Текст книги "Робеспьер. Портрет на фоне гильотины"

Автор книги: Мишель Биар

Небольшой комментарий…

«Посвящение тени Жан-Жака Руссо» – важное свидетельство, проливающее свет на субъективную природу идейного и психологического наследия Руссо, носителем которого считал себя Робеспьер, – и это заслуга, в которой ему никто никогда не отказывал. Прежде всего речь здесь идет о духовном родстве того, кто остался для потомков Неподкупным, с Руссо-человеком. На тему мифического, а возможно, и воображаемого воскрешения в памяти вероятного посещения им Эрменонвиля в 1778 году или встречи в Париже на улице Платриер в 1777 году (гипотеза Р. А. Ли), когда он, 20-летний, завершал учебу на адвоката, скажем, что Робеспьер просто оживляет своего героя. Он набрасывает физический портрет этого человека, завершающего свой земной путь, и читает в складках его лица истину о том, каким он был: он подчеркивает «величественные черты» старца с отметинами «черной тоски», на которую его обрекла «людская несправедливость». Далее он рисует интеллектуально-нравственный портрет, гармонирующий со сказанным выше: Руссо красноречив, добродетелен, «божественен», то есть ведом одной своей «совестью», согласно принципам, заповеданным Эмилю; иными словами, это человек «чистейшей души». Ведя «полную трудов жизнь», он принимал беды, причиняемые «культом истины», которому он посвятил себя целиком, – явная аллюзия на «Письма с Горы», вышедшие в 1764 году у Марка Мишеля Рея в Амстердаме. Руссо имеет с тех пор, то есть сегодня, и будет иметь впредь «признательность народов», в которой ему «отказывали при жизни». Он превратился в «пример», для Робеспьера – неподражаемый, чья «Исповедь», вышедшая в 1782 (первая часть) и в 1788 годах (вторая часть), стала для него потрясением в годы жизни в Аррасе, предшествовавшие Революции. Кроме того, Максимилиан хочет раскрыть сущность интеллектуального и философского авторитета, каковым послужил Руссо для развития его мышления. Прежде всего, он обязан ему признанием «достоинства своей натуры», то есть реальности своей необратимой принадлежности к социализированной человеческой породе, что было прямым эхом того, что составляет сердцевину антропологии Руссо, той самой «любви к себе», антиподу «себялюбия», являющейся двойным фундаментом морали и альтруизма в общественном порядке [14]. Далее следуют рассуждения о «великих принципах общественного порядка», отсылающие к чтению политической философии Руссо, в особенности «Общественного договора». Остается перечислить то, что станет для него нравственным долгом и политической обязанностью: стоическое принятие «преждевременной кончины» и вера в посмертный суд «народов», то есть потомков, – два символа, которые он считает единственным достойным для себя вознаграждением, неизбежно превращающим его в архетипическую фигуру гражданского героизма. Все вместе достойно портрета Руссо в стиле Плутарха, рисуемого Робеспьером, который видит в нем своего духовного предтечу и почти что божественную фигуру – единственную истинную власть, способную подвигнуть Эмиля, живущего в каждом из нас, безропотно сносить превратности настоящего и смело встречать угрозы, которыми насыщены «бури».

Итак, Максимилиан Робеспьер – это апостол Руссо, каким он сам желает быть, но, возможно, в меньшей степени при применении власти и в своей траектории главного действующего лица политической жизни Республики и в большей – в своей душевной чувствительности и в критическом разуме. В этом он был истинным руссоистом.

3
Молодость Максимилиана Робеспьера и его отношения с семьей во время революции
Питер Макфи

В сентябре 1791 года, когда завершаются заседания Учредительного собрания, Максимилиан Робеспьер, бывший в 1789-м практически безвестным депутатом от Арраса, уже известен всем благодаря своим непримиримым суждениям по вопросам, которые он считает основными революционными принципами, – таким, как всеобщее избирательное право для мужчин, авторитет Национального собрания, равенство граждан и отмена прав помещиков. На исходе последнего заседания 30 сентября толпа учащихся коллежа Людовика Великого, где он когда-то учился, а также женщин, некоторые из которых держат на руках детей, приветствует его криками «Слава Неподкупному!» – под этим прозвищем он известен с мая. Одна из женщин обращается к Робеспьеру с такими словами: «Посреди продажности ты оставался непоколебимым в поддержке истины, всегда твердым, всегда неподкупным. ‹…› Народ, говорю я, всегда произносит твое имя с уважением; ты его ангел-хранитель, его надежда, его утешение» [1].

