Текст книги "Робеспьер. Портрет на фоне гильотины"

Автор книги: Мишель Биар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)

Порочная Республика: американская модель

Прежде чем перейти к хронологии борьбы Робеспьера с политическими противниками, которых он выявляет и нейтрализует в 1793–1794 годах, надо понять причины этой борьбы, основанной на нескольких очевидных для вожака якобинцев вещах и на его решимости одержать политическую победу.

Робеспьер строит свой подход к политике и созданию Республики на двух опорах, структурирующих его мысль. Все, что не присуще Республике, потенциально опасно, и любая система, любой строй, любая мысль и любые люди, враждебные Республике, ведут против нее войну и делают необходимой мобилизацию энергии для их безжалостного уничтожения. Короче говоря, для существования Республики приходится уничтожать все, что ею не является. Республика есть; монархии больше нет и не может быть. Эта позиция получает идеологическое закрепление в раздумьях Робеспьера об условиях организации процесса Людовика XVI – этом слишком часто упускаемом объяснении всех боев предстоящего года. Изложением этой позиции служит речь 3 декабря 1792 года: «Не нужно никакого судебного процесса. Людовик XVI – не обвиняемый. Представители нации – не судьи». Слова о невозможности невиновности Людовика указывают на радикальность позиции Робеспьера, раскрывающую его, как и остального Конвента, сговор на тех же принципах с Сен-Жюстом. Вне Республики нет спасения. Второй оплот мысли Робеспьера – это его понимание внутреннего функционирования Республики: она не терпит раздоров, плюрализма, компромиссной игры с изменчивым большинством, раскола, партийной игры, тем более интриг так называемых фракций. Прямое следствие этой позиции – полный отказ принять мысль об отсечении общества от политической системы, республиканских институтов, которое доказывало бы преступную дисфункцию, опасную для Республики. Поэтому идеальное представление Робеспьера о Республике содержит двойное включение. Народные представители не могут вести простую парламентскую игру, грозящую неприемлемым риском продажности. Они обязаны объединиться вокруг некоего общественного проекта и не отступать от него. При этом Робеспьер последовательно подчеркивает мысль, давно, еще летом 1789 года, высказанную Сийесом, об объединении представителей, то есть о принадлежности власти в стране всему корпусу депутатов, олицетворяющему в буквальном смысле нацию самим фактом своего сбора и участия в гражданской литургии. Прямым следствием этой концепции республиканского «полиса» является невозможность разлада между Конвентом и обществом, политическим классом и гражданским обществом. В этой игре в политическое зеркало две общности отражают друг друга, одна задействует жесткость институций, другая лелеет в себе качество республиканской морали. Общество и его представительство функционируют в безусловной связке, когда сбой в одном без промедления влечет блокировку второго. Несогласие с этой концепцией абсолютного требования возможно, но нежелание его понимать означает окарикатуривание проекта, отставание от его целеполагания, а значит, риск анахронизмов. Именно это двойное включение объясняет борьбу с фракциями, их принуждение к молчанию. Эта концепция тем более интересна, что представляет собой полную противоположность другой строящейся в то же самое время республике, тоже не без огромных трудностей, – американской.

Хотя и не упоминая об этом из-за отсутствия точного представления об обществе, формирующемся по другую сторону Атлантики, Робеспьер берет на вооружение концепцию противников американской модели, о которой стоит коротко напомнить, чтобы лучше понимать республиканскую мысль Робеспьера, предшествующую его смертельной борьбе с фракциями. Историк Гордон Вуд ясно продемонстрировал дилемму «отцов-основателей» в 1776–1789 годах, незадолго до событий, выводящих на авансцену Робеспьера. Они тоже полностью осознают колоссальную сложность построения республиканского режима, то есть строя, зиждущегося, с одной стороны, на добродетели руководителей, с другой – на пороках общества, или, в зависимости от точки зрения, на продажности элит и на природной народной добродетели. В конце концов они решили, пройдя через раздоры между собой и через принуждение к молчанию «демократов», или антифедералистов, согласиться на разрыв между двумя структурами. Общество – порочная совокупность, не подлежащая реформированию снизу доверху, и лучше позволить ему и дальше существовать в либеральной конкуренции, ибо из частных пороков должно родиться общее процветание, как следует из принципа Мандевиля, как будто олицетворяемому судовладельцами, негоциантами и деловыми людьми Бостона и Нью-Йорка. При этом необходимо, чтобы республиканские институты были защищены от этого общества, пребывающего в состоянии экономической гражданской квазивойны, и действовали автономно. По той же логике требуется, чтобы общество и все его члены, свободные от любой инициативы, были защищены законом, никак не нарушающим социальную динамику яростной гонки за накопление собственности и богатства. Наконец, сами республиканские институты должны быть не разграничены, а поделены – ключевой нюанс – между тремя властями, погруженными в игру со своими противовесами, позволяющую каждой из них относительно автономно функционировать в законодательной, юридической и исполнительной областях при сохранении части контроля за двумя другими [2]. Такова матрица Американской республики, родившаяся в 1789 году и действующая до сих пор, хотя нельзя забывать, что изначально это была сугубо рабовладельческая республика, эксплуатировавшая африканцев и проводившая жестокий этноцид индейцев. Это не называется Террором. Но если одно человеческое существо равно другому, то образование Американской республики и ее конвульсии до самой Гражданской войны 1861–1865 годов потребовали высокой цены в человеческих жизнях, вполне сопоставимой с трудными родами Республики во Франции, доказывая сложность изобретения по обе стороны Атлантики республиканской модели, способной реально умиротворить весь «полис»…

