сущности революционной оборонительной войны исключает «национальный эгоизм». «Дело свободы» нерушимо. Провозглашая принципы политических отношений, Конвент разрешает нациям возвращение их прав. В манифесте 27 брюмера (17 ноября 1793) проявлена воля подчинить политику нравственным принципам, которые должны управлять отношениями между народами. «Будем революционерами и политиками», – заявляет Робеспьер. Единственной целью официальной политики Конвента становится победа в оборонительной войне (что не мешает тайным переговорам).

Принципы, изложенные в декрете 27 брюмера (17 ноября 1793), повторены в декрете Барера от 5 фримера II года (25 ноября 1793), где определены политические и военные цели предстоящей кампании, а также в речи 15 фримера (5 декабря 1793) в ответ на «Манифест королей коалиции» [27]. В этом последнем тексте Робеспьер напоминает, что целью революционной войны служит не освобождение народов вопреки их воле, а как можно более быстрое завершение конфликта для столь ожидаемого перехода к конституционному строю. Бийо-Варенн повторяет это в докладе 1 флореаля (20 апреля 1794). Кампания весны 1794 года должна стать последней в войне между Республикой и королями, «мы идем не завоевывать, а побеждать, не опьяняться триумфами, а прекратить наносить удары в тот самый момент, когда гибель вражеского солдата станет бесполезной для свободы. Жажда захватов вселяет в душу гордыню, амбиции, алчность, несправедливость, свирепость» [28].

Робеспьер не только становится теоретиком «войны за свободу», но и участвует в управлении ею как член Комитета общественного спасения. Вопреки легенде, рисующей его «чистым» политиком в противовес «военным» – Карно и Приёру из Кот-д’Ора, – изучение деятельности Робеспьера во II году выявляет его личное участие в стратегическом и логистическом осмыслении войны. Его неутомимая борьба за контроль над военачальниками со стороны законодательной власти и Комитета общественного спасения является логическим продолжением концепции подчиненной роли военных в обществе, которую он отстаивал и до вхождения в Комитет. Судя по изданной Альбером Матьезом записной книжке Робеспьера, он усиленно занимается вопросами вооружения и снабжения армии.

Возражения Робеспьера против захватнической войны играют, вероятно, роль в конфликтах внутри Комитета общественного спасения накануне Термидора. Велики, например, разногласия между Робеспьером и Карно. Военные успехи предвещают быстрое прекращение военных действий, но сама победа тоже чревата опасностями. С весны 1794 года, особенно с мессидора, Робеспьер все настоятельнее предостерегает от «опасностей победы». После битвы при Флёрюсе (10 мессидора II года – 28 июня 1794) он напоминает, что «настоящая победа – та, которую одерживают друзья свободы над фракциями. Эта победа сулит народам мир, справедливость и счастье. Нация не прославится сокрушением тиранов и закабалением народов» [29].

8 термидора (26 июля 1794) Робеспьер последний раз пробует воспротивиться захватнической войне, возобновление которой брезжит после Флёрюса. Он призывает Конвент покончить с войной, ибо величие зиждется не на «напыщенных фразах и не на военных подвигах», а на мудрости законов. Любовь к человечеству – более высокая ценность, чем даже священная любовь к родине. Но вместо того, чтобы «извлечь из наших военных успехов пользу для наших принципов и пожать плоды победы, мы забавляемся посадкой бесплодных деревьев свободы на неприятельской почве» [30].

Робеспьер проявляет большую последовательность в своем отношении к проблеме войны. Наследник просвещенческой критики войны и военной мощи, он ведет в Учредительном собрании неустанную борьбу за защиту прав солдат, гражданскую организацию армии, отказ от любых захватнических войн. Оппозиция исполнительной власти и критика возможности прибегать к армии и к войне для установления деспотической власти вписываются в традицию «современной» республиканской мысли, в том числе английской и американской. Нельзя утверждать, что Робеспьер читал «республиканских» классиков, однако темы критики постоянных армий и опасности цезаризма присутствуют в большинстве его речей по этому вопросу. Сопротивление Робеспьера войне 1791–1792 годов опирается на эту критику, как и на убеждение, что война за границей смертельно опасна для Революции в самой Франции. Риск заключается прежде всего в усилении исполнительной и военной власти, а также в отвлечении граждан от внутренних дел. После объявления войны вопреки его позиции Робеспьер ищет способы повернуть ее на «благо свободы». Он без устали призывает к освободительной войне всех народов против всех деспотов. Война европейских держав против Французской революции – не такая война, как все остальные, это война врагов человечества против наций. Эту войну за свободу следует выиграть как можно быстрее, следует сокрушить коалицию «внешних и внутренних врагов», чтобы мирно пользоваться благами конституции и прав. Для Робеспьера цель войны за свободу состоит не в завоеваниях и не в расширении территории Республики, а в обеспечении существования Республики и независимости нации.

Военные победы весны 1794 года снова ставят вопрос о сущности войны. Брезжущее завоевание Бельгии и Голландии пробуждает аппетиты у части членов Конвента. Если вопрос, способствовал ли этот контекст падению Робеспьера, все еще вызывает у историков споры, то есть основания считать, что критика Робеспьером «опасностей победы» могла послужить для некоторых его противников толчком к ускорению его низвержения 9 термидора (27 июля 1794).