Текст книги "Измена на Первом Курсе (СИ)"
Автор книги: Мира Лаверн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 20 страниц)
Никто больше не вышел.
Мы работали на свой риск.
Комиссия могла не допустить.
Фестиваль мог пройти без нас.
Никита мог подать новые требования.
Я всё равно пришла на съёмку.
Первая сцена после возобновления проходила в пустой аудитории.
Герои сидели на разных концах последнего ряда.
Раньше сцена заканчивалась тем, что он пересаживался ближе.
Теперь оставался на месте.
Они разговаривали через расстояние.
Не могли сократить его, потому что проблема была не в стульях.
Марк сыграл сдержанно.
Я несколько раз сбивалась.
Не из-за него.
Текст был новым.
– Ещё раз, – сказал Арсений.
Он теперь руководил площадкой, пока Марк находился в кадре.
– Соня, последняя фраза слишком быстро.
– Потому что героиня хочет закончить разговор.
– Но зритель должен услышать.
– Услышит.
– Не услышит.
Марк не вмешивался.
По правилам он был актёром во время дубля.
Арсений командовал.
Это помогало.
– Ещё раз, – согласилась я.
Мы сняли.
Потом вторую сцену.
Третью.
На четвёртой Марк забыл реплику.
Я рассмеялась.
– Режиссёр велик.
– Не начинай, – сказал он.
Мы оба замолчали.
Фраза принадлежала Никите.
Раньше она могла разрушить настроение.
Теперь Арсений закатил глаза:
– Запрещаю использовать это выражение на площадке.
– Поддерживаю, – сказала я.
Марк кивнул.
– Согласен.
Мы пересняли.
Во время перерыва Марк подошёл с листами.
– Здесь проблема.
– Какая?
– Героиня говорит, что остаётся в городе ради учёбы.
– И?
– В финале получается, что её выбор только рациональный.
– А должен быть романтический?
– Нет. Личный.
– Учёба – личное.
– Это внешняя причина.
– Что предлагаешь?
– Она остаётся, потому что хочет.
– Хотеть что?
– Сам город. Новую жизнь. Себя здесь.
– Слишком размыто.
– Покажи через действие.
– Как?
– Ты сценарист.
– Опять.
– Мы договорились спорить о работе.
– И спорим.
– Тогда не жди готового ответа.
Он говорил требовательно.
Как раньше.
Не осторожно.
Не боялся, что я уйду из-за критики.
Это было правильно.
И всё равно я замечала, как Марк следит за словами.
Перед каждой фразой будто проверяет: не переходит ли границу.
– Она покупает билет, – сказала я.
– Домой?
– Да.
– И?
– Не использует.
– Слишком дорого для студенческого фильма.
– Электронный.
– Можно показать экран.
– Узнаваемо из моей жизни.
– Ты покупала?
– Почти.
Он посмотрел.
Личный вопрос.
Мы оба поняли.
Марк сразу сказал:
– Не отвечай. Неважно.
– Почти купила.
– Соня.
– Я сама сказала.
– Хорошо.
– Она открывает билет. Потом закрывает.
– Слабо.
– Тогда удаляет бронь.
– Лучше.
– Но это снова символ.
– Символы не запрещены. Плохие запрещены.
Я записала.
– И она идёт на занятие.
– В финале?
– Перед финалом.
– Работает.
Марк кивнул.
– Хорошее решение.
Я ждала привычного желания сказать «не хвали».
Не сказала.
– Спасибо.
Он тоже замер.
Первое нормальное «спасибо» после конфликта.
Между нами ничего не изменилось.
Но воздух стал чуть легче.
– Я отправлю правку, – сказала я.
– Хорошо.
Он отошёл.
Личные отношения не обсуждали.
Только фильм.
Это оказалось сложнее, чем я думала.
Иногда хотелось спросить, спит ли он.
Ест ли.
Злится ли на меня.
Считает ли правила чрезмерными.
Сожалеет ли не только о молчании, но и о сцене на лестнице.
Я не спрашивала.
Марк тоже.
Если наши руки случайно касались при передаче листов, он сразу отступал.
Не демонстративно.
Просто соблюдал.
Я сама установила границу.
И сама замечала каждое её соблюдение.
Финальную сцену снимали ранним утром.
Набережная была почти пустой.
Серое небо.
Тонкий снег на камне.
Вода тёмная.
Город выглядел так, будто ещё не решил, просыпаться ли.
Мы приехали в шесть.
Арсений ругался на свет.
Звукорежиссёр Лида – на ветер.
Яна пришла с термосом и заявила, что кто-то должен следить, чтобы мы не умерли ради фестиваля, который ещё даже не согласился нас принять.
