Текст книги "Измена на Первом Курсе (СИ)"
Автор книги: Мира Лаверн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 20 страниц)
Арсений тихо сказал:
– Сильно.
Марк посмотрел на него.
– Я молчу.
Никита захлопнул сценарий.
– Хорошо.
Он взял куртку.
– Закрывайте проект.
– Мы ещё ничего не решили, – сказал Марк.
– Без меня вы не успеете.
– Возможно.
– Удачи.
Никита направился к двери.
Катя осталась стоять.
Он обернулся.
– Ты идёшь?
Она посмотрела на меня.
Потом на экран.
На кадр, где Никита держал меня за руку.
– Да.
Катя вышла первой.
Никита задержался у двери.
– Когда успокоишься, поймёшь, что я предлагал разумный вариант.
– А ты когда-нибудь поймёшь, что разумным тебе кажется всё, где ты ничего не теряешь?
Он усмехнулся.
Но взгляд изменился.
Слова попали.
– Фестиваль через три недели, – сказал Никита. – Посмотрим, что вы сделаете без меня.
Дверь закрылась.
В комнате стало тихо.
Арсений медленно выдохнул.
– Мне кажется, я только что присутствовал при самом странном кастинге в истории.
– Не смешно, – сказала я.
– Совсем не смешно.
Он правда не улыбался.
Марк вернулся к столу.
– Ты в порядке?
– Нет.
– Понял.
– Перестаньте все спрашивать.
– Хорошо.
Я посмотрела на экран.
На себя.
На Никиту.
На историю, которую написала ещё до Петербурга.
Героиня боялась, что большой город изменит человека рядом.
В моей версии она ошибалась.
Город не был виноват.
Он ничего не делал.
Люди сами принимали решения.
Я открыла сценарий.
Пролистала первую сцену.
Вторую.
Третью.
Каждая реплика звучала ложью.
– Закрываем, – сказала я.
Марк кивнул.
– Хорошо.
Я раздражённо посмотрела на него.
– Почему ты всё время соглашаешься?
– Потому что это твой сценарий.
– А твоё мнение?
– Хочешь услышать?
– Да.
– Я думаю, закрыть сейчас проще всего.
– Проще?
– Да.
– Ты считаешь меня трусихой?
– Я сказал не это.
– Но подумал.
– Я думаю, ты имеешь право выбросить эту историю. Но через месяц можешь пожалеть, что позволила Никите решить, можешь ли ты её рассказывать.
Я замолчала.
Марк продолжил:
– Фильм можно полностью переписать.
– За двадцать четыре дня?
– Да.
– Снять заново?
– Да.
– Без Никиты?
– Обязательно без Никиты.
– С кем?
– С другим актёром.
Я рассмеялась.
– Как очередь стоит.
– Можно провести кастинг.
Арсений покачал головой.
– За сутки найдём человека, за двое введём в текст, за неделю снимем. Если он не умеет играть, застрелимся на монтаже.
– Оптимистично, – сказал Марк.
– Реалистично.
Я закрыла ноутбук.
– Никто не согласится.
– Почему?
– Потому что все знают, что произошло.
– Тем более согласятся. Студенты любят чужую драму.
– Я не хочу, чтобы меня жалели.
– Тогда не рассказывай, зачем заменили актёра.
– Весь институт знает.
– Не весь.
– Скоро весь.
Марк опёрся ладонями о стол.
– Соня, вопрос не в том, найдём ли мы человека.
– А в чём?
– Хочешь ли ты оставить фильм себе.
Я посмотрела на сценарий.
Оставить.
Не спасти команду.
Не доказать Никите.
Не выиграть фестиваль.
Оставить себе.
– Он весь про нас, – сказала я.
– Тогда перепиши.
– Во что?
– В то, что знаешь теперь.
– Это будет месть.
– Не обязательно.
– Все решат, что месть.
– Люди уже решили много лишнего.
– Я не смогу произносить эти слова.
– Не произноси.
– В сценарии половина сцен о любви.
– Убери.
– Тогда ничего не останется.
– Проверим.
Арсений встал и подошёл к доске.
– Можно оставить приезд.
– Зачем? – спросила я.
– Потому что вы действительно приехали вместе. Это факт.
Слово снова.
Факт.
– Можно оставить город, – продолжил он. – Общежитие. Первую неделю. Разные компании.
Марк добавил:
– Убрать обещание вечности.
– Это финал.