Все эти аспекты функционирования Республики полностью противоположны мысли Робеспьера и тому, чего он глубоко желал: фундаменту его построений, сердцевине его убеждений, центру его республиканской веры – тройному двигателю его последовательной, не ведающей сожалений, обдуманной деятельности от процесса Людовика XVI до процесса дантонистов, которая представляет собой неутомимую борьбу с фракциями, понимаемыми им как угроза самому существованию Республики.

Робеспьер наводит порядок в Конвенте

Робеспьер намерен действовать в три этапа, хотя – вряд ли нужно об этом напоминать – не все до такой степени спланировано. Как и весь его политический класс, Неподкупный страдает от превратностей и плотности событий, не подлежащих контролю, тем более что у войны свой захлебывающийся календарь, будь то гражданская или внешняя война, вместе поджигающие Францию и Европу и заливающие их кровью.

Самый длительный акт пьесы – первый. Он тянется с ноября 1792 по июнь 1793 года и фатально завершается в конце октября для 21 депутата-жирондиста, гильотинированного на площади Революции. 11 долгих месяцев… Следует подчеркнуть, что жирондисты – сложные противники и что Робеспьер не может полностью задействовать для своего «полиса» полицейский и юридический аппарат. Можно кратко напомнить несколько вех этой смертельной борьбы между республиканцами-жирондистами и республиканцами-монтаньярами. С ноября 1792 года определился антагонизм между депутатами-монтаньярами, выступающими за продолжение войны и за прекращение непрерывных нападений на парижан, виновных в сентябрьских убийствах, в момент гибели тысяч молодых французов на границе. 6 ноября Робеспьер открывает дебаты, ставя вопрос: «Граждане, вы хотите революции без революции?» Так завязывается борьба. Процесс короля после сентябрьских убийств представляет собой второй этап противостояния. Он позволяет разоблачить жирондистов, подстрекавших, по его словам, к смуте в провинции с требованием суда над королем в первичных собраниях. Вопреки распространенному мнению, судьба Людовика XVI не была заранее предрешена, и смертный приговор и казнь без права на апелляцию и на отсрочку стали большой политической победой Робеспьера и монтаньяров. Это поворотный момент, отныне Робеспьер знает, что может рассчитывать на большинство в Конвенте. Другое поражение жирондистов вырисовывается в марте-апреле, после поражения у Неервиндена 18 марта и измены Дюмурье, военачальника, на которого они возлагали все свои надежды. После этого доверие к ним падает, начинается борьба за лишение их полномочий. 3 апреля Робеспьер перечисляет якобинцам основы будущей борьбы и требует мер общественного спасения и предъявления обвинения тем, кого считает сообщниками Дюмурье, в том числе Бриссо, неспособному отвергнуть эти обвинения. 10 апреля он бросает обвинение всей партии Жиронды в Конвенте. Ему силится ответить Верньо, но он не обладает доказательной силой своего противника, хуже того, позволяет причислить себя к «умеренным», что является грубой политической ошибкой. Неумение Жиронды погасить выступления в нескольких западных департаментах и начавшиеся в марте беспорядки в Лионе определяют ее судьбу. В Париже неуклюжая попытка разделаться с Маратом и Коммуной изолирует депутатов Жиронды. 26 мая, оправившись от очередного приступа своего недуга, Робеспьер призывает жителей столицы к восстанию. Логика свержения противостоящей ему партии запускается событиями 31 мая и 2 июня, приводящими к постановлениям о предъявлении обвинения, а затем об аресте 29 депутатов, означающем окончательную победу Робеспьера и его сторонников над Жирондой, подтвержденную постановлениями об аресте и об объявлении вне закона от 8 и 28 июля. 3 июня он утверждает: «Нам нужно завладеть комитетами и ночами трудиться над хорошими законами». Робеспьер вынужден действовать совместно с народными силами, чья радикальнейшая социальная программа, однако, несет риск ослабления военного натиска, имеющего для Неподкупного первостепенное значение. В этот момент Робеспьер превращается в государственного деятеля, реально контролирующего самые ответственные посты: 26 июля он становится членом Комитета общественного спасения, которым остается вплоть до смерти ровно через год. С 12 августа он – временный президент Якобин-ского клуба; 22 августа становится на время председателем Конвента. Летом 1793 года он уже не просто теоретик: до начала сентября он руководит судьбой новорожденной Республики с самых ее вершин.