Одна из причин популярности Робеспьера может быть связана с его требованиями, касающимися образования для детей и их прав как членов семьи, а также нравственных основ отношений в семье, которые он считает главенствующими для возрождающегося общества. В этой главе будут рассмотрены его взгляды на развитие ребенка, а также жизнь семьи самого Робеспьера. Мы обсудим, почему его противники так резко нападают на его популярность у парижан, что отражено в давней биографической традиции враждебности, в которой Робеспьер воспринимается как чудовище, сформированное травматическим детством.

В Национальном собрании Робеспьер открыто поддерживает реформы семейного права, ту, например, в которой наследство распределяется между детьми равными долями (апрель 1791), одну из важнейших в сфере семьи за весь революционный период. На продолжительных дебатах он высказывает свой первый принцип, что «равенство – источник всех благ; крайнее неравенство – источ-ник всех бед». Когда депутаты от Нормандии и Юга пытаются сохранить в своих провинциях традиционное право отца на контроль распределения семейного достояния, их противники называют это предложение «порочной социальной системой», угрожающей как морали, так и принципу равенства на основе нового общественного порядка. Робеспьер принадлежит к ним, он яростно критикует патриархальную власть, считая ее вредоносной для отношений между отцами и детьми, которые должны основываться на «природе, заботах, нежности, нравах и добродетели отцов». Он даже предлагает, чтобы «собственность человека после его смерти возвращалась в распоряжение общества ‹…› ибо общество заинтересовано в равенстве» [2]. Это его выступление вызывает у большинства Собрания гнев [3].

Лишенный права голоса в Законодательном собрании по закону о неизбираемости депутатов Учредительного собрания, предложенному им самим в мае 1791 года, Робеспьер вынужден использовать для выражения своего мнения трибуну Якобинского клуба и прессу. Зимой 1791/92 года он произносит в клубе серию речей против опасностей военной кампании за границей, которую тогда поддерживали в Собрании Бриссо и другие якобинцы. Война грозила не только установлением в стране военных порядков, но и представляла опасность для социальной революции, еще далеко не завершенной: «Обуздаем наших внутренних врагов, а потом двинемся на врагов внешних, если они еще останутся» [4], – восклицает Робеспьер в Якобинском клубе 18 декабря 1791 года. Вместо плохо подготовленного вторжения в Австрию он предлагает заняться «возрождением» общественной жизни через инициативы, основанные на всеобщем – мужчин, женщин и детей – участии в патриотическом движении нового типа. Среди перечисленных им тем государственное образование, театр и в особенности гражданские праздники:

«Их требует дух свободы, а равенство, народ и гуманность – единственные чтимые гражданами божества… Если мы хотим подражать, то почему бы не взять за пример великолепные находки греков, их торжественные игры, на которых художники, поэты, ораторы рассказывали бы о своей стране и зажигали сердца своих сограждан священным огнем добродетели и свободы» [5].

Для Робеспьера самая насущная задача – гражданское возрождение семьи, начинающееся с обучения детей и укрепляющееся на массовых манифестациях. Война могла этому только мешать, а то и угрожать.

Бегство тысяч священников после 1791 года и смерть или тюремное заключение многих других приводят к почти полному крушению системы начального образования. В следовавших одно за другим Собраниях вносились, но не имели последствий проекты реформы начального образования в духе революционного возрождения. Наконец 13 июля 1793 года Робеспьер оглашает в Конвенте проект образования, разработанный Мишелем Лепелетье, видным аристократом, ставшим якобинцем и убитым 20 января 1793 года за то, что он голосовал за казнь короля. Робеспьер утверждает, что этот закон, Конституция и правовая система – три монумента Конвента, которые войдут в историю. Он убежден в «необходимости добиваться полного возрождения и, если я могу так выразиться, создания нового народа» [6]. В день внесения этого законопроекта был убит Марат.

