Текст книги "Измена на Первом Курсе (СИ)"
Автор книги: Мира Лаверн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 20 страниц)
Глава 6 Не по сценарию
Глава 6 Не по сценарию
Фотографии со съёмки набрали больше реакций, чем пост о студенческом фестивале, объявление о стипендии и сообщение о сломанном лифте вместе взятые.
К девяти утра под ними было почти двести комментариев.
Я читала их, сидя на кровати.
Яна стояла у шкафа и выбирала свитер.
– Я просила не открывать до завтрака, – сказала она.
– Это Арсений просил.
– Я поддерживаю его позицию.
– Поздно.
– Тогда хотя бы не читай комментарии.
Я прокрутила ниже.
«Ничего себе она быстро».
«А бывший ещё виноватым остался».
«Так, может, парень не просто так к другой ушёл».
«Дайте людям спокойно снять фильм».
«Почему спокойно? Нам теперь нужен сериал».
«Она красивая, я бы тоже переснял».
«Марк давно на неё смотрел».
«А кто такой Марк?»
«Тот, который типа случайно заменил её парня».
«Удобное совпадение».
Под одним из комментариев кто-то прикрепил фотографию со старой съёмки.
На ней я стояла с Никитой возле общежития.
Он обнимал меня.
Рядом поставили новый кадр с Марком.
Подпись:
«Замена исполнителя прошла успешно».
Я заблокировала экран.
Через секунду разблокировала снова.
– Соня.
– Я просто хочу понять.
– Что?
– Кто это выложил.
– По комментариям?
– Может, кто-то проговорится.
Яна натянула свитер.
– Конечно. А ещё можно определить преступника по почерку мемов.
– Это не смешно.
– Я и не смеюсь.
В личных сообщениях было хуже.
Незнакомая девушка написала:
«Я тебя не осуждаю, но, может, не стоило так быстро показывать всем нового?»
Я ответила:
«У меня нет нового».
Стерла.
Написала:
«Это рабочие фотографии».
Стерла.
«Я не обязана вам ничего объяснять».
Стерла тоже.
Следующее сообщение пришло от парня с соседнего курса:
«Теперь понятно, почему вы с Никитой давно ругались».
Я хотела спросить, откуда ему что-то понятно.
Вместо этого открыла чат с Никитой.
Он был онлайн.
Конечно.
Его имя появлялось среди просмотревших пост почти сразу после публикации.
Я ждала сообщения.
Обвинения.
Насмешки.
Предложения прекратить взаимное уничтожение.
Никита молчал.
Это работало лучше любого текста.
Теперь ему вообще не требовалось ничего говорить.
Паблик говорил за него.
Люди сами достраивали историю:
я давно интересовалась Марком;
Никита заметил;
отношения разрушились;
он ушёл к Кате;
я устроила сцену;
теперь демонстративно снимаюсь с человеком, которого выбрала заранее.
Даже измена Никиты превращалась в реакцию на мою скрытую неверность.
Не физическую.
Эмоциональную.
Я никогда не была с Марком.
До поступления не знала, что он существует.
После знакомства думала только о фильме.
Но это уже не имело значения.
Фотографии выглядели убедительнее фактов.
На одной Марк смотрел на меня.
На другой я улыбалась.
На третьей мы сидели слишком близко.
Человек, сделавший снимки, выбрал именно те секунды, где рабочий разговор можно было принять за свидание.
Марк показывал сцену.
Я слушала.
Но без звука всё выглядело иначе.
Так же, как видео из комнаты Кати.
Если убрать начало, причина исчезает.
Остаётся только удобный кадр.
– Он специально ничего не пишет, – сказала я.
Яна подошла.
– Кто?
– Никита.
– А должен?
– Нет.
– Тогда что не так?
– Он ждёт.
– Чего?
– Пока все сами решат, что я изменяла первой.
– Все не решат.
– Уже решили.
– Двести комментариев – не все.
– Половина института.
– В институте больше четырёх тысяч студентов.
– Спасибо за статистику.
– Пожалуйста.
Я открыла чат с Гошей.
Последнее сообщение от него было отправлено ночью:
«Сонь, ты бы попросила Марка не провоцировать? Никите тоже неприятно».
Я не отвечала.
Теперь набрала:
«Что именно Марк провоцирует?»
Ответ пришёл сразу.
«Ну вы же понимаете, как это выглядит».
«Как рабочая съёмка».
«Для вас, возможно».
«А для Никиты?»
«Сложно».
«Почему меня должно волновать, сложно ли человеку, который мне изменил?»
Гоша печатал долго.
«Потому что у всех есть чувства».