– Был.
– Что поставить вместо?
– Не знаю.
– Очень полезно.
– Ты сценарист.
Я посмотрела на него.
– А герой?
– Заменим.
– Кем?
– Найдём.
– За три недели?
– Двадцать четыре дня, – поправил Арсений.
– Спасибо.
Он развёл руками.
– Люблю точность.
Я снова открыла ноутбук.
Текст.
Первая сцена.
Герои стоят с чемоданами.
«Главное, что мы здесь вместе».
Я выделила фразу.
Нажала удалить.
Строка исчезла.
Стало страшно.
Будто я стерла не реплику, а воспоминание.
– Что вместо? – спросил Марк.
– Ничего.
– Может работать.
– Они просто стоят молча?
– Иногда люди слишком много обещают в начале.
Я посмотрела на него.
– Ты сейчас про сценарий?
– Да.
– Точно?
– Да.
Я не поверила.
Но спорить не стала.
Удалила следующую реплику.
Потом ещё одну.
Финал пока не трогала.
– Допустим, я перепишу, – сказала я. – Кто сыграет?
Марк посмотрел на Арсения.
Тот сразу поднял руки.
– Нет.
– Я не предлагал.
– Ты посмотрел.
– Потому что ты стоишь напротив.
– Я оператор. У меня лицо человека, который должен находиться за камерой.
– Согласен.
– Спасибо.
Я закрыла документ.
– Видите? Никого.
– Можно спросить в театральной студии, – сказал Арсений.
– Они репетируют спектакль.
– У первокурсников.
– Им нужны пробы, время, графики.
– Тогда среди своих.
– Кто из своих?
Арсений начал перечислять.
– Антон слишком деревянный. Гоша отпадает по моральным причинам. Дима ниже Сони.
– Это почему проблема? – спросила я.
– Не проблема. Камеру придётся переставить.
– Арсений.
– Молчу.
Марк думал.
Я смотрела на него.
Тёмная рубашка.
Рукава закатаны.
Он знал весь сценарий.
Каждую сцену.
Каждый план.
На съёмках иногда показывал Никите, куда встать и как повернуться.
Но сама мысль показалась абсурдной.
– Нет, – сказала я.
Марк поднял глаза.
– Что?
– Даже не думай.
– Я ничего не сказал.
– У тебя лицо.
Арсений усмехнулся.
– У него всегда такое лицо.
Марк не отреагировал.
– Есть вариант, – произнёс он.
Я уже знала.
И всё равно спросила:
– Какой?
Он выпрямился.
– Полностью меняем мужскую роль. Сокращаем сцены. Арсений берёт камеру и часть режиссуры на площадке.
Арсений перестал улыбаться.
– Подожди.
Марк продолжил:
– Я знаю текст, мизансцены и материал. Вводить нового человека не придётся.
– Марк, – сказал Арсений.
– Что?
– Ты не актёр.
– Снимался на втором курсе.
– В массовке.
– Было две реплики.
– Одна. Вторую вырезали.
Я смотрела на них.
– Вы серьёзно?
Арсений ответил:
– Я – нет.
Марк смотрел только на меня.
– Ты спросила, кто согласится войти в проект за несколько недель до дедлайна.
– И?
– Я.
– Ты хочешь играть Никиту?
– Нет.
– Тогда кого?
– Другого героя.
– История о нас.
– Была.
– Ты только что сказал, что видел его возле комнаты Кати и промолчал.
– Да.
– Теперь хочешь занять его место?
Марк выдержал мой взгляд.
– Не место.
– А что?
– Роль, которую ты перепишешь.
В комнате стало очень тихо.
Арсений первым отвёл глаза.
Марк сказал:
– Я возьму мужскую линию. Арсений – камеру. А ты перепишешь всё, что больше не хочешь говорить.
Глава 4 Камера вместо алиби
Глава 4 Камера вместо алиби
– Нет, – сказала я.
Марк даже не моргнул.
– Хорошо.
– И всё?
– Ты отказалась.
– Я отказалась от того, чтобы ты играл Никиту.
– Я не предлагал играть Никиту.
– Ты предложил встать на его место.
– Нет.
– А как это называется?
– Замена исполнителя.
Арсений потёр лицо ладонями.
– Я, конечно, люблю профессиональную терминологию, но сейчас она не поможет.
Марк не посмотрел на него.
– Мужскую роль можно переписать.
– А лицо оставить твоё?