Марк стоял у парапета.
В пальто героя.
Не Никиты.
Другого человека.
Я смотрела и впервые действительно видела персонажа.
Не замену.
Не угрозу.
Не человека, с которым меня обсуждают в паблике.
Герой хотел уехать.
Не потому, что изменил.
Не потому, что встретил другую.
Просто новая жизнь оказалась не его.
Он боялся признать.
Она боялась отпустить.
Оба держались за общее прошлое, потому что не знали, кем будут отдельно.
– Репетируем без камеры, – сказал Арсений.
Мы встали.
Марк произнёс:
– Мы же приехали сюда вместе.
– Да.
– Значит, должны хотя бы попробовать вернуться к тому, как было.
– Не должны.
– Ты просто сдаёшься?
Я посмотрела на него.
– Нет. Я перестаю считать наше общее начало обязательством прожить один финал.
– Слишком литературно, – напомнил Марк.
Я вздохнула.
– Мы приехали вместе. Это не значит, что обязаны уйти вместе.
Пауза.
Он смотрел так, будто хотел сказать больше.
По сценарию молчал.
Потом:
– Ты останешься?
– Да.
– Из-за учёбы?
– Из-за себя.
Этой реплики раньше не было.
Я добавила ночью.
Марк не спорил.
Герой кивал.
Уходил.
Я смотрела вслед.
Один раз.
Потом брала рюкзак.
И шла в противоположную сторону.
– Хорошо, – сказал Арсений. – Теперь с камерой.
Первый дубль испортил велосипедист.
Во втором я слишком быстро отвернулась.
В третьем Марк произнёс реплику без паузы.
В четвёртом ветер заглушил звук.
В пятом всё получилось.
Почти.
Арсений просмотрел.
– Соня, когда он уходит, ты улыбаешься.
– Нет.
– Немного.
– Героиня может.
– Почему?
Я посмотрела на запись.
Улыбка действительно была.
Не радостная.
Слабая.
Почти незаметная.
– Потому что ей больно, – сказала я. – Но она уже знает, что переживёт.
Марк стоял рядом.
Не комментировал.
Арсений посмотрел ещё раз.
– Оставляем?
– Да, – ответила я.
Марк спросил:
– Уверена?
– Да.
– Тогда ещё один страховочный.
– Зачем?
– Потому что режиссёр параноик.
– Ты сейчас актёр.
– Уже вышел из кадра.
Мы сняли шестой.
В нём улыбки не было.
Технически он оказался чище.
Лида сказала, звук лучше.
Арсений предпочитал шестой.
Марк – пятый.
– Почему? – спросила я.
– В пятом есть жизнь.
– Очень конкретно.
– В шестом ты играешь правильный финал.
– А в пятом?
– Не успела сыграть.
Я посмотрела.
Он снова анализировал меня.
Но говорил о сцене.
В рамках правил.
– Оставим оба до монтажа, – решила я.
– Хорошо.
Солнце начало подниматься.
Не появилось из-за облаков.
Просто стало светлее.
Команда собирала технику.
Я стояла возле парапета.
В том месте, где должна была закончиться старая история.
Раньше герой приходил.
Обнимал.
Обещал.
Теперь уходил.
А героиня оставалась не ради него.
Фильм ещё не вернули в конкурс.
Комиссия могла запретить.
Но финал был снят.
Мой финал.
Марк подошёл.
Остановился в нескольких шагах.
– Хороший дубль.
– Какой?
– Пятый.
– Арсений выберет шестой.
– Ты утверждаешь смысл.
– Значит, пятый.
– Не обязательно.
– Ты только что агитировал.
– Я сказал мнение.
– И оно совпадает с моим.
Марк кивнул.
– Тогда пятый.
Мы стояли молча.
Я хотела сказать, что он хорошо сыграл.
Не как Никита.
Не как режиссёр, случайно оказавшийся перед камерой.
По-настоящему.
Но это могло прозвучать лично.
– Реплика перед уходом получилась, – сказала я.
– Спасибо.
– Не привыкай.
Он почти улыбнулся.
– Не буду.
Арсений позвал:
– Если вы закончили профессионально молчать, несите стойки.
Мы оба пошли.
Каждый взял по стойке.
Не одну на двоих.
Отдельно.
В общежитие я вернулась около девяти.
Яна пришла раньше, потому что у неё начиналась пара.
Когда вошла, она стояла возле окна в куртке.
Телефон в руке.
Не собиралась уходить.
– Ты чего?
Я поставила сумку.
Яна повернулась.
Лицо было таким, что я сразу перестала улыбаться.
– Что случилось?
Она молча протянула телефон.
На экране был университетский паблик.
Новая публикация.