Трагическим летом 1793 года складывается соотношение политических сил, которое Робеспьер пытается контролировать, понося во имя единства речи «бешеных», но соглашаясь в начале сентября на чрезвычайные социальные и полицейские меры, чтобы понравиться самым боевитым парижским секциям. В этой перспективе следует понимать закон о подозрительных от 17 сентября и вместе с ним реформу Революционного трибунала, позволяющую открыть сезон политических процессов, призванных показать мобилизующимся парижским секциям волю Комитета общественного спасения подавить общих врагов, контролируя при этом размах репрессий. Фактически – и это надо подчеркнуть – в столице во время Террора обходится без народных побоищ и восстаний. За это приходится платить организацией публичных судебных процессов, польза и тактическая эффективность которых зависит не столько от судьбы самых известных обвиняемых, определенной заранее, сколько от запечатления катарсиса и народного единства, к которому должны привести в столице эти казни. 21 жирондист, мадам Ролан, Олимпия де Гуж, сама Мария-Антуанетта, опасность политики которой уже сошла на нет к моменту вынесения ей смертного приговора‚ – участь их всех символизирует коллективную политическую стратегию с участием Робеспьера. Психологическое влияние этих решений было велико: восставшей Франции и объединившейся Европе показали решимость членов Конвента в разгар войны, и тем острее это ощущается как часть черной легенды, переписанной в мирное время в тиши библиотек.

После сокрушения жирондистского врага, усмирения народа и принуждения к молчанию женщин декретом от 30 октября, запретившим их собрания, на политическом горизонте всплывают еще две угрозы. Второй акт, более короткий, но не менее драматичный, разворачивается в ноябре 1793 – апреле 1794 года. По проверенной стратегии разоблачается очередной заговор. «Наказание ста малоизвестных виновных не так полезно для свободы, как казнь главы заговора», – утверждает Робеспьер, приверженный показательным карам, а не слепым репрессиям, и отказывающийся от продолжения антижирондистских акций. Он санкционирует арест 73 депута– тов для их охраны и блокирует все поползновения организовать процесс над ними. Но при этом он решает ударить по двум другим группировкам, которым всячески противится: по «снисходительным»-дантонистам и по «фанатикам»-эбертистам. Сформулировав и объяснив вместе с Бийо-Варенном и Сен-Жюстом смысл революционного правительства, Робеспьер решается атаковать тех, кто позорит Республику, бравируя своей безнравственностью в частной жизни и жаждой обогащения в момент, когда от всех требуется экономия и самопожертвование. Фабр д’Эглантин, Бурдон из Уазы и высящийся над ними Дантон обвиняются в махинациях в связи с ликвидацией Ост-Индской компании и в спекуляции ценными бумагами во фримере и нивозе (ноябре–декабре). Заодно Робеспьер готов пожертвовать даже своим другом Камилем Демуленом, требовавшим в семи номерах своей газеты Le Vieux Cordelier[34]34
  «Старый кордельер» (фр.).