– Именно так обычно и происходит с актёрами.
– Ты не актёр.
– Это уже сказал Арсений.
– И он прав.
– Возможно.
Меня раздражало его спокойствие.
Никита хотя бы злился, когда понимал, что теряет контроль. Повышал голос, перебивал, пытался перекроить разговор так, чтобы снова оказаться правым.
Марк просто стоял напротив и принимал каждый мой удар.
От этого хотелось ударить сильнее.
– Ты меня жалеешь, – сказала я.
– Нет.
– Конечно.
– Жалость плохо выглядит в кадре.
– Очень смешно.
– Я не шучу.
– Тогда зачем тебе это?
– Закончить фильм.
– Вот.
– Что?
– Тебе нужен фильм. Не я.
– Для фильма нужна ты.
– Потому что сценарий мой.
– И потому что ты играешь главную роль.
– Которую Никита только что предлагал отдать Кате.
– Я не Никита.
– Все сегодня очень хотят это подчеркнуть.
Арсений осторожно поднял руку:
– Я точно не Никита.
– Помолчи, – сказали мы с Марком одновременно.
Арсений опустил руку.
– Отличная командная динамика.
Я отвернулась к экрану.
На нём всё ещё был открыт сценарий. Первая страница. Название. Список персонажей.
Соня.
Никита.
Мы даже не придумали им другие имена.
Марк говорил, что полудокументальному формату это подходит. Чем меньше дистанция между человеком и персонажем, тем естественнее реакция.
Теперь дистанции не осталось совсем.
Я видела не героиню.
Себя.
Не героя.
Человека, который несколько минут назад пытался отдать мой текст своей любовнице.
– Ты не понимаешь, насколько это унизительно, – сказала я.
– Что именно?
– Всё.
– Это слишком широкая формулировка.
Я резко повернулась.
– Ты хочешь, чтобы я встала перед камерой с другим мужчиной и повторила те же слова, которые писала для Никиты.
– Нет.
– Только что хотел.
– Я предложил переписать роль.
– За три недели.
– Двадцать четыре дня.
– Перестаньте считать!
Арсений поднял руки:
– Это не я.
Я продолжила:
– Ты хочешь спасти заявку. Тебе всё равно, как я буду выглядеть.
– Перед кем?
– Перед всеми.
– Все и так обсуждают.
– Спасибо, я заметила.
– Тогда что изменит фильм?
– Они решат, что я сразу нашла замену.
– Кому?
– Никите.
Марк смотрел на меня несколько секунд.
– Ты правда собираешься строить проект вокруг того, что подумают люди, поверившие сообщению Никиты?
– А ты собираешься использовать скандал, чтобы фильм заметили?
Впервые его лицо изменилось.
Совсем немного.
Он прищурился.
– Нет.
– Почему я должна верить?
– Не должна.
– Очень удобно.
– Мы можем прописать это отдельным условием.
– Что именно?
– Никакого продвижения через вашу личную историю. Ни намёков на измену, ни постов о срочной замене актёра, ни попыток получить просмотры на скандале.
– А если кто-то сам напишет?
– Мы не поддерживаем.
– Не комментируем?
– Не комментируем без твоего согласия.
– Никита будет комментировать.
– Никита больше не в команде.
– Он всё равно будет.
– Это уже не зависит от нас.
Опять разумный ответ.
Я ненавидела разумные ответы.
Они не останавливали слухи.
Не удаляли видео.
Не заставляли Катю съехать.
Не возвращали мне последние несколько недель.
– Я не буду с тобой сниматься, – повторила я.
Марк кивнул.
– Тогда ищем другого.
– За сутки?
– За несколько дней.
– Мы не успеем.
– Возможно.
– И фильм закроется.
– Возможно.
– Тебе всё равно?
– Нет.
– Не видно.
– Я не обязан изображать истерику, чтобы доказать, что мне важно.
Я замерла.
Марк понял слишком поздно.
– Я не про тебя.
– Конечно.
– Неудачная формулировка.
– Ты тоже считаешь, что я устроила истерику?
– Ты узнала об измене.
– Это не ответ.
– Я не видел всю сцену.
– Зато видел достаточно.
– Чтобы понять, почему ты сорвалась.
– Но не чтобы сказать, что моя реакция нормальная?
Марк провёл ладонью по затылку.
– Я не знаю, что такое нормальная реакция на предательство.
– Удобно.
– Перестань повторять это слово.