Заголовок:
«Полная история той самой ночи в общежитии».
Ниже – видео.
Я узнала первые секунды.
Коридор седьмого этажа.
Дверь Кати.
Мой голос.
Запись начиналась не с того, как Никита вышел босиком.
Не с Кати в его футболке.
Не с зубной щётки.
Не с признания, что он оставался у неё ночевать.
Видео начиналось с моего крика:
– Ты ничего не объяснил! Ты просто решил, что можешь встречаться с двумя девушками, пока тебе удобно!
Потом спокойный голос Никиты:
– Я с тобой уже не встречался.
Я:
– Я об этом не знала!
Он:
– Потому что ты не принимала!
Следующий фрагмент был обрезан.
Сразу дверь.
Я хватаюсь за ручку.
Катя кричит:
– Уйди!
Никита:
– Соня, прекрати!
Я вырываюсь из рук Яны.
В кадре моё лицо.
Заплаканное.
Искажённое.
Под видео стояла подпись:
«Запись, которую так старательно скрывали. Похоже, парень действительно не зря боялся расставаться лично».
Глава 9 Девушка из того видео
Глава 9 Девушка из того видео
Видео длилось одну минуту сорок три секунды.
Я смотрела его почти час.
Не целиком.
По несколько секунд.
Начало.
Пауза.
Назад.
Стоп-кадр.
Моё лицо.
Снова начало.
На записи я выглядела хуже, чем запомнила.
Не потому, что плакала.
Плачущие люди иногда выглядят красиво. В фильмах у них одна слеза скользит по щеке, губы дрожат, но голос остаётся тихим и ясным.
Я плакала некрасиво.
Лицо красное.
Волосы спутаны.
Старая толстовка поверх пижамы.
Руки дрожат.
Я кричу так громко, что звук телефона захлёбывается.
На заднем плане Катя.
Бледная.
Испуганная.
Она стоит возле собственной двери, прижимая руки к груди.
Никита – между нами.
Спокойный.
Уставший.
Почти заботливый.
– Соня, прекрати, – говорит он на записи.
Я пытаюсь пройти.
Яна удерживает меня за плечи.
– Отпусти!
В этот момент изображение дёргается.
Человек с телефоном отступает.
Кажется, будто я бросаюсь прямо на камеру.
Следующий фрагмент начинается уже после склейки.
Никита говорит:
– Я уже всё объяснил.
Я отвечаю:
– Ты ничего не объяснил!
Потом дверь.
Моя рука на ручке.
Голос Кати:
– Уйди из моей комнаты!
Никита:
– Вот поэтому я и боялся расстаться с тобой нормально.
На этом видео заканчивалось.
Не было первых минут.
Того, как он вышел босиком.
Как Катя открыла дверь в его футболке.
Как я увидела толстовку на кровати.
Не было двух кружек.
Зарядки с синей изолентой.
Зубной щётки.
Продуктов, которые я купила Никите.
Не было его признания, что он оставался у Кати ночевать.
Не было слов:
«Я собирался поговорить после фестиваля».
Не было вопроса:
«Ты знала, что я считаю его своим парнем?»
И Катиного:
«Да».
Из всей ночи выбрали только ту часть, где правда уже произошла, а моя реакция ещё продолжалась.
Причину вырезали.
Оставили последствия.
– Хватит, – сказала Яна.
Она забрала телефон.
Я не сопротивлялась.
– Я должна посмотреть.
– Ты посмотрела.
– Там могут быть детали.
– Какие?
– Кто снимал. Откуда склейки. Может, слышно…
– Соня.
Я подняла голову.
Яна стояла передо мной в куртке. Через двадцать минут у неё начиналась пара.
Телефон она держала за спиной, будто я могла броситься и вырвать.
Наверное, могла.
– Они написали, что запись скрывали, – сказала я.
– Да.
– Кто скрывал?
– Никто.
– Оксана говорила, что отправила в закрытый чат.
– Значит, оттуда взяли.
– Кто?
– Выясним.
– Уже поздно.
– Для публикации – да. Для комиссии – нет.
Я посмотрела на ноутбук.
Паблик был открыт и там.
Комментарии появлялись быстрее, чем я успевала читать.
За первые двадцать минут видео посмотрели почти три тысячи раз.
Наш институт был большим.
Но не настолько.
Значит, запись уже ушла дальше.
В другие университетские паблики.
В чаты общежитий.
В личные сообщения.
К полудню её могли увидеть люди, которые не знали ни меня, ни Никиту, ни даже название университета.
Просто девушка кричит на бывшего и его новую девушку.
Удобный сюжет.
Не нужно понимать.
Можно выбрать сторону за десять секунд.