Предложение, изложенное Робеспьером, отличается чрезвычайной смелостью, оно содержит всестороннюю реформу начального образования Старого порядка вопреки успехам самого Робеспьера в коллежах Арраса и Парижа. В этом законопроекте подчеркиваются «спартанские» добродетели, вынесенные им из «Жизни Ликурга» Плутарха, прочитанной в коллеже Людовика Великого в годы обучения, 1769–1781. Система всеобъемлющая, от гуманитарных дисциплин до физкультуры, физического труда, одежды и питания. По примеру агогэ Ликурга, Французской республике предлагалось на шесть-семь лет отбирать детей у родителей. «Целью национального образования будет укрепление тела детей, их развитие благодаря гимнастическим упражнениям, приучение к физическому труду и к всевозможным видам тягот, воспитание сердца и духа полезными наставлениями, приобретение знаний, полезных всякому гражданину независимо от его профессии» [7]. Мальчики и девочки учились бы писать и считать, распевать патриотические песни и разбираться в истории; они приобретали бы «знания об устройстве своей страны, о всеобщей морали, о сельской и домашней экономике». Только мальчики постигали бы «основы мер и ремесел»; девочки учились бы «ткать, шить и стирать». Все дети занимались бы физическим трудом, у них не было бы слуг (в отличие от учащихся коллежа Людовика Великого). Дети получали бы «здоровую, но простую пищу; удобную, но грубую одежду в соответствии со складывающимися обстоятельствами. На всю жизнь у них сформируется привычка обходиться без удобств и излишеств, презрение к ненастоящим потребностям».

Робеспьер – единственный депутат, выступающий за принятие проекта целиком; другие возражают против сомнительного предложения об обязательности интерната. На следующий день Конвент голосует за прекращение обсуждения законопроекта, а в конце года отдает предпочтение гораздо более прагматичному предложению Букье. Робеспьер в большей степени совпадает с настроением в Конвенте, когда восхваляет павших за родину мучеников, в том числе несовершеннолетних солдат Виала и Бара. Пример таких юных патриотов‚ как Бара‚ должен вдохновлять французов, напоминая, как он считает, стоицизм малолетних спартанцев. 14-летний ребенок закричал якобы «Да здравствует Республика!», когда мятежники Вандеи заставляли его крикнуть «Да здравствует король!». 28 декабря 1793 года Робеспьер говорит о нем в Конвенте как о «наилучшем примере, учащем юные сердца любви к славе, Родине и добродетели» [8].

Показательнее всего для понимания восприятия Робеспьером семьи то, как он представляет режим государственного воспитания, предназначенный для того, чтобы маленькие дети становились сильными и патриотичными, и его идеализм в вопросе роли супружеского счастья в центре возрожденной политической системы. Из этого не следует, что женщины должны активно участвовать в общественной жизни, недаром в 1793 году он выступает против женских политических обществ.

В июле 1793 года Национальный конвент поручает Робеспьеру и другим членам Комитета общественного спасения победить в войне с европейской коалицией и раздавить внутреннюю контрреволюцию. Те принимают это к исполнению. Одновременно Робеспьер вынашивает чрезвычайный проект о культуре как необходимой Республике добродетели. Кроме законов об образовании и о семье, ей требуется новая религия, наводящая мосты над пропастью, разделяющей католиков, протестантов и иудеев, и объединяющая их всех с теми, кто черпает вдохновение в законах разума и природы. В ней соединяются ценности идеальной семьи и сверхъестественный порядок. В своей речи 7 мая 1794 года, где представлены главные положения культа Верховного Существа, Робеспьер перечисляет наряду с отмечаемыми праздниками 36 десятидневок республиканского календаря:

 
                         «За Целомудрие,
                         За Дружбу,
                         За Любовь,
                         За Супружескую верность,
                         За Родительскую любовь,
                         За Материнскую ласку,
                         За Сыновью почтительность» [9].
 