– Почему? Оно тебе не нравится?
– Потому что ты используешь его вместо аргумента.
– А ты используешь спокойствие вместо сочувствия.
Арсений медленно поднялся.
– Я всё-таки выйду.
На этот раз Марк его не остановил.
Арсений взял одну кружку и направился к двери.
– Куда? – спросила я.
– За водой.
– У тебя чай.
– Станет водой, если я достаточно долго буду отсутствовать.
Дверь закрылась.
Мы остались вдвоём.
Комната сразу показалась больше.
Тише.
На столе гудел внешний диск. За стеклом аппаратной мигали индикаторы. На экране застыл список персонажей.
Марк подошёл к компьютеру и закрыл документ.
– Хорошо, – сказал он. – Не снимаемся вместе.
– Ты обиделся?
– Нет.
– Тогда почему говоришь так?
– Как?
– Будто я капризный ребёнок.
– Я говорю, что принимаю твой отказ.
– Ты вообще умеешь нормально разговаривать?
– Иногда.
– Сейчас не получается.
– Потому что я не знаю, какой ответ тебе нужен.
– Правдивый.
– Я даю правдивые.
– Нет. Ты даёшь правильные.
Он замолчал.
Попала.
Я увидела это.
– Ты хочешь закончить фильм, – продолжила я. – Потому что он важен для клуба. Потому что вы уже вложились. Потому что фестиваль. Потому что это твоя работа. Не надо делать вид, что ты внезапно решил спасать меня.
– Я не спасаю тебя.
– Тогда почему сам?
– Потому что это самый быстрый вариант.
– Вот и вся правда.
– Не вся.
– Что ещё?
Марк опёрся бедром о стол.
– Я знаю материал.
– Это ты уже говорил.
– Знаю, где Никита стоял в каждой сцене. Помню планы, свет, движение. Могу повторить техническую часть без долгих репетиций.
– Очень романтично.
– Ты сама делаешь это романтическим.
– Фильм романтический.
– Был.
Слово прозвучало слишком легко.
Будто он мог взять ластик и стереть целый жанр.
– А что останется? – спросила я.
– Не знаю.
– Отличный план.
– Я не сценарист.
– Зато уже решил, что всё можно переписать.
– Всё можно переписать.
– Людей тоже?
Марк посмотрел на меня.
– Нет.
– Никита думает иначе.
– Я не Никита.
– Ты уже говорил.
– И, похоже, придётся повторять.
Я отвернулась.
Не хотела сравнивать их.
Правда.
Но сравнение появлялось само.
Один знал меня несколько лет и смог переписать прошлое за одну ночь.
Другой видел достаточно, чтобы заподозрить правду, и промолчал.
Надёжный выбор.
– Я не хочу играть любовь, – сказала я.
Марк ответил не сразу.
– Тогда не играй.
– В сценарии она есть.
– Убери.
– И что мы будем снимать?
– Страх.
– Что?
– Ты написала историю о людях, которые боятся потерять друг друга.
– Потому что любят.
– Возможно.
– Не возможно. Именно поэтому.
– Сейчас ты всё ещё веришь, что страх потерять человека обязательно означает любовь?
Я посмотрела на него.
– Не начинай анализировать мои отношения.
– Я анализирую сценарий.
– Слишком вовремя.
– У тебя герои всё время обещают, что не изменятся. Может быть, они говорят это не потому, что уверены друг в друге. А потому, что уже чувствуют перемены.
– Они написаны не так.
– Перепиши.
– Ты говоришь это, будто достаточно заменить несколько реплик.
– Не достаточно.
– Тогда зачем?
– Потому что если оставишь всё как есть, фильм будет ложью.
Это слово остановило меня.
Ложь.
Я сама думала о нём с тех пор, как увидела Катю в футболке Никиты.
Каждый кадр теперь казался ложью.
Но не потому, что я соврала.
Я верила.
Значит ли это, что фильм был ложью?
Или ложью был только человек рядом?
– Я не знаю, что оставить, – призналась я.
– Тогда начни с того, что хочешь удалить.
– Никиту.
– Это технически выполнимо.
Я почти улыбнулась.
Почти.
Марк увидел.
Ничего не сказал.
– Если я соглашусь, – начала я, – никто не использует то, что произошло.
– Никто из команды.
– Даже намёком.
– Да.
– Никаких постов вроде «фильм, который пришлось переснять после предательства».
– Да.