– Дай телефон, – попросила я.
– Нет.
– Там могут писать мои одногруппники.
– Напишут ещё.
– Мне нужно отвечать.
– Что?
– Что видео обрезано.
– Это уже пишут.
Я замерла.
– Кто?
Яна разблокировала экран, но не отдала.
Показала комментарии.
Настя:
«Видео начинается не с начала конфликта. Соня застала Никиту ночью в комнате Кати, когда они официально считались парой. Её реакция тяжёлая, но подпись искажает обстоятельства».
Под ответом спорили.
«Откуда ты знаешь, что считались?»
«Она сама так говорит».
«Даже если изменил, нельзя ломиться в комнату».
«А что нужно делать? Поблагодарить?»
Другой комментарий принадлежал незнакомому парню:
«Эмоциональная реакция после обнаружения измены не доказывает, что расставание было раньше. Из видео вообще невозможно понять, что произошло до».
Кто-то ответил:
«Нормальный человек так не реагирует».
Другой:
«Нормального человека ночью с любовницей не находили».
Яна пролистнула.
Были и те, кто не защищал никого.
«Оба токсики».
«Парень мутный, но девушка тоже страшная».
«Катю жалко больше всех».
«Зачем вообще встречаться в восемнадцать, если потом весь универ смотрит разборки».
«Это всё реклама фильма».
Последний комментарий набрал много лайков.
Я почувствовала холод.
– Они думают, мы сами выложили.
– Некоторые.
– Из-за фильма.
– Да.
– Никита скажет комиссии, что это продвижение.
– Тогда покажем, что публикация не наша.
– А как докажем?
– Сначала выясним источник.
– Ты говоришь так, будто это задача.
– Это задача.
– Мою истерику посмотрели три тысячи человек.
– Знаю.
– Не говори спокойно.
– Если начну кричать, станет лучше?
Я закрыла глаза.
– Нет.
– Тогда одевайся.
– Куда?
– В университет.
Я посмотрела на неё.
– Ты серьёзно?
– Да.
– После этого?
– Именно.
– Я не пойду.
– Хорошо.
Яна сказала слишком быстро.
– Ты согласна?
– Ты имеешь право не идти.
– Но?
– Нет «но».
Она положила телефон в карман.
– Я напишу преподавателю, что ты плохо себя чувствуешь. Останусь до первой пары, потом вернусь.
– Не надо возвращаться.
– Надо.
– У тебя занятия.
– Одну пропущу.
– Я не ребёнок.
– Тогда не заставляй меня обращаться с тобой как с ребёнком.
– Я не заставляю!
Голос прозвучал громко.
Я сразу замолчала.
За стеной тоже стало тихо.
Катя была там.
Наверняка уже видела видео.
Может быть, плакала.
Может, злилась.
Может, Никита сейчас находился у неё.
Объяснял, что публикация поможет доказать, насколько опасной я была.
Я подошла к стене.
Положила ладонь.
– Она тоже там выглядит жертвой.
– На видео – да.
– Значит, люди поверят.
– Некоторые.
– Ты всё время говоришь «некоторые».
– Потому что не все.
– Какая разница?
– Большая.
Я обернулась.
– Для моей жизни достаточно некоторых.
Яна подошла ближе.
– Да.
Наконец без попытки успокоить.
– Это будет ходить по сети, – сказала я. – Даже если удалят.
– Да.
– Когда я устроюсь на работу, кто-нибудь может найти.
– Может.
– Родители увидят.
Яна отвела взгляд.
Слишком поздно.
– Уже? – спросила я.
Она молчала.
– Яна.
– Твоя мама звонила.
Внутри провалилось.
– Тебе?
– Да.
– Почему тебе?
– Ты не отвечала.
Я бросилась к телефону.
Три пропущенных от мамы.
Два от папы.
Сообщения.
«Соня, перезвони».
«Срочно».
«Мы увидели какое-то видео».
Последнее от папы:
«Позвони матери. Сейчас».
Я села на кровать.
– Кто им отправил?
– Не знаю.
– У нас в городе?
– Возможно, кто-то из знакомых увидел.
– За час?
– Видео уже пересылают.
Я нажала мамин номер.
Пальцы дрожали.
Она ответила сразу.
– Соня?
– Мам.
– Господи, ты где?
– В общежитии.
– Одна?
Я посмотрела на Яну.
– С Яной.
– Она рядом?
– Да.
– Дай ей трубку.
– Мам, сначала…
– Дай трубку!
Я протянула телефон.
Яна взяла.
– Здравствуйте, Елена Викторовна.
Мама говорила громко.
Я слышала отдельные слова:
«состояние»;
«одна не оставляйте»;
«билеты»;
«Никита»;
«отец уже собирается».