Отношение Робеспьера к теме способностей детей, их образования и к основным ценностям идеальной семьи заставляет нас приглядеться к его детству и юности. Его восприятие семьи и родственников отражает, вероятно, воспоминания о счастливой семье, которая потом прекратила существование, и об усердной учебе в Аррасе и Париже. На основании собственного детства Робеспьер строит представление о браке, одновременно идеалистическое и искреннее, и ищет, возможно, ту семейную жизнь, которой сам он лишился в возрасте шести лет.

Максимилиан де Робеспьер родился и был крещен в Аррасе 6 мая 1758 года в семье адвоката Франсуа де Робеспьера и дочери пивовара Жаклин Карро [10]. За несколько месяцев до этого в семье разражается драма: на момент венчания Жаклин находится на пятом месяце беременности, и родители Франсуа отказываются присутствовать на церемонии в приходской церкви Сен-Жан-ан-Ронвиля. Причиной этого был стыд или замешательство от такого брака в городе с сильной католической культурой и влиятельными церковниками, а может, обида из-за последствий дурного поведения Франсуа. Кюре Сен-Жана идет навстречу обеим семьям, избавляет их от двух объявлений о венчании из положенных трех и ограничивается одним, всего за два дня до свадьбы. Но всему кругу общения Робеспьеров известно о скандале.

Тем не менее семья Робеспьер мирится с поступком сына, и через несколько месяцев отец соглашается стать крестным отцом Максимилиана. Невзирая на предосудительное начало, супружеская жизнь Жаклин и Франсуа оказывается плодотворной: после Максимилиана, между 1760 и 1763 годами, Жаклин производит на свет Шарлотту, Генриетту и Огюстена.

В 1764 году, через год после рождения Огюстена, в молодой семье происходит трагедия. Пятый ребенок умирает при рождении, 7 июля; через девять дней умирает 29-летняя Жаклин. Ее смерть потрясает молодую семью. По точно неизвестным нам причинам Франсуа не присутствует на похоронах жены; как представляется, он не только не занимается своими детьми, но и даже не видится с ними в короткие посещения Арраса, пока не умирает в 1777 году. Детей разлучают: девочек забирает тетка с отцовской стороны, а шестилетний Максимилиан и годовалый Огюстен живут с Карро, своими престарелыми дедом и бабкой с материнской стороны и их дочерями.

Есть соблазн усмотреть в обстоятельствах детства Робеспьера ключ к его характеру во взрослой жизни, которого не избегают многие биографы. В конце концов, он родился у людей, ставших парой из-за социального давления. Затем его любимая мать умирает при родах, едва ему исполняется шесть лет, оставляя его старшим из четверых детей, розданных в две родственных семьи. С отцом он не видится. Не это ли лишенное материнской и отцовской любви детство старшего из четырех «сирот» сделало его не по годам серьезным, тревожным и работящим, недоверчивым к близости и полным злобы к более удачливым людям? А тут еще понимание, что семейная традиция профессионального успеха и социального превосходства скомпрометирована личной трагедией… В знаменитой биографии Макса Галло, историка, журналиста и политика, крах семьи Максимилиана в 1764 году назван причиной его предполагаемой болезненной чувствительности и неизбывной потребности быть принятым другими людьми:

«Чувство вины за отца и перед отцом, глубокая тоска, порожденная этой виной и ранней смертью матери в его детстве, окажут влияние на всю жизнь Максимилиана Робеспьера. Больше, чем у кого-либо еще, его характер, его способ существования обусловлены изначальными обстоятельствами» [11].

Если опираться на исследование детства Робеспьера, предпринятое недавно биографом Лораном Диньли, «шестилетний Максимилиан страшно переживает эту утрату». Невозможно сомневаться, пишет Диньли, что эта детская травма привела к неспособности устанавливать близкие отношения и даже к комплексам собственной внешности, чистоты и физической близости. У него разовьется навязчивое желание подчинять людей режиму добродетельного спартанского поведения [12].