Я перечитала.
Отправила Яне.
Она посмотрела.
– Удаляй Гошу.
– Я уже блокировала.
– Значит, повтори. Иногда полезные действия требуют закрепления.
Я нажала «заблокировать».
В этот раз без намерения вернуть.
– Лера пишет, – сказала я.
– Не открывай.
Я открыла.
«Сонь, я не хочу обидеть, но сейчас всё выглядит так, будто вы оба давно жили своей жизнью. Может, не стоит делать из Никиты единственного виноватого?»
Я почувствовала, как внутри поднимается знакомая ярость.
Набрала:
«Я не встречалась с Марком».
Лера ответила:
«Я не говорю, что встречалась. Но эмоционально ты могла уже переключиться».
«На человека, с которым спорила о сценарии?»
«Иногда всё начинается именно так».
«Ты серьёзно?»
«Просто пытаюсь посмотреть объективно».
Объективно.
Все почему-то любили это слово.
Оно позволяло сказать любую жестокость и остаться хорошим человеком.
– Что ответить? – спросила я.
Яна застёгивала часы.
– Ничего.
– Если молчать, она решит, что права.
– Она уже решила.
– Тогда написать, что мы не расставались.
– Ты это писала.
– Ещё раз.
– Соня.
– Что?
– Ты не обязана отвечать каждому человеку отдельно.
– Но они задают вопросы.
– Нет. Они выносят приговор и маскируют его вопросительным знаком.
Я посмотрела на сообщение Леры.
«Может, не стоит делать из Никиты единственного виноватого?»
Она уже знала ответ.
Ей требовалось только, чтобы я начала оправдываться.
Я закрыла чат.
Через минуту открыла снова.
– Мне нужна фраза, – сказала я.
– Какая?
– Которую можно отправлять всем.
– «Отстаньте».
– Серьёзно.
– Я серьёзно.
– Нормальная фраза.
Яна взяла мой телефон.
Открыла заметки.
Написала:
«Мы с Никитой не расставались до того вечера. Остальное я не собираюсь обсуждать публично».
Показала мне.
– И всё?
– И всё.
– А если спросят про Марка?
– Остальное не обсуждаешь.
– Про фотографию?
– Остальное.
– Про видео?
– Соня, слово «остальное» включает довольно много.
– Они решат, что мне нечего ответить.
– Зато у тебя появится время на что-нибудь кроме ответа.
Она сохранила фразу.
– Копируешь и отправляешь. Без дополнений.
– Как робот?
– Как человек, у которого есть границы.
Я забрала телефон.
– А если пишет кто-то важный?
– Тогда решишь отдельно.
– Кто, например?
– Руководство. Родители. Полиция.
– Очень обнадёживает.
– Ты просила примеры.
Я снова посмотрела на паблик.
Под постом появился новый комментарий.
От Никиты.
Короткий.
«Прошу не делать выводов по рабочим фотографиям и не травить Соню. У нас обоих началась новая жизнь».
Я перечитала.
Новая жизнь.
У обоих.
Он снова защищал меня.
От слухов, которые подтверждал одним предложением.
У нас обоих.
Он поставил Марка рядом с Катей.
Сделал наши действия симметричными.
Каждый нашёл нового человека.
Каждый пошёл дальше.
Значит, измены не было.
Было несовпадение дат.
Я уже начала писать длинный ответ, когда увидела взгляд Яны.
Скопировала заготовленную фразу.
«Мы с Никитой не расставались до того вечера. Остальное я не собираюсь обсуждать публично».
Отправила.
Комментарии появились почти сразу.
«Она всё ещё настаивает».
«Господи, разберитесь лично».
«А с Марком что?»
«Правильно делает, что не обсуждает».
«Никита выглядит спокойнее».
«Она опять обвиняет».
Я закрыла паблик.
На этот раз действительно.
– Всё, – сказала Яна.
– Они не поняли.
– Поняли.
– Тогда почему спрашивают?
– Потому что ответ им не понравился.
Я встала.
– Идём.
– Куда?
– В университет.
– Ты уверена?
– Нет.
– Можно пропустить.
– Тогда напишут, что я спряталась.
– А если пойдёшь – что пришла демонстративно.
Я посмотрела на неё.
– Получается, любое действие будет против меня.
– Наконец-то.
– Что «наконец-то»?
– Ты поняла. Значит, можно делать то, что нужно тебе.
Я взяла сумку.
– Мне нужно на занятия.
– Тогда идём.
У входа в институт стояли двое парней.
Когда мы проходили, один произнёс:
– Вот она.
Не особенно тихо.
Я остановилась.