Яна отвечала спокойно:
– Да, я рядом.
– Нет, она не одна.
– В университет сегодня можем не идти.
– Нет, Никита сюда не заходил.
– Я понимаю.
– Да, поговорите с ней.
Она вернула телефон.
– Мам.
– Что произошло?
– Ты видела.
– Я видела кусок, где ты кричишь и пытаешься ворваться в комнату! Мне прислала Светлана Павловна. Её дочери кто-то отправил. Что там вообще происходит?
Светлана Павловна преподавала у нас литературу в школе.
Её дочь училась в Москве.
Значит, видео уже ушло за пределы Петербурга.
– Никита мне изменил, – сказала я.
Мама замолчала.
Я никогда не произносила это ей прямо.
До сих пор отвечала коротко.
«Мы расстались».
«Всё сложно».
«Потом расскажу».
Теперь слова вышли.
– С Катей, – продолжила я. – С девушкой из соседней комнаты. Несколько недель. Я нашла его ночью у неё. Видео снято после того, как он признался.
– Где он сейчас?
– Не знаю.
– А эта девушка?
– За стеной.
Мама резко вдохнула.
– Ты живёшь рядом с ней?
– Да.
– Почему ты до сих пор там?
– Куда мне идти?
– Домой.
– Мам.
– Мы купим билет. Сегодня. Папа уже смотрит поезд.
На заднем плане послышался его голос:
– Не поезд. Я поеду.
– Папа собрался ехать? – спросила я.
Мама прикрыла трубку, но всё равно было слышно:
– Сергей, прекрати. Там две тысячи километров.
– Я заберу её.
– Пап, не надо! – сказала я громче.
Он забрал телефон у мамы.
– Соня.
– Пап.
– Собирай вещи.
– Я не поеду.
– Это не обсуждается.
– Обсуждается. Я совершеннолетняя.
– Ты на видео не выглядишь человеком, который сейчас способен принимать решения.
Фраза ударила.
Не потому, что папа хотел обидеть.
Потому что именно так говорил Никита.
«Ты не способна рассуждать нормально».
– Видео обрезано, – ответила я.
– Я понимаю.
– Нет.
– Я понимаю, что он сделал. Мать уже рассказала. Собирай вещи.
– У меня зачёты.
– Сдашь потом.
– Фильм.
– Какой ещё фильм?
Я закрыла глаза.
Мама, видимо, что-то сказала ему.
– Тот самый? – спросил папа. – Из-за которого всё это началось?
– Не из-за фильма.
– Тогда тем более бросай.
– Пап.
– Он тебе изменил, видео уже по интернету, ты живёшь рядом с этой девушкой. Что ещё должно произойти?
– Я должна решить сама.
На другом конце стало тихо.
Папа говорил редко.
Но если говорил таким голосом, дома никто не спорил.
– Решай, – произнёс он. – Но не из гордости.
– Я не…
– Ты всегда делаешь вид, что справляешься. Даже когда не справляешься.
Слёзы подступили.
Я отвернулась от Яны.
– Я справляюсь.
– На видео не похоже.
– Перестань говорить про видео!
Я крикнула.
Папа замолчал.
Я сразу пожалела.
– Прости.
– Вот поэтому я хочу приехать.
– Я не хочу.
– Почему?
– Потому что если ты приедешь, всё станет ещё больше.
– Мне всё равно, что скажут.
– А мне нет.
– Сонь…
– Я не убегу домой из-за того, что кто-то выложил худшие десять минут моей жизни.
Фраза появилась сама.
Я ещё не знала, что повторю её позже.
Папа выдохнул.
– Хорошо.
Я не ожидала.
– Что?
– Сегодня не еду.
– Спасибо.
– Но билет посмотрим.
– Пап.
– Просто посмотрим.
Мама забрала телефон.
Её голос был тише.
– Сонечка, мы не хотим решать за тебя.
Папа на заднем плане что-то произнёс.
Мама добавила:
– Хотя папа хочет.
Я почти рассмеялась.
Не получилось.
– Мне страшно, – сказала она. – Ты далеко. Мы видим только это видео. Ты не отвечаешь. Никита не берёт трубку.
– Ты звонила ему?
– Конечно.
– Мам!
– Я хотела понять.
– Не звони ему больше.
– Он прислал сообщение.
– Какое?
– Что вы давно расстались, а ты очень тяжело восприняла его новые отношения.
Я закрыла глаза.
Он уже отвечал моим родителям.
Закреплял версию не только в университете.
– Это ложь.
– Я тебе верю.
Ответ был быстрым.
Без оговорок.
Я заплакала.
Молча.
– Сонечка?