[Закрыть], вышедших с 5 по 30 декабря, помилования многих приговоренных из-за политической нецелесообразности стольких казней. Робеспьер отвергает всякую дискуссию и затыкает ему рот в Якобинском клубе 18 нивоза II года (7 января 1794), уверенный, что другом вертит Дантон, желающий мира с англичанами, худшими врагами Республики. Однако плоды этой тактики достанутся экстремистам-эбертистам. С начала зимы кордельеры требуют все более радикальных мер против спекулянтов и дальнейшего раздела богатств, превращая социальный вопрос в двигатель дальнейшей революции, в отличие от Робеспьера, желающего взять курс на нравственное единство граждан. В вантозе (феврале–марте), после того как Сен-Жюст, председатель Конвента 1–15 вантоза (19 февраля – 5 марта 1794 года), представляет декреты от 8 и 13 вантоза (26 февраля и 3 марта 1794) о большей социальной справедливости в виде заботы о самых бедных, которым предоставят земельные наделы из конфискованных земель эмигрантов, они решают вместе обрушиться на кордельеров и на левых радикалов. 23 вантоза (13 марта 1794) в Конвенте зачитывается доклад о лицах, злоумышляющих против родины, после чего ночью арестовывают Эбера, Моморо, Ронсена и Венсана. После скорого суда 4 жерминаля (24 марта 1794) на эшафот отправляют разношерстную компанию, включающую среди прочих Проли, Перейру, Дефье и Клоотса.

30 вантоза (20 марта 1794) наступает черед дантонистов. Робеспьер предупреждает: «Да, одна фракция, стремившаяся разорвать родину, вскоре иссякнет, но другая пока что не тронута». Назавтра, 1 жерминаля (21 марта 1794), он продолжает в Якобинском клубе: «Мало задушить одну фракцию, надо передушить их все». 11 жерминаля (31 марта 1794) депутаты узнают об аресте Дантона и о силовых действиях Комитета общественного спасения, нарушившего закон ради ареста народного представителя. Робеспьер спасает положение, обострившееся в какой-то момент в возмущенном Конвенте, возвращая Дантона в Революционный трибунал, уже тщательно очищенный от слишком либеральных, на вкус Неподкупного, судей, в частности от Антонеля. После приведения к присяге Фукье-Тенвиля суд перестает признавать права защиты, и 16 жерминаля (5 апреля 1794) целая группа друзей Дантона – Демулен, Фабр д’Эглантин, Филиппо, Делакруа, Эро де Сешель и другие – отправляется на эшафот. С падением в корзину головы Дантона борьба с фракциями, определяемая Робеспьером, почти прекращается. Изобретение бессмысленного заговора в Люксембургской тюрьме дает зеленый свет последней чистке: 24 жерминаля (13 апреля 1794) отсекают голову Шометту и вдовам Эбера и Демулена. У Робеспьера остается совсем мало времени, чтобы заложить основы Республики, отвечающей его представлениям – социально-политического единства, спаянного изобретением гражданской религии. В день ареста Дантона Барер, предвосхищая желание Робеспьера, предлагает с трибуны, чтобы «комитет занялся обширным планом возрождения, результатом которого стал бы одновременный конец Республики аморальности и предрассудков, суеверия и атеизма». Избавившись от всех, кто ему противостоял, сильный человек Комитета общественного спасения может попробовать возвести свой «полис». Правда, не все подчиняется безукоризненной логике, и Робеспьеру пришлось чуть ли не изобретать новый политический язык, чтобы добиться приговоров для всех тех, кто противился его видению Республики.

Поэтому нам приходится вернуться к тому, каким образом дискурс Робеспьера, обладавший грозной силой, послужил одним из ключей к победе Неподкупного над его врагами и в то же время заложил действующую и поныне одну из самых эффективных моделей игры на политической шахматной доске. Как никто до и, возможно, после него, Робеспьер применил – если не изобрел – современную геометрию политических наук, где задействованы не только правые и левые, но и центр как сила, сосредотачивающая и регулирующая подлинную власть в нарождающейся в Республике политической игре.