Яна взяла меня за локоть.
– Не надо.
– Почему?
– Потому что через пять минут опоздаем.
– Я хочу спросить, что именно он хотел увидеть.
– Тебя. Увидел. Пойдём.
Парни отвернулись.
В холле несколько человек смотрели на телефоны, потом на меня.
Кто-то улыбнулся.
Кто-то сделал вид, что не заметил.
На лестнице нас догнала Настя.
– Сонь, я написала под постом, что это съёмка.
– Видела.
Она действительно написала:
«Я была на части работы медиаклуба. Фотографии вырваны из контекста».
Под её комментарием уже спорили.
«А ты всё время была?»
«Может, она прикрывает подругу».
«Марк всё равно смотрит не как режиссёр».
– Спасибо, – сказала я.
Настя пожала плечами.
– Это правда.
– Теперь тебя тоже обсуждают.
– Переживу.
Я посмотрела на неё внимательнее.
– Почему сейчас?
Она поняла вопрос.
Почему не тогда, когда я просила подтвердить отношения с Никитой?
– Потому что сейчас я видела сама, – ответила Настя. – И поняла, что молчание тоже выглядит как согласие.
Яна едва заметно кивнула.
Мне хотелось напомнить, что раньше Настя тоже видела.
Никиту, целующего меня после предполагаемого расставания.
Но она хотя бы сделала шаг.
Я не стала требовать второй.
– Спасибо, – повторила я.
На первой паре преподаватель несколько раз смотрел в мою сторону.
Не знаю, видел ли пост.
Наверное, видел.
Теперь новости студентов распространялись быстрее учебных материалов.
После занятия ко мне подошла девушка с четвёртого курса.
Я знала её только в лицо.
– Соня?
– Да.
– Я Алина, из студсовета.
Внутри всё сжалось.
– Что-то случилось?
– Пока нет. Просто предупреждаю: если публикации перейдут в прямую травлю, можно подать обращение.
– А сейчас это не травля?
Алина поморщилась.
– Сейчас формально обсуждают публичные материалы и студенческий проект.
– Они обсуждают мою личную жизнь.
– Понимаю.
– Но?
– Нужны конкретные нарушения. Угрозы, оскорбления, публикация персональных данных, систематическое преследование.
– Видео из общежития?
– Оно опубликовано?
– Пока нет.
– Если появится, сразу сохраняй ссылку и обращайся.
Слово «пока» не понравилось.
– Почему ты говоришь про видео?
Алина замялась.
– Слышала, что запись существует.
– От кого?
– Это уже обсуждают.
– Где?
– В нескольких чатах.
Я почувствовала тошноту.
Запись ещё не опубликовали.
Но люди ждали.
Как следующую серию.
– Спасибо, – сказала я.
– И ещё. Лучше не отвечай на каждый комментарий.
– Все сегодня дают один совет.
– Значит, возможно, он разумный.
Она ушла.
Я достала телефон.
Открыла заметку.
«Мы с Никитой не расставались до того вечера. Остальное я не собираюсь обсуждать публично».
Прочитала несколько раз.
Фраза не защищала.
Не доказывала.
Но останавливала.
Хотя бы меня.
Никита и Катя появились после обеда.
Вместе.
Опять держались за руки.
После его комментария о новой жизни это выглядело уже не демонстрацией, а официальным подтверждением.
Катя шла напряжённо.
Никита – спокойно.
Гоша и Лера находились рядом.
Почти как сопровождение.
Я увидела их в коридоре возле аудитории, где должна была проходить общая лекция.
Раньше мы с Никитой садились рядом.
Теперь он выбрал место через два ряда от меня.
Катя села справа.
Гоша слева.
Никита снял куртку, достал тетрадь и только потом посмотрел в мою сторону.
Не случайно.
Проверял.
Я сидела с Яной.
Перед нами Настя.
Марк находился в другом конце аудитории со старшекурсниками медиапроизводства. Лекция была общей для нескольких программ.
Я заметила его позже.
Он смотрел в ноутбук.
Не на меня.
Никита, наоборот, постоянно поворачивался.
Когда Марк подошёл перед началом и положил на мой стол распечатанные правки, Никита замолчал на середине разговора.
– Третью сцену нужно сократить, – сказал Марк.
– Почему?
– Повторяет первую.
– Не повторяет.
– Герои снова говорят, что боятся перемен.
– В первой они боятся за себя. В третьей – за другого.
– Зритель не заметит разницу.
– Тогда зритель невнимательный.
– Нельзя писать только для идеального зрителя.
Я раскрыла страницы.
Марк наклонился, указал на абзац.