– Я здесь.
– Мы верим тебе.
– Но папа сказал…
– Он испугался. Мы оба испугались.
– Я не сумасшедшая.
– Я знаю.
– Я кричала.
– Я видела.
– Пыталась открыть дверь.
– Да.
– Это было ужасно.
– Возможно.
Мама не сказала «нет».
И это помогло.
– Ты имеешь право жалеть о своей реакции, – продолжила она. – Но это не значит, что Никита не сделал того, что сделал.
Я посмотрела на Яну.
Та стояла у окна, делая вид, что не слушает.
– Я останусь, – сказала я.
– Сегодня?
– Вообще.
– Уверена?
– Нет.
– Тогда не покупай билет сейчас.
– Я уже почти покупала.
– Почему не купила?
– Не знаю.
– Хорошо.
– Что хорошего?
– Что не решила на пике боли.
Яна едва заметно улыбнулась.
Они сговорились.
Все разумные люди говорили одинаково.
– Я буду звонить каждый день, – сказала мама.
– Не каждый.
– Каждый.
– Мам.
– Хотя бы пока.
– Хорошо.
– И дай Яне мой номер.
– У неё есть.
– Откуда?
– Ты сама звонила.
Мама впервые тихо рассмеялась.
Потом снова стала серьёзной.
– Мы можем приехать на выходные.
– Не надо.
– Подумай.
– Хорошо.
– И не оставайся одна.
Я посмотрела на Яну.
– Не останусь.
После звонка я положила телефон рядом.
Сил не было.
– Твоя мама хорошая, – сказала Яна.
– Папа хочет приехать и убить Никиту.
– Тоже неплохая реакция.
– Он сказал, что на видео я не способна принимать решения.
– Он испугался.
– Все решают, что я не способна.
– Я не решаю.
– Ты забрала телефон.
– Потому что ты час смотрела одно видео.
– Это другое.
– Да.
Я легла.
– Я не пойду сегодня.
– Хорошо.
– Но завтра пойду.
– Хорошо.
– И не уеду.
Яна села на соседнюю кровать.
– Потому что хочешь остаться?
– Потому что не хочу убегать.
– Это не одно и то же.
– Знаю.
– Тогда решение можно пересмотреть.
– Нет.
– Соня.
– Я останусь хотя бы до комиссии.
– Уже конкретнее.
Я закрыла глаза.
Телефон снова завибрировал.
Сообщения приходили непрерывно.
Яна выключила звук.
– Сегодня ты не читаешь.
– А если напишет комиссия?
– Я проверю отправителей.
– Родители?
– Позвонят.
– Марк?
Она посмотрела на меня.
– Отдельно скажу.
– Я не спрашивала отдельно.
– Конечно.
К полудню видео удалили из основного университетского паблика.
Не из-за жалобы.
Администратор написал:
«Материал временно скрыт до выяснения обстоятельств и подтверждения согласия участников на публикацию».
Через двадцать минут запись появилась в другом паблике.
Потом в третьем.
Кто-то добавил музыку.
Кто-то сделал короткую нарезку, где мой крик повторялся несколько раз.
Появился мем.
Два кадра:
я возле двери;
я с Марком на съёмке.
Подпись:
«Когда бывший ушёл к другой, но кастинг уже проведён».
Ещё один:
Катя в дверях.
Текст:
«POV: соседка снова пришла за сахаром».
Яна не показывала.
Но люди присылали мне лично.
Некоторые с возмущением:
«Посмотри, какой ужас».
Некоторые якобы из поддержки:
«Я на твоей стороне, но мем смешной».
Некоторые просто:
«Это ты?»
Я использовала одну фразу.
«Мы с Никитой не расставались до того вечера. Остальное я не собираюсь обсуждать публично».
Отправила три раза.
Потом перестала отвечать совсем.
Настя написала:
«Могу прийти».
Я ответила:
«Не надо. Спасибо».
Арсений:
«Мы выясняем источник».
Марк ничего не писал.
До двух часов дня.
Потом пришло короткое сообщение:
«Мне нужно сообщить тебе информацию о видео. Это касается жалобы и комиссии. Могу написать или сказать лично. Выбираешь ты».
Я смотрела на экран.
Он соблюдал правило.
Любая неприятная информация – сразу.
Но спрашивал формат.
Не приходил без разрешения.
Не решал, что я способна выдержать.
Я ответила:
«Пиши всё».
Через несколько минут пришло длинное сообщение.
'Арсений связался с Оксаной, которая снимала запись. Она подтверждает, что не публиковала видео в открытом доступе. В ночь конфликта отправила полный файл в закрытый чат седьмого этажа. В чате было 18 человек.