Изобретение нового общественного пространства политики между ультра– и недореволюционерами

Именно в октябре 1793 – феврале 1794 года Робеспьер создаст теорию этого политического центра. Надо, правда, договориться о том, что такое «центр» для Робеспьера, не допуская ограниченного анахронизма. Сам этот термин, при всей расплывчатости его семантики, отсылает прежде всего к идеологической позиции в идейных дебатах; далее он подразумевает централизацию командных средств; наконец, здесь присутствует идея «центральности» закона как императива повиновения, сообщающего его применению неодолимую силу. Политическая мощь Робеспьера проявляется в политическом состязании. 5 нивоза II года (25 декабря 1793), объяснив принципы революционной власти, Робеспьер искажает все допускавшиеся прежде социально-политические категории для изобретения нового распределения, навязываемого им политическому пространству [3]. В длинной речи, произнесенной 19 нивоза (8 января 1794) в Якобинском клубе, он демонстрирует изощренность мысли и совершает настоящий политический переворот. Он всячески противится предположению, что две явно враждующие между собой группировки способны «сговориться, как разбойники в лесу. Самые пылкие и необузданные предлагают ультрареволюционные меры; более умеренные и сговорчивые предлагают не вполне революционные шаги. Они воюют между собой, но не имеет значения, кто одержит победу; обе системы губят Революцию, а значит, добиваются роспуска Национального конвента» [4]. Практически Робеспьер предлагает собрать заново все политическое пространство, готовя место для каждого: справа, где требуют другого способа применения Террора, не будет никакого снисхождения к контрреволюционерам; слева, где требуют социального применения принимаемых законов, не будет никакой анархической дезорганизации Террора. Только закон, высящийся над любой полемикой, в центре любого действия, может навязывать свою уникальную, узловую истину. Нужно ли Робеспьеру в таких условиях заявлять о своей позиции, говорить, на чьей он стороне, что-то объяснять? Разве для всех не очевидно, что он вещает из центра власти, из точки, где куется закон, из сердцевины идеологического поля, где он отводит себе наиболее подходящее место и откуда движется единственным возможным путем для построения новой, нерасторжимой Троицы: Террор, Республика, Добродетель. Он противоречит и ультра-, и недореволюционерам. Робеспьеру остается только запереть своих противников в их траншеях: уйдете слишком далеко вправо – вы терпимые сторонники умеренности; слишком далеко влево – преступники-фанатики. Сам он помещается, естественно, в промежутке, границы которого старается не обозначать, однако его аудитория понимает, что он воплощает самый верный путь к победе своих принципов. Это неотразимая система аргументации, диалектика которой, характеризующая всякое революционное противостояние, непременно заставляет сомневаться в безупречности всех прочих. При этом нельзя путать позицию Робеспьера с позицией бесславного центра, недаром прозванного Болотом. Вся цель выступлений Робеспьера сводится к построению этого второго центра в политическом пространстве с изменчивой геометрией, где структурные слабости середины в революционное время объявляются свойствами Болота, а вся присущая истинному центру сила концентрируется в его персоне. Кто станет колебаться, когда нужно определить нервный центр завязывающейся той зимой политической битвы? Непревзойденный мастер революционного слова, Робеспьер компонует в ноябре 1793 – феврале 1794 года новое комплексное политическое пространство.

При примененной Робеспьером стратегии эбертисты и дантонисты, бичуемые его словом, оказались жертвами народной мстительности, дискредитированными в Конвенте и его комитетах. После их казни ничего, кроме «центра», уже не остается. Политика практически умерла на гильотине; близится конец борьбы мнений. На развалинах сохранился только «центр», он и есть все политическое пространство. Теперь, завладев исполнительной властью и практикуя единение под гнетом страха, предстоит начать строить Республику Верховного Существа и утвердить голосованием Террор. Робеспьер одолел фракции, но какой ценой? Его Республика вдруг перестала соответствовать и парижскому обществу, чьи народные герои-патриоты устранены, и обществу всей страны, жаждущему теперь только укрепления республиканских институтов без новых казней и серийных судебных процессов. С законом о Терроре происходит противоположное.

Насилие остается наследием, привязанным к памяти о персоне Робеспьера и маскирующим ее главное содержание – создание способов настройки республиканской власти в кризисной ситуации, когда превращение ценностей в объединяющий стержень оказывается для изможденной страны спасительным якорем. Робеспьер изобрел этот республиканский центр, но превратил его в пугало, заставив общество жить разгромом и казнью всех тех, кто иначе представлял себе Республику. Робеспьер создает политический язык, оттачивает риторику – не ультра и не недо– ошеломляющей новизны, при этом изолируя себя на политической арене, где он увлеченно строит Республику. Логика весенних событий создала другие группы, не оставившие ему времени на развитие другой стратегии и спешно отправившие его 10 термидора II года (28 июля 1794) на эшафот человеком вне закона.