– Никаких интервью про бывшего.
– Да.
– Никаких фотографий со съёмок без моего разрешения.
– Это сложнее. У нас командная работа.
– Тогда я не участвую.
– Хорошо. Только после общего утверждения.
– Моего.
– И моего.
– Почему твоего?
– Потому что я отвечаю за проект.
– Значит, если мне не нравится, а тебе нравится?
– Не публикуем.
– Если тебе не нравится, а мне нравится?
– Тоже не публикуем.
– Нечестно.
– Безопасно.
Я скрестила руки.
– Сценарий меняется только с моего согласия.
– Естественно.
– Монтаж тоже.
– Нет.
– Тогда всё.
– Соня, ты не монтажёр.
– Я не позволю вырезать куски так, чтобы смысл стал другим.
– Это можно прописать точнее.
– Как?
– Ты утверждаешь смысловые изменения. Не каждый переход и длину плана.
– Я должна видеть все версии.
– Рабочие?
– Все.
Марк поморщился.
– Ты утонешь.
– Это моя проблема.
– Хорошо.
– Арсений тоже должен иметь доступ ко всему.
– У него и так есть.
– Чтобы ты ничего не менял один.
Марк посмотрел на меня внимательнее.
– Ты мне не доверяешь.
– А должна?
– Нет.
Он произнёс это спокойно.
Без обиды.
Я ожидала защиты.
«Я ничего тебе не сделал».
«Я пытаюсь помочь».
«Не сравнивай меня с Никитой».
Марк не сказал ничего подобного.
Просто принял.
– Все сцены с Никитой удаляем, – продолжила я.
– Не обязательно удалять исходники.
– Из фильма.
– Да.
– Даже те, где его лица почти нет.
– Если ты так решишь.
– Я решила.
– Хорошо.
– Катя никогда не участвует.
– Она и не будет.
– Ни в съёмках, ни в продвижении, ни в обсуждении.
– Да.
– Любые прикосновения в кадре заранее проговариваем.
Марк чуть приподнял брови.
– Разумно.
– Не надо так смотреть.
– Как?
– Будто это очевидно.
– Это и должно быть очевидно.
– Никита всегда считал, что можно просто…
Я замолчала.
– Что? – спросил Марк.
– Ничего.
Он не стал вытягивать.
За это я была благодарна.
– Поцелуев не будет, – сказала я.
– Не будет.
– Ты даже сценарий не видел после правок.
– Значит, правки будут без поцелуев.
– Ты согласен на всё?
– Нет.
– Пока похоже.
– Я не согласен с тем, что ты должна присутствовать при каждом техническом решении. Не согласен отдавать тебе сырой монтаж после каждого рабочего дня. Не согласен менять структуру во время съёмок без обсуждения. И не согласен, чтобы фильм превращался в прямой пересказ вашей измены.
– Нашей?
– Его измены тебе.
– Лучше.
– Но по остальному можно договориться.
– Почему нельзя получить сырой монтаж?
– Потому что первые сборки всегда ужасны.
– Я переживу.
– Я не переживу твоих сообщений в три ночи о том, что сцена не работает, хотя там ещё нет звука и половины планов.
– Ты уже решил, что я буду писать в три ночи?
– Ты отозвала заявку через час после отправки.
– Это было один раз.
– Достаточно для статистики.
Я выдохнула.
Разговор впервые стал похож на рабочий.
Не на спор с Никитой.
Не на попытку доказать, что я имею право что-то решать.
Марк действительно спорил.
Но не отменял меня.
– Запиши, – сказала я.
– Что?
– Все условия.
– Сейчас?
– Да.
– Могу составить документ вечером.
– Нет. Сейчас. Иначе потом скажешь, что я неправильно поняла.
Марк посмотрел на меня.
Я уже хотела отступить.
Фраза прозвучала так, будто он собирался стать новым Никитой ещё до первой съёмки.
Но Марк только открыл новый документ.
Напечатал заголовок:
«Условия продолжения работы над короткометражным фильмом „Мы приехали вместе“».
– Диктуй, – сказал он.
Я диктовала.
Он записывал.
Иногда переформулировал слишком эмоциональные требования в нормальные рабочие пункты.
«Катя не подходит к проекту» превратилось в:
«Екатерина Зорина не участвует в производстве, съёмках, монтаже и официальном продвижении работы».