Через несколько дней Гоша попросил переслать ему запись, якобы чтобы убедиться, что копии не распространяются и поговорить с Никитой. Оксана отправила.
Сегодня утром администратор паблика сообщил Арсению, что получил обрезанное видео вчера вечером от анонимного аккаунта. В переписке отправитель использовал формулировки, совпадающие с сообщениями Гоши.
Арсений сейчас пытается получить подтверждение напрямую.
Есть ещё неприятная часть.
Администратор прислал скриншот переписки. Перед публикацией отправитель написал, что Никита видел подготовленную запись и не возражает. Также предложил подпись о том, что Никита «не зря боялся расстаться лично».
Я не знаю, писал ли это сам Никита или Гоша со ссылкой на него. Пока подтверждено только содержание переписки с администратором.
Я сообщаю сейчас, потому что эта информация относится к тебе и к комиссии. Не потому, что рассчитываю на изменение твоего отношения ко мне'.
Я прочитала.
Потом ещё раз.
Последняя фраза была почти той, что предусмотрена скелетом.
Но здесь живая.
Марк не просил прощения.
Не говорил, что теперь поступает правильно.
Просто передал.
Всё.
Даже неприятную неопределённость.
Я написала:
«Скриншоты сохранили?»
«Да. Арсений получил оригиналы переписки от администратора. Сделаны копии и зафиксированы ссылки».
«Оксана готова подтвердить?»
«Пока только Арсению. Боится комиссии».
«Убедите».
Три точки.
«Просить будем. Давить – нет».
Я почувствовала раздражение.
Но он был прав.
– Что? – спросила Яна.
Я показала сообщение.
Она прочитала.
– Значит, Гоша.
– Скорее всего.
– И Никита знал.
– Возможно.
– Марк пишет осторожно.
– Потому что не подтверждено.
Яна вернула телефон.
– Теперь сразу рассказал.
– Да.
– Это хорошо?
– Это должно быть нормально.
– Но раньше не было.
– Именно.
Я написала Марку:
«Мне нужны все материалы для комиссии сегодня».
«Подготовим».
Потом:
«Я не прощаю тебя».
Долго смотрела.
Удалять не стала.
Отправила.
Ответ пришёл почти сразу:
«Я знаю».
Я разозлилась.
«Не можешь знать».
Три точки.
«Хорошо. Я не рассказываю это, чтобы ты меня простила. Ты имеешь право знать, как появилась запись».
Я перечитала.
Правильная фраза.
Но в этот раз она не казалась выученной.
Потому что за ней уже были действия.
Информация пришла до того, как я сама обнаружила.
Без выбора удобной части.
Без попытки скрыть, что Никита мог быть причастен.
Без уверенности там, где подтверждения ещё нет.
Я не простила.
Но заметила.
И это злило.
Я не хотела замечать ничего хорошего.
Проще было считать Марка человеком, который однажды выбрал молчание и навсегда таким остался.
Люди не обязаны оставаться в одной ошибке.
Даже если последствия никуда не исчезли.
– Что ответишь? – спросила Яна.
– Ничего.
– Хорошо.
– Ты опять.
– Я не оцениваю. Просто говорю.
Телефон снова завибрировал.
На этот раз университетская почта.
«Дополнение к уведомлению о рассмотрении заявки».
Я открыла.
'В связи с публичным распространением видеозаписи конфликта между участниками проекта фестивальная комиссия сообщает:
Новое отдельное разбирательство в рамках фестиваля назначаться не будет.Обстоятельства создания, передачи и публикации видеозаписи будут рассмотрены на ранее назначенном заседании 27 декабря в той мере, в какой они относятся к вопросу о возможной травле, публичном давлении и использовании личного конфликта для продвижения или ограничения фильма.Стороны вправе представить: – исходную или наиболее полную версию записи; – сведения об источнике; – переписку, связанную с публикацией; – пояснения участников.Публикация видео сама по себе не означает снятия фильма с рассмотрения'.
Я прочитала вслух.
– Значит, Никита не сможет сказать, что видео выложили мы, – сказала Яна.
– Сможет.
– Но будут доказательства.
– Если Оксана подтвердит.
– Арсений добьётся.
– Не должен давить.
– Тогда Марк добьётся?
Я посмотрела.
– Что?
– Ничего.
– Ты специально проверяешь реакцию.
– Возможно.
– Не надо.
– Хорошо.
Я закрыла письмо.
Комиссия теперь рассматривала не только фильм.
Всю историю.
Измену – косвенно.
Жалобу.
Переписку.
Видео.
Публикации.
Каждый шаг, который мы пытались оставить личным, становился документом.
Мне хотелось отозвать заявку.