– Вот здесь всё уже сказано.
– Нет.
– Да.
– Ты опять убираешь важное.
– Я убираю повтор.
Никита смотрел.
Катя тоже.
Я вдруг осознала, насколько близко стоит Марк.
Не касался.
Но наклонился над моим плечом.
На фотографии это снова выглядело бы как близость.
Я отодвинулась.
Марк сразу выпрямился.
– Что?
– Ничего.
– Ты не согласна?
– Отправь комментарии в документ.
– Мы через час репетируем.
– Тогда обсудим в студии.
Марк посмотрел на Никиту.
Понял.
– Хорошо.
Он забрал страницы.
Никита усмехнулся.
Едва заметно.
Будто получил подтверждение.
Я почувствовала злость.
На него.
На себя.
На то, что позволила его взгляду управлять расстоянием между мной и другим человеком.
– Стой, – сказала я Марку.
Он обернулся.
– Оставь.
– Что?
– Страницы.
Марк вернул.
– Третью сцену не сокращаем, пока не докажешь.
– На репетиции.
– Хорошо.
Он ушёл.
Я специально не посмотрела на Никиту.
Но чувствовала.
Он продолжал следить.
Во время лекции преподаватель говорил о кризисных коммуникациях.
– В ситуации репутационного конфликта, – объяснял он, – молчание может восприниматься как признание, а чрезмерные оправдания – как признак вины. Главная задача – сформулировать короткую позицию и последовательно её придерживаться.
Яна толкнула меня локтем.
Я показала ей заметку.
Она кивнула.
Преподаватель продолжал:
– Нельзя отвечать на каждое новое обвинение отдельно. Иначе оппонент получает возможность бесконечно менять тему.
Я почувствовала, что вся аудитория смотрит на меня.
Наверное, не вся.
Но несколько человек точно.
Никита тоже.
Я записала:
«Не отвечать на каждое обвинение».
Подчеркнула.
Потом ещё раз.
После лекции Лера догнала меня возле выхода.
– Сонь.
Я остановилась.
Яна осталась рядом.
– Что?
– Никита не писал пост.
– Какой?
– Про тебя и Марка.
– Я не говорила, что писал.
– Но люди думают.
– Пусть.
Лера удивилась.
Наверное, ждала спора.
– Он вообще просил удалить, – продолжила она.
– Очень благородно.
– Вот опять.
– Что?
– Ты всё воспринимаешь как атаку.
Я достала телефон.
Открыла заметку.
Показала ей.
– Мы с Никитой не расставались до того вечера. Остальное я не собираюсь обсуждать публично.
Лера прочитала.
– Я не спрашивала про расставание.
– Тогда нам не о чем говорить.
– Я хотела сказать, что Никита не пытается тебя очернить.
– Хорошо.
– Он переживает.
– Хорошо.
– И ему неприятно видеть вас с Марком.
– Хорошо.
– Ты специально отвечаешь одним словом?
– Да.
– Почему?
– Потому что остальное не собираюсь обсуждать.
Я пошла дальше.
Лера не последовала.
Яна догнала через несколько шагов.
– Неплохо.
– Меня трясёт.
– Не видно.
– Это хорошо?
– Очень.
Мы спустились к медиаклубу.
Арсений уже расставлял технику.
– Звёзды пришли, – сказал он.
Я остановилась.
– Что?
– Плохая шутка.
– Очень.
– Извини.
Он сразу посерьёзнел.
– Я попросил удалить публикацию.
– Знаю.
– Администратор сказал, что фотографии сделаны в общественном месте и не нарушают правил.
– Конечно.
– Но убрал самые мерзкие комментарии.
– Какие?
– Лучше не знать.
– Арсений.
– Нет. Правда.
Я вспомнила слова Яны.
Не отвечать.
Не искать.
– Хорошо.
Арсений явно удивился.
– Хорошо?
– Да.
– Ты не хочешь список?
– Нет.
– Ты точно Соня?
– Не начинай.
Марк сидел возле монитора.
– Репетируем третью сцену, – сказал он.
Никаких вопросов о посте.
Никакого сочувствия.
Раньше это показалось бы холодностью.
Теперь – облегчением.
– Ты хотел сократить, – напомнила я.
– Хочу.
– Доказывай.
Мы начали спорить.
Сцена происходила вечером после первой студенческой вечеринки.
Героиня ждала героя возле общежития. Он опаздывал. Потом рассказывал о новых друзьях, а она пыталась скрыть ревность.
В первоначальной версии конфликт заканчивался примирением и поцелуем.
Теперь поцелуй был удалён.
Остался разговор.