«Никто не зарабатывает на моей измене» стало:
«Личная история участников, обстоятельства расставания и последующий конфликт не используются в рекламных и информационных материалах без письменного согласия Софьи Лавровой».
– Письменного? – спросила я.
– Чтобы потом не спорить, кто что разрешил.
– Хорошо.
«Марк не меняет смысл за моей спиной» он записал так:
«Все изменения сценарной логики, характера персонажей и смысловой трактовки сцен утверждаются автором сценария и режиссёром совместно».
– А если не договоримся? – спросила я.
– Сцена не входит в фильм.
– Даже если уже сняли?
– Даже если сняли.
– Запиши.
Он записал.
Отдельным пунктом:
«Все физические взаимодействия исполнителей, включая прикосновения, объятия и имитацию романтической близости, заранее обсуждаются и снимаются только после согласия обоих участников».
Я прочитала дважды.
– Имитацию романтической близости можно убрать.
– Это стандартная формулировка.
– Звучит так, будто нас собираются заставить…
– Не собираются.
– Тогда убери.
Марк удалил.
Оставил прикосновения и объятия.
В конце он добавил:
«Любой участник может остановить съёмку сцены без объяснения причины, если чувствует дискомфорт».
– Это ты придумал?
– Да.
– Почему?
– Потому что иногда человек не может сразу объяснить, что не так.
Я посмотрела на него.
– У тебя был опыт?
– Снимать неудобные сцены? Да.
– Я не об этом.
– Тогда не знаю, о чём.
Он явно знал.
Я не стала спрашивать.
Марк отправил документ мне и Арсению.
Через минуту дверь открылась.
Арсений заглянул внутрь.
– Можно возвращаться или вы уже основали новую киностудию?
– Почти, – ответил Марк.
Арсений посмотрел на экран.
– Ого. Соглашение.
– Прочитай, – сказала я.
– Я оператор. Моя задача – нажимать кнопку.
– И часть режиссуры на площадке, – напомнил Марк.
Арсений посерьёзнел.
– Ты правда решил сниматься?
– Если Соня согласится.
Он посмотрел на меня.
Я смотрела на документ.
Условия выглядели надёжнее обещаний.
Пункты.
Ответственность.
Согласование.
Ничего похожего на «главное, что мы вместе».
И всё равно страшно.
– Я подумаю, – сказала я.
– Хорошо, – ответил Марк.
– До завтра.
– Хорошо.
– Ты мог бы хотя бы сделать вид, что волнуешься.
– Я волнуюсь.
– Не видно.
Арсений усмехнулся:
– У него лицо для авторского кино.
Марк бросил в него ручку.
В общежитие я возвращалась одна.
Яна написала, что задержится в библиотеке.
Возле входа стояли Никита и Гоша.
Я увидела их раньше, чем они меня.
Хотела обойти.
Никита заметил.
– Соня.
Я продолжила идти.
– Нам нужно поговорить.
– Нет.
– Про фильм.
– Всё решено.
Он догнал меня возле дверей.
Гоша остался у стены, делая вид, что смотрит телефон.
– Что решено?
– Ты не участвуешь.
– Это Марк решил?
– Я.
– Он убедил?
– Нет.
– Тогда почему ты говоришь его словами?
Я остановилась.
– Какими?
– «Не участвуешь». «Всё решено». Ты раньше так не разговаривала.
– Раньше я не находила твою зубную щётку у другой девушки.
Гоша поднял голову.
Никита бросил на него взгляд.
– Давай не здесь.
– Твоя любимая фраза.
– Я просто хочу обсудить нормально.
– Нормально ты уже объяснил всем, что мы вместе решили расстаться.
– Я не хотел, чтобы тебя травили.
– Поэтому назвал меня бывшей, которая не принимает решение?
– Я попросил всех тебя поддержать.
– Спасибо.
– Соня, я не враг тебе.
Я посмотрела на него.
Раньше эта фраза, возможно, заставила бы меня заплакать.
Теперь только устала.
– Ты пытался отдать мою роль Кате.
– Я предлагал рабочее решение.
– Ты даже сейчас не понимаешь.
– А ты не понимаешь, что фильм не принадлежит только тебе.
– Сценарий принадлежит.
– Посмотрим.
В голосе появилась угроза.
Небольшая.
Почти вежливая.
– Что ты сделаешь?
– Ничего. Просто не позволю вырезать себя так, будто меня не существовало.
Я усмехнулась.