Нажать кнопку.
Закончить.
Пусть Никита остаётся со своей версией.
Пусть паблик ищет новую тему.
Пусть Марк снимает другие проекты.
Но потом я посмотрела на письмо.
«Публикация видео сама по себе не означает снятия фильма».
Они не отняли у меня право.
Пока.
Отнимать его у себя я тоже не собиралась.
Никита пришёл вечером.
Не в комнату.
Написал:
«Я внизу. Нужно поговорить о видео».
Я ответила:
«Пиши».
«Не в сообщениях».
«Тогда не поговорим».
Через минуту:
«Я не публиковал».
«Ты видел до публикации?»
Долгая пауза.
«Мне показывали фрагмент».
«Кто?»
«Гоша».
«Ты не возражал».
«Я сказал, что не хочу участвовать».
«Но предложил подпись».
«Нет».
«Формулировка о том, что ты боялся расстаться лично, твоя».
«Я говорил это раньше многим».
Значит, не отрицал.
Я написала:
«Уходи».
«Соня, спустись».
«Нет».
«Я могу потребовать удалить».
Я замерла.
«Почему до сих пор не потребовал?»
«Потому что сначала хотел поговорить с тобой».
«О чём?»
«О сделке».
Он действительно написал это слово.
Не «договорённости».
Не «остановиться».
Сделка.
Я показала Яне.
– Не спускайся, – сказала она.
– Хочу услышать.
– Тогда пусть пишет.
Я набрала:
«Условия письменно».
Никита ответил не сразу.
«Ты не публикуешь фотографию».
«Дальше».
«Не используешь личную переписку на комиссии».
«Дальше».
«Снимаешь заявку фильма или подтверждаешь, что он не основан на наших отношениях».
Я рассмеялась.
– Что? – спросила Яна.
Я показала.
– Он торгуется удалением видео, которое сам помог распространить, – сказала она.
– Он отрицает, что помог.
– Видел и не остановил.
– Этого достаточно.
Я ответила:
«Ещё».
«Публично пишешь, что мы давно отдалились и оба понимали, что отношения заканчиваются».
Вот.
Не требовал, чтобы я признала расставание.
Пока.
Только отдаление.
Часть правды.
Мы действительно отдалялись.
Я могла подтвердить.
А потом эта фраза станет доказательством его версии.
«В обмен?» – спросила я.
«Я требую удалить видео из пабликов. Гоша подтверждает, что публикация была ошибкой. Мы перестаём обсуждать тебя. Катя тоже».
«Вы обсуждаете меня втроём?»
«Не цепляйся».
«Что будет с копиями?»
«Ничего не сделать».
«Тогда что ты предлагаешь?»
«Остановить распространение».
Я посмотрела на Яну.
– Он может?
– Частично.
– Если попросит Гошу.
– Да.
– И администраторам напишет.
– Возможно.
Я снова открыла чат.
«Почему я должна платить за прекращение атаки, которую вы сами начали?»
Никита:
«Я не начинал».
«Ты видел запись».
«Да».
«Знал подпись».
«Примерно».
«Не возражал».
«Я не контролирую Гошу».
«Зато пытаешься контролировать меня».
Он печатал долго.
«Я пытаюсь прекратить войну».
«Для войны нужны две стороны. Я не публиковала фотографию. Не выкладывала ваши сообщения. Не сливала видео. Я продолжаю фильм».
«Фильм и есть атака».
«Нет».
«Все понимают, о ком».
«Потому что ты сделал конфликт публичным».
«Ты снова обвиняешь».
«Я отказываюсь от сделки».
Пауза.
Потом звонок.
Я сбросила.
Снова.
Сбросила.
Сообщение:
«Если видео останется, не говори, что я не предлагал помочь».
Я почувствовала холодную ярость.
Написала:
«Ты предлагаешь не помощь. Ты предлагаешь прекратить делать мне хуже, если я отдам тебе фильм и твою версию прошлого».
Он не ответил.
Я продолжила:
«Фотографию не публиковала не ради тебя. Переписку комиссии покажу только в необходимом объёме. Фильм не сниму. Ложь о нашем общем понимании не подтвержу».
Ответ:
«Тогда сама выбрала продолжение».
Я заблокировала его.
Не на час.
Не до следующего сообщения.
Навсегда.
По крайней мере, в тот момент верила.
– Он скажет, что я отказалась удалить видео, – произнесла я.
– Он не предлагает удалить без условий.
– Для других это неважно.
– Для комиссии важно.
– Всё теперь для комиссии.
Яна села рядом.
– Соня.
– Что?
– Ты отказалась правильно.
– Нет правильных решений.
– Есть решения, после которых ты остаёшься собой.