Доказательства подобного анализа не вполне очевидны, они проистекают из сомнительной гипотезы, что в основе чудовищных событий 1792–1794 годов лежит именно фундаментально поврежденный характер Максимилиана. С тем же успехом можно утверждать, что Максимилиан рос в большой любящей семье, где детям давали регулярно видеться и где ему обеспечивали все возможности для интеллектуального развития. Во всяком случае, именно об этом говорят единственные оставшиеся у нас свидетельства о его детстве, собранные его сестрой Шарлоттой перед смертью, в 1834 году. Она вспоминает, что кончина их матери погрузила Максимилиана в глубокую грусть и сделала его очень серьезным и послушным ребенком. Прежде «несобранный, непоседливый, подвижный», он становится «обстоятельным, разумным, усердным», больше интересуется чтением и строительством макетов церквей, чем шумными играми. Все это хорошо согласуется с обстановкой набожности, в которой его воспитывали верующие тетки. Но детям хватает любви и сердечности. Каждое воскресенье девочки отправляются на улицу Ронвиль, проводить время со своими братьями, и это – «дни счастья и радости», когда они разглядывают коллекцию картинок, которые им показывает Максимилиан [13]. Хотя Робеспьер ни слова не говорит о своем детстве на тысячах страниц своих написанных позднее речей и прочих текстов, нельзя усомниться в том, что оно сыграло важнейшую роль в развитии его представлений о семье.

В 1781 году Максимилиан возвращается в Аррас после 12 лет учебы в коллеже Людовика Великого, чтобы начать адвокатскую карьеру, и живет со своей сестрой Шарлоттой. Ему 23 года, ей 21. Он быстро производит впечатление на своих коллег адвокатов. Центром культурной жизни Артуа является Королевская академия, и в 1783 году 25-летнего Робеспьера избирают одним из 13 ее членов. В апреле 1784 года трое новых членов выступают с речами на разные темы: один осуждает злоупотребления властью, второй рассказывает об атмосферном воздухе, а Робеспьер «берется доказать происхождение, несправедливость и вред для близких преступника позора, сопровождающего наказание» [14].

Внимание привлекли два аспекта этого доклада. Во-первых, он выходит за рамки темы и ставит под вопрос кодекс чести, на которой основано аристократическое общество. Во-вторых, он разбирает как пример предвзятости утрату прав всеми членами семьи человека, виновного в определенных преступлениях:

«Еще мне хотелось бы, чтобы закон больше не ставил никаких клейм на незаконнорожденных; чтобы он перестал карать их за слабости отцов, лишая гражданского достоинства и даже церковного душепопечения… наконец, чтобы прекратились действия, внушающие гражданам мысль, что существуют разумные основания считать человека ответственным за проступок, коего он не совершал» [15].

Мы не можем знать в точности, была ли горечь этого замечания Робеспьера о презрении знати к народу – как и выбор этой темы для первого своего выступления в Академии – выражением стойкого беспокойства из-за обстоятельств его рождения. Робеспьер появился у родителей, состоявших в браке, но должен был задаваться вопросом, почему его родители поженились так поздно, когда его мать уже была беременна. Не думал ли он, что в глазах власть имущих этого провинциального городка он всегда будет нести ответ за известный всем позор своего отца?

Несмотря на все большую прямоту и откровенность его выступлений в судах Арраса, его честолюбие не вызывает зависти у собратьев по Академии, директором которой его выбирают на годичный срок в феврале 1786 года. Так он достигает вершины интеллектуальной жизни Арраса. По традиции новый директор произносит речь. Робеспьер мог бы ограничиться банальностями о важности Просвещения и морали. Но нет, он, как ни удивительно, продолжает начатое в первой его речи двумя годами ранее. Более двух часов он распространяется о «законодательстве, регулирующем права и положение незаконнорожденных» [16]. Он с пылом поднимет ключевой вопрос о правах внебрачных детей, ни разу не упоминая своего случая. Эта речь важна не только как прямое высказывание о центральном убеждении Робеспьера – необходимости делать упор на социальное неравенство – «нищета развращает народ и портит его душу, подталкивая к преступлению» [17], – но и как формулировка его отношения к браку и семье как к краеугольным камням общества:

«Брак – плодотворный источник добродетели; он привязывает сердце к тысяче достойных предметов, приучает к нежным и честным чувствам. Это правило заимствуется у самой природы: становясь отцом, человек обычно становится честнее» [18].