– Она трижды спрашивает, где он был, – сказал Марк.
– Потому что он трижды не отвечает.
– Он отвечает. Просто не так, как ей нужно.
– Именно.
– Это уже видно после второго раза.
– Третий показывает, что он начинает злиться.
– Можно показать паузой.
– Ты всё хочешь показать паузами.
– Кино визуально.
– Тогда вообще уберём текст.
– Иногда это полезно.
– Здесь нет.
Марк дал мне карандаш.
– Прочитай вслух.
Я прочитала сцену.
На третьем вопросе действительно почувствовала повтор.
Зачеркнула одну реплику.
– Доволен?
– Да.
– Не улыбайся.
– Я не улыбаюсь.
Арсений с другого конца комнаты сказал:
– Внутренне.
Мы с Марком одновременно посмотрели на него.
– Извините, – произнёс он. – Плохой выбор слова.
Я не смогла удержаться и рассмеялась.
Марк тоже усмехнулся.
На несколько секунд стало легко.
Потом я вспомнила, что за стеклом могут снимать.
Оглянулась.
Никого.
– Что? – спросил Марк.
– Ничего.
Он понял.
– Можем закрыть жалюзи.
– Тогда будет выглядеть, будто прячемся.
– Соня.
– Знаю.
Я сама подошла к окну и опустила жалюзи.
Не ради чужих мыслей.
Ради работы.
По крайней мере, сказала себе так.
Фильм менялся быстрее, чем я успевала привыкнуть.
Исчезли сцены, где герои клялись быть вместе.
Вместо них появились разговоры о разных расписаниях, новых друзьях, одиночестве посреди толпы.
Герой больше не был однозначно надёжным.
Но и не становился предателем.
Он просто хотел больше свободы, чем мог честно признать.
Героиня пыталась удержать прежние правила.
Но не выглядела виноватой.
Мы спорили о каждой сцене.
Марк боялся, что я превращаю героя в Никиту.
Я боялась, что он слишком защищает героя.
– Почему он не может просто сказать, что ему тесно? – спросила я во время работы.
– Может.
– Тогда пусть говорит.
– В первой половине фильма?
– Да.
– И конфликт закончится.
– Нет. Она может не принять.
– Тогда ответственность будет на ней.
– Частично.
– Ты хочешь показать, что виноваты оба?
– Я хочу показать, что честность не гарантирует хорошего результата.
– Но ложь гарантирует плохой.
– Это слишком прямой вывод.
– Потому что правда.
– Художественная история не обязана формулировать мораль.
– А что обязана?
– Заставить зрителя почувствовать.
– Что?
– Сложность.
Я отложила ручку.
– Иногда всё просто. Он лжёт – значит, виноват.
– В ситуации с Никитой – да.
– А в фильме?
– Фильм не должен быть протоколом.
– Почему ты всё время его отделяешь?
– Потому что иначе ты навсегда оставишь Никиту в центре своей первой работы.
Это задело.
– Он и так в центре.
– Пока.
– Ты думаешь, можно просто переписать и забыть?
– Нет.
– Тогда не говори так.
– Я говорю, что история может стать больше него.
– За три недели?
– За сколько получится.
Марк не жалел меня.
Иногда хотелось, чтобы пожалел.
Тогда можно было бы разозлиться и уйти.
Но он требовал.
Просил переписать слабые сцены.
Возвращал диалоги.
Не принимал правку только потому, что она была написана в четыре утра и стоила мне слёз.
Однажды сказал:
– Это хорошо.
Я посмотрела.
– Что именно?
– Весь эпизод.
– Без «но»?
– В конце лишняя реплика.
– Вот.
– Но эпизод хороший.
Я перечитала.
– Какая лишняя?
– «Мы всё равно справимся».
– Почему?
– Потому что они только что поняли, что не уверены.
– Это попытка себя успокоить.
– Тогда нужно показать, что не верят.
– Как?
– Ты актриса.
– Нет.
– Теперь да.
– Не напоминай.
Он улыбнулся.
– Попробуй сказать.
Я произнесла:
– Мы всё равно справимся.
– Веришь?
– Нет.
– Тогда работает.
Я снова сказала.
Тише.
Не как обещание.
Как просьбу.
Марк кивнул.
– Оставляем.
Его похвала значила больше, чем должна была.
Я замечала.
Старалась не замечать.
Когда он говорил «хорошо», внутри становилось теплее.
Не потому, что Марк нравился.
Потому что работа была моей.
Потому что он не хвалил из жалости.
Я надеялась.
Монтаж затянулся до ночи.
Мы собирали первые переснятые сцены, чтобы понять, совпадает ли новый материал по стилю.