– Интересно слышать это от человека, который за одну ночь вырезал несколько лет отношений.
Гоша тихо выдохнул.
Никита сжал челюсти.
– Ты теперь будешь каждую фразу превращать в обвинение?
– Не каждую. Только подходящие.
– Марк решил играть?
Я не ответила.
Значит, уже знал.
Наверное, Катя рассказала.
Или Гоша.
Или Никита всё ещё считал медиаклуб своим местом и расспрашивал людей.
– Он решил, – продолжил Никита. – Я так и думал.
– Что именно?
– Ему давно хотелось.
– Не начинай.
Я произнесла его слова.
Никита заметил.
– Видишь? Уже защищаешь.
– Я защищаю себя.
– От меня?
– Да.
Это прозвучало просто.
Никита на секунду растерялся.
– Я никогда не делал тебе ничего плохого намеренно.
– Ты несколько недель мне лгал.
– Я запутался.
– И специально рассказал всем, что мы расстались.
– Потому что ты устроила сцену.
– И пытался заменить меня Катей.
– Чтобы спасти проект.
– Всё у тебя происходит ради благородных причин.
– А у тебя теперь всё ради мести.
– Я ещё ничего не сделала.
– Ты снимаешься с Марком.
– Пока нет.
– Значит, собираешься.
– Это не твоё дело.
Фраза вернулась к нему.
Я увидела, как она попала.
Никита усмехнулся.
– Быстро.
– Что?
– Ты быстро перестроилась.
Боль всё-таки пришла.
Острая.
Потому что он говорил так, словно это я нашла другого человека через несколько дней.
Словно он имел право ревновать.
Словно близость с Марком уже существовала, потому что была удобна его версии.
– Я ничего тебе не должна, – сказала я.
– Теперь – нет.
– Теперь?
– Да.
– Хорошо. Запомни это.
Я вошла в общежитие.
Никита не пошёл следом.
У лифта стояла Катя.
Мы увидели друг друга.
Она держала пакет с продуктами.
Волосы собраны. Без макияжа. Обычная.
Не девушка из чужой комнаты.
Просто соседка.
– Соня, – сказала она.
– Не надо.
– Я хотела…
– Не хочу знать.
– Я не собиралась забирать фильм.
– Ты пришла на собрание.
– Потому что Никита сказал…
– Ты всё время делаешь то, что Никита сказал?
Катя вздрогнула.
Я нажала кнопку лифта.
– Я отказалась, – произнесла она.
– После того, как Марк не разрешил.
– Раньше.
– Но не ушла.
Она прижала пакет к груди.
– Я понимаю, что ты меня ненавидишь.
– Нет.
– Нет?
Двери лифта открылись.
– Чтобы ненавидеть, нужно тратить силы. У меня их нет.
Я вошла.
Катя не последовала.
Когда двери закрывались, я заметила в пакете те же ореховые батончики, которые покупала Никите.
Меня затошнило.
Ночью я открыла сценарий.
Документ с условиями лежал рядом.
Я прочитала его ещё раз.
Потом сценарий.
Первая сцена без главной реплики выглядела пустой.
Двое людей стоят возле общежития.
Мокрые.
Уставшие.
С чемоданами.
Он забирает её сумку.
Она поправляет его воротник.
Они обещают, что справятся.
Что останутся вместе.
Что город ничего не изменит.
Я выделила диалог.
Удалять не стала.
Открыла комментарий и написала:
«Ложь».
Потом зачеркнула.
«Наивность».
Тоже не подошло.
Наконец написала:
«Страх».
Я всегда считала эту сцену счастливой.
Теперь увидела другое.
Двое восемнадцатилетних людей приезжают в город и сразу начинают обещать, что ничего не изменится.
Почему?
Если они так уверены, обещание не нужно.
Значит, уже боятся.
Не города.
Себя.
Я переписала первую реплику героини:
«А если мы станем другими?»
Ответ героя долго не получался.
Сначала:
«Не станем».
Ложь.
Потом:
«Тогда познакомимся заново».
Слишком красиво.
«Главное, не потерять друг друга».
Слишком похоже на прежнее.
Я закрыла ноутбук.
Через минуту открыла.
Написала:
«Мы ведь заметим?»
«Что?»
«Если начнём меняться».
Герой отвечает:
«Конечно».
Просто.
И страшно.
Потому что зритель будет знать: не заметят.
Я отправила сцену Марку в два часа ночи.