В качестве директора Академии Робеспьер председательствует на ежегодном открытом заседании в апреле 1787 года, где празднуется заочный прием четырех новых почетных членов, в том числе двух женщин: Мари Ле Масон Ле Гольф из Гавра и Луизы де Кералио, проживающей в Париже. В отчете о заседании говорится об ответе Робеспьера на обращение последней с благодарностью Академии, зачитанное секретарем Дюбуа. Робеспьер пользуется этой возможностью, чтобы предложить принимать женщин в литературные общества из-за взаимодополняемости женской и мужской природы, «силы и глубины мужского гения и красоты и изящества женского…». Однако он подчеркивает, что Академии должны распахнуть двери женщинам наряду с мужчинами не для того, чтобы они «служили суетными украшениями, а ради славы и счастья общества» [19]. Идя дальше привычной галантности, Робеспьер всерьез, по-новому поднимает тему гражданских прав женщин. Возможно, он следует за своим духовным наставником Жан-Жаком Руссо, но все же отходит от него в том, что касается накладываемых биологией ограничений. Однако при всей своей симпатии к умственным и гражданским качествам женщин Робеспьер не выступает в поддержку их политических прав после 1789 года.

С первых же дней Революции современники принимаются комментировать – обычно с иронией – популярность Робеспьера у женщин из народа. Пьер Вилье, его секретарь в 1790 году, вспоминает потом об обильной почте, ежедневно приходившей депутату, особенно от женщин. Мы не можем быть уверенными в том, что популярность Робеспьера у женщин была результатом получения ими права быть собственницами, так как слова Вилье предшествуют законам о наследовании. Но этот пылкий, ранимый, не слишком счастливый молодой депутат, без сомнения, привлекает женщин на свою сторону. Он невысок, хрупок, зато непоколебим, невзирая на глумление противников революции, в своем представлении о революционных добродетелях. Возможно, неизменная независимость Робеспьера, его отказ от компромиссов, а также его очевидная физическая уязвимость вызывают у части женщин чувство обожания.

После неудачной попытки бегства Людовика XVI в июне 1791 года и усиления поляризации общественного мнения возникает угроза безопасности Робеспьера. Один из его друзей-якобинцев Морис Дюпле уговаривает его поселиться в его доме на улице Сент-Оноре, ближе к Собранию и Якобинскому клубу. Супружеская пара Дюпле лет на 20 старше Робеспьера, у них три дочери. Старшую зовут Элеонора, ей 20, она и Робеспьер становятся близкими друзьями. Возможно, в доме Дюпле он ведет семейную жизнь, которой не знал раньше. Кажется, это приводит к невыносимому напряжению в отношениях с Шарлоттой, сестрой Максимилиана. В 1792 году та переезжает из Арраса в Париж, сначала к своему брату Огюстену (тоже члену Конвента), а потом к Дюпле, где – согласно своему признанию спустя 40 лет – сталкивается с нестерпимой, удушающей преданностью Максимилиану женщин, особенно матери семейства.

Это обаяние – как политическое, так и эмоциональное, – которым обладает в глазах женщин Робеспьер, резко разделит мнение общества после рождения Республики в 1792 году в контексте военного кризиса. 20 октября 1792 года в новом Национальном конвенте Робеспьеру бросают обвинение видные противники из числа жирондистов, они же бриссотинцы, считающие его виновником убийств, которые последовали за отменой монархии в августе, и подозревающие его и Марата в намерении установить диктатуру. Один из них, Жан-Батист Луве, требует, чтобы Собрание приняло закон, в силу которого Робеспьер был бы сослан. 5 ноября Робеспьер отвечает на эти обвинения при полном зале; многие в ожидании этого заседания ночевали на улице, публика дерется за входные билеты. Газета Le Patriote français[11]11
  «Французский патриот» (фр.).