Арсений сидел за компьютером.
Марк стоял у него за спиной.
Я – рядом.
Яна пришла после библиотеки и устроилась на диване с учебником.
– Я ничего не понимаю, – сказала она через десять минут.
– В чём? – спросил Арсений.
– Почему вы двадцать раз смотрите одну и ту же фразу.
– Мы ищем лучший дубль.
– Они одинаковые.
– Нет.
– В одном Соня моргает через две секунды, – объяснил Марк.
– В другом через три, – добавила я.
Яна посмотрела на нас.
– Вам нужна помощь.
– Именно поэтому ты здесь, – сказал Арсений.
– Я пришла забрать Соню.
– Не получится. Она автор.
– Автору завтра на пары.
– Искусство требует жертв.
– Почему всегда в виде сна?
Арсений включил очередной дубль.
На экране я спрашивала:
«Здесь слишком легко потеряться».
Марк отвечал:
«Тогда не уходи далеко».
– Этот, – сказала я.
– Предыдущий, – возразил Марк.
– Здесь пауза лучше.
– Здесь ты смотришь вниз.
– Потому что героиня боится.
– В предыдущем видно, что она боится.
– А здесь что?
– Что ей стыдно.
– Ей и стыдно.
– Почему?
– Потому что она признаётся, что зависит от него.
– Зависимость и страх разные вещи.
– Не всегда.
Арсений остановил.
– Может, соединим звук из этого, изображение из прошлого?
Марк подумал.
– Можно.
– Это обман, – сказала Яна.
Мы посмотрели на неё.
– Что?
– Она в одном дубле смотрит вниз, а голос будет из другого.
Арсений усмехнулся.
– Добро пожаловать в кино.
– То есть вы постоянно создаёте события, которых не было?
– Мы создаём сцену, – ответил Марк.
– Из отдельных кусков.
– Да.
Яна закрыла учебник.
– Неудивительно, что люди верят фотографиям.
В комнате стало тихо.
Она не хотела задеть.
Поняла слишком поздно.
– Прости, – сказала Яна.
– Ничего.
Арсений быстро включил следующий фрагмент.
Но мысль осталась.
Кино тоже меняло реальность.
Выбирало нужные секунды.
Убирало начало.
Соединяло чужой голос с другим взглядом.
Разница была только в намерении.
Мы создавали историю открыто.
Паблик создавал её из нас.
К полуночи глаза начали болеть.
Марк всё ещё спорил о переходе между сценами.
Яна зевала.
Арсений пил четвёртый кофе.
– Всё, – сказал он наконец. – Если продолжим, я вставлю в финал рекламу столовой.
– Ещё один переход, – попросил Марк.
– Нет.
– Пять минут.
– Ты говорил так сорок минут назад.
– Тогда я ошибался.
– Запишите. Он признал.
Я закрыла ноутбук.
– Яна права. Завтра пары.
– У тебя первая в десять, – сказал Марк.
– Откуда знаешь?
Он замер на секунду.
– Расписание в общем календаре проекта.
– У нас есть календарь?
– Да.
– Почему я не знаю?
– Потому что не открываешь письма клуба.
– Я открываю.
– Тогда плохо читаешь.
– Не переводи.
– Что?
– Ты знаешь моё расписание.
– И Арсения.
– Моё тоже? – спросил Арсений.
– Тебя нет на парах третий день.
– Значит, не знаешь.
Яна встала.
– Кафе.
– Что? – спросила я.
– Я голодная. Арсений выглядит так, будто тоже. Марк не уйдёт, пока не закроется студия. Значит, его нужно вывести физически.
– Я могу идти сам, – сказал Марк.
– Тогда докажи.
Мы действительно пошли.
Круглосуточное кафе находилось через два квартала.
Небольшое, с жёлтыми лампами и запотевшими окнами. Ночью там сидели таксисты, студенты и люди, которые по неизвестной причине заказывали суп в час ночи.
Мы заняли стол у стены.
Яна взяла картофель и чай.
Арсений – бургер.
Марк – кофе.
– Ты не ешь? – спросила я.
– Не хочу.
– Он всегда так, – сказал Арсений. – Потом падает и обвиняет атмосферное давление.
– Я не падал.
– С лестницы.
– Споткнулся.
– Из-за отсутствия питания.
Я заказала лапшу.
Когда принесли, поняла, что действительно голодна.
Мы ели и обсуждали не фильм.
Сначала преподавателей.
Потом общежития.
Арсений рассказывал, как на первом курсе потерял пропуск и неделю проникал в здание вместе с экскурсионными группами.
Яна не верила.