[Закрыть] оценивает аудиторию в 800 или даже больше женщин и 200 мужчин и пишет, что Робеспьер снова, как раньше у якобинцев, угодил в осаду. Философ Кондорсе, ставший жирондистом и выступающий за права женщин, тем не менее считает, что они питают слабость к Робеспьеру как к мессии. Он объясняет в Chronique de Paris[12]12
  «Парижская хроника» (фр.).


[Закрыть], что у Робеспьера есть «все свойства предводителя не религии, но секты; он добился репутации аскета, почти что святого, взбирается на скамьи, говорит о Боге и Провидении, называет себя другом бедных и слабых, ведет за собой женщин и слабоумных… Робеспьер – жрец, и только им и будет». Врач-шотландец Джон Мур согласен с Кондорсе: женщины «восхищенно внемлют» красноречию Робеспьера [20].

Есть грустная ирония в том, что, когда политические интриги 1794 года перерастают в смертельные раздоры, увлеченность еще одной женщины, пожилой Катрин Тео, играет на руку противникам Робеспьера. Тео, прозванная поклонниками Богоматерью, провозглашает его одним из двух новоявленных мессий. Следствие, которое ведут противники Робеспьера, называет ее марионеткой английского врага и обвиняет его вместе с ней. Ее роль в создании новой религии представляется весьма мрачной и служит одной из причин враждебности к Робеспьеру его прежних союзников, приведшей в конце концов к кровавому перевороту июля 1794 года против него и его соратников.

Всего через месяц после гибели Робеспьера, когда его противники и даже бывшие союзники наперебой обличают «тирана», которого сами выбрали и чтили, один старый его враг публикует памфлет «Хвост Робеспьера» (La queue de Robespierre)[13]13
  «Queue» на французском – и «хвост», и «половой член». – Прим. пер.


[Закрыть] – первый в длинной череде непристойных выдумок, основанных на вымышленном завещании Робеспьера, где он будто бы передавал свой половой член своим сторонникам. Ожила старая навязчивая идея, связанная с притягательностью Робеспьера для женщин.

По нашему мнению, враждебные к Робеспьеру биографы преувеличивали психологический вред, причиненный мальчику смертью матери, и преуменьшали таланты, проявленные им в молодости. Возникал образ проницательного, но завистливого и бессердечного человека, увидевшего в хаосе Революции возможности, о каких сведущий, но злобный адвокат из провинциального городка мог только мечтать. Но если биографам нельзя пренебрегать психологией, им также следует остерегаться слишком частого обращения к категориям психоанализа при попытках объяснить поступки своих персонажей. Мало о ком писали столько, сколько о Робеспьере, и мало о ком – столь же тенденциозно. Несмотря на огромное количество документов о его жизни у всех на виду и на богатство рассказов знавших его людей, приходится честно признать, что хватает и лакун, и умолчаний, и неясностей. Нет сомнений, что он проявлял и получал симпатии; но нам не дано узнать, почему чувства так и не одарили его истинной близостью.

При этом можно уверенно утверждать, что выпавшие ему в молодости испытания породили твердую убежденность относительно прав детей и идеальных ценностей брака, проясняющую его отношение к революционной реформе прав собственности, образования и семьи. Сердцевиной этой реформы является революционный проект, и Робеспьер привносит в нее ценности, усвоенные им в детстве и в юности, когда особенное значение имели для него мать, сестры, тетушки и бабушки. Далеко не тщедушный монстр и не окоченелый, жестокий пуританин, каким его рисовала долгая традиция истории и литературы, он – человек, полный страстей, для которого первостепенное значение имеет воспитание детей в возрожденной семье и в возрожденном обществе.