– Охрана не замечала?
– Я выглядел заинтересованным в истории университета.
– Каждый день?
– У нас богатая история.
Марк сказал:
– Его поймали на четвёртый.
– На шестой.
– На четвёртый. Два дня просто не стали выгонять.
Я засмеялась.
Громче, чем ожидала.
Посетитель за соседним столом посмотрел.
Я прикрыла рот.
– Простите.
– За что? – спросил Арсений.
– Громко.
– Здесь человек ест борщ в половине второго ночи. Его трудно потревожить.
Мы снова засмеялись.
Даже Яна.
Впервые после измены я сидела в компании, которая не была компанией Никиты.
Никто не знал его со школы.
Никто не рассказывал, что он на самом деле чувствовал.
Никто не пытался примирить.
Мы были просто четырьмя уставшими людьми после монтажа.
Это ощущение оказалось непривычным.
Я всегда входила в компании вместе с Никитой.
Даже если знакомилась первой, позже приводила его.
Он быстро становился центром.
Шутил.
Запоминал имена.
Поддерживал разговор.
Я оставалась рядом.
Здесь его не было.
И место не пустовало.
Арсений спорил с Яной о том, можно ли считать кофе едой.
Марк отвечал на сообщения команды.
Я ела лапшу и никого не ждала.
– Ты улыбалась на съёмке, потому что думала о Никите? – неожиданно спросил Марк.
Арсений перестал жевать.
Яна подняла глаза.
– Что?
– Сегодня. На третьем дубле.
– Сейчас обязательно?
– Нет.
– Тогда зачем спросил?
Марк убрал телефон.
– Потому что нужно понять для следующей сцены.
– Это рабочий вопрос?
– Да.
– Звучит не так.
Арсений отложил бургер.
– Я могу снова уйти за водой.
– Сиди, – сказала я.
Марк ждал.
– Не знаю, – ответила я.
– В смысле?
– Я не думаю о нём каждую секунду.
– Но тогда думала?
– Возможно.
– Хотела, чтобы увидел?
Прямой вопрос.
Я почувствовала раздражение.
– Почему тебя это волнует?
– Потому что если ты играешь для Никиты, камера это видит.
– Камера видит мысли?
– Иногда.
– Очень удобно для режиссёра.
Яна вмешалась:
– Мы запретили слово.
Я посмотрела на неё.
Она невозмутимо пила чай.
– Я не играла для него, – сказала я.
Марк кивнул.
– Хорошо.
– Ты не веришь?
– Не знаю.
– Тогда зачем спрашивал?
– Чтобы ты сама подумала.
– Ты опять анализируешь меня.
– Сцену.
– В кафе, в половине второго?
– Мы только что монтировали.
– И?
Марк провёл пальцем по краю чашки.
– Ты слишком часто смотришь за камеру после дубля.
– На Арсения.
– Нет.
Я замерла.
– На кого?
– Проверяешь, нет ли Никиты.
Арсений тихо произнёс:
– Я этого не замечал.
– Потому что смотришь в монитор, – ответил Марк.
Я хотела возразить.
Не смогла.
Несколько раз действительно оглядывалась.
Особенно возле университета.
Особенно после публикации.
– Это не значит, что я снимаюсь для него.
– Не значит.
– Тогда что?
– Что он всё ещё присутствует.
– Он и будет.
– Возможно.
– Перестань.
– Что?
– Говорить так, будто я могу решить и убрать.
– Не можешь.
– Тогда зачем спрашиваешь?
– Чтобы фильм не стал разговором с человеком, которого нет в кадре.
Я сжала вилку.
– Может, он и есть такой разговор.
– Тогда нужно признать.
– В фильме?
– Хотя бы себе.
Яна посмотрела на Марка.
– Ты всегда разговариваешь как учебник по режиссуре?
– Только после полуночи.
Арсений снова взял бургер.
– Сейчас он ещё нормальный.
Я отодвинула тарелку.
– Хорошо. Иногда я думаю, увидит ли Никита.
Марк молчал.
– Доволен?
– Нет.
– Почему?
– Я не пытался поймать тебя на признании.
– Похоже.
– Я пытаюсь понять, когда ты говоришь от имени героини, а когда ему.
– Какая разница?
– Огромная.
– Для тебя.
– Для фильма.
Я устала спорить.
– А ты? – спросила я.
– Что я?
– Когда говоришь свои реплики, кому?
Марк посмотрел.
– Партнёру в сцене.
– Очень профессионально.
– Ты спросила.
– Никогда никого не представляешь?
– Нет.
– Не врёшь?
– Возможно, вру.
– Вот.
– Но я не режиссирую себя во время дубля. Поэтому Арсений следит.
Арсений поднял руку.
– И страдаю.
Яна допила чай.
– Вы оба слишком много думаете.
– Ты учишься на аналитика, – напомнила я.
– Поэтому знаю цену.
Мы замолчали.
Кафе постепенно пустело.
За окном прошёл автобус.
Марк смотрел в чашку.
Я вспомнила его признание после съёмки.
О девушке, которую он когда-то защитил.
Он рассказал мало.
Только основу.
Сейчас можно было спросить.
– Что случилось с той девушкой? – произнесла я.
Марк поднял голову.
– Какой?
– Из-за которой ты решил не вмешиваться.
Арсений посмотрел на него.
Значит, знал историю.
Яна – нет.
– Не обязательно сейчас, – добавила я.
– Ничего страшного.
Марк откинулся на спинку стула.
– Её звали Лиза.
Он говорил без желания произвести впечатление.
Сухо.
Как будто пересказывал факты, давно разложенные по местам.
– Мы учились вместе. Она встречалась с парнем с четвёртого курса. Сначала всё выглядело нормально. Потом он начал читать её сообщения, запрещал общаться, выкладывал в закрытый чат фотографии, которые она ему присылала.
– Какие фотографии? – спросила Яна.
– Личные. Не откровенные. Но такие, которые она не хотела показывать всем.
Я сразу подумала о фотографиях из нашей съёмки.
О другом масштабе, но том же механизме.
– Лиза рассказала Марку, – продолжил Арсений. – Попросила помочь.
Марк посмотрел на него.
– Я сам могу.
– Молчу.
– Она показала переписку, – сказал Марк. – Просила поговорить с руководителем студии, потому что боялась. Я поговорил. Потом написал в общий чат, чтобы люди перестали пересылать фотографии.
– И? – спросила я.
– Парня отстранили от проекта. Началась проверка. Лиза испугалась.
– Чего?
– Что все узнают. Что родители увидят. Что он окончательно уйдёт.
– Она вернулась к нему? – догадалась Яна.
Марк кивнул.
– Сказала, что мы неправильно поняли. Что фотографии отправила сама. Что он ничего не запрещал. Что я вынес их конфликт публично без разрешения.
– Но она просила, – сказала я.
– Наедине.
– Были сообщения?
– Были.
– Ты показал?
– Нет.
– Почему?
– Потому что тогда пришлось бы доказать, что она врёт, опубликовав то, что обещал не публиковать.
Я поняла.
Та же ловушка.
Чтобы доказать правду, нужно раскрыть чужую личную жизнь.
Марк не стал.
– Что случилось с ним? – спросила Яна.
– Ничего. Вернули в проект.
– А с тобой?
– Некоторое время считали человеком, который полез в чужие отношения и устроил травлю.
– Ты помог, а виноватым сделали тебя, – сказала я.
– Да.
– Поэтому решил больше не вмешиваться.
– Решил, что если человек прямо не просит, лучше не лезть.
– Я не могла попросить. Я не знала.
– Знаю.
– Теперь знаешь.
– Тогда тоже должен был понимать.
Он не спорил.
– Твой страх понятен, – сказала я. – Но он не отменяет того, что ты промолчал.
– Не отменяет.
– Ты видел, как Никита выходит от Кати.
– Да.
– Потом видел нас вместе.
– Да.
– И выбрал правило, которое защищало тебя.
– Да.
Ответ был слишком спокойным.
Но я заметила, как он сжал чашку.
– Я бы, наверное, тоже боялась, – сказала Яна.
Я посмотрела на неё.
– Что?
– Вмешиваться второй раз.
– Значит, он прав?
– Я не сказала.
Марк произнёс:
– Я был неправ.
– Но причина была, – сказала Яна.
– Причина не равна оправданию, – ответил он.
Я посмотрела.
Он повторил то, что несколько минут назад сказала я.
Без защиты.
Без попытки использовать прошлую боль как разрешение.
– Хорошо, – сказала я.
– Что?
– Ничего.
Арсений зевнул.
– Это самый эмоционально здоровый разговор, который я слышал в два ночи.
– Ты всё испортил, – сказала Яна.
– Моя функция.
Когда мы вышли из кафе, шёл мелкий снег.
Первый.
Он таял на асфальте.
Яна подняла лицо.
– Красиво.
– Это мокрый снег, – сказал Арсений.
– Не мешай.
Мы шли вчетвером до перекрёстка.
Там Арсений и Марк свернули к метро.
Яна взяла меня под руку.
– Новая компания, – сказала она.
– Что?