Через минуту пришёл ответ:
«Работает».
Я написала:
«Ты не спишь?»
«Монтирую другой проект».
«В два ночи?»
«Творческая профессия».
Я хотела спросить, жалеет ли он о предложении.
Вместо этого отправила:
«Условия остаются».
«Да».
«Все».
«Да».
«Без импровизаций с прикосновениями».
«Соня, да».
Мне стало стыдно.
Словно я сама превращала обычную съёмку в нечто интимное.
«Хорошо».
Он ответил:
«Это согласие?»
Я смотрела на вопрос.
Если нажать «да», пути назад станет меньше.
Съёмка с другим человеком.
С Марком.
Переписанная история.
Никита наверняка будет смеяться.
Люди решат, что я мщу.
Катя подумает, что я хочу вызвать ревность.
Но если сказать «нет», останется только версия Никиты.
Он уйдёт.
Фильм закроется.
История, которую я написала ещё до его измены, исчезнет вместе с ним.
Я ответила:
«Это согласие продолжить проект. Не больше».
Марк:
«В документе так и написано».
Я:
«Ты специально меня бесишь?»
«Иногда».
Впервые за несколько дней я улыбнулась.
Сразу почувствовала вину.
Будто не имела права.
Закрыла чат.
Легла.
За стеной было тихо.
Первую пересъёмку назначили через два дня.
Арсений настоял, что раньше невозможно:
– Мне нужно понять, как одновременно быть оператором, помощником режиссёра и человеком, который не убьёт Марка штативом.
– Ты просто снимаешь, – сказал Марк.
– А кто проверяет твой кадр?
– Монитор.
– Монитор не скажет, что ты стоишь как человек, которого задержали за кражу кабеля.
– Ты скажешь.
– Именно. Значит, режиссирую.
Я пришла раньше.
Марк уже переодевался в аппаратной.
Не в буквальном смысле. Снял куртку и менял тёмную футболку на светлый свитер, который подходил по цветовой гамме к старым кадрам.
Я вошла в момент, когда свитер застрял на голове.
Секунду смотрела.
Марк вынырнул из ворота.
– Можно стучать.
– Это общая студия.
– Аргумент принят.
Я заметила шрам у него под ключицей.
Тонкая светлая линия.
Сразу отвела взгляд.
– Ты уверен, что это необходимо?
– Свитер?
– Ты.
– Уже поздно сомневаться.
– Никогда не поздно.
– Сцену переписала?
– Да.
– Тогда снимаем.
Он говорил слишком деловито.
Наверное, специально.
Чтобы не дать мне почувствовать неловкость.
Получалось наоборот.
Когда Никита стоял со мной в кадре, я не думала о расстоянии между нами. Могла поправить воротник, взять за руку, прислониться плечом.
С Марком каждый сантиметр ощущался отдельно.
Не потому, что он мне нравился.
Потому что он был чужим.
И потому что я боялась выглядеть так, будто чужим не является.
Арсений установил камеру возле входа в общежитие.
Место было тем же.
Только дождя не было и в этот раз.
– Распылитель забыли, – сказал он.
– Обойдёмся, – ответил Марк.
– Нарушение преемственности.
– Мы всё переснимаем.
– Тогда можно снег.
– Ноябрь.
– В Петербурге это никого не остановит.
Я держала ручку чемодана.
Того самого, с которым приехала.
Марк стоял рядом.
По новой версии герои не обнимались.
Он просто забирал у меня одну сумку.
– Не надо брать, – сказала я.
– Это в сцене.
– Я не про сцену.
– Тогда?
– Я сама понесу.
Арсений посмотрел поверх камеры.
– Мы снимаем метафору или бытовой конфликт?
– Бытовой конфликт, – сказала я.
Марк отпустил ручку.
– Хорошо.
– Теперь композиция развалилась, – сообщил Арсений.
– Переставь.
– Конечно. У нас же бесконечный день.
Он передвинул штатив.
– Встали. Соня слева. Марк справа. Не смотрим в объектив. Начинаем после хлопка.
Арсений хлопнул ладонями.
Я пошла к двери.
Марк рядом.
– А если мы станем другими? – произнесла я.
Голос звучал плоско.
Марк выдержал паузу.
– Мы ведь заметим?
Я сбилась.
– Это моя реплика.
– Да.
– Ты сказал раньше.
– Потому что ты пропустила.
– Я не пропустила.
– Пропустила.
Арсений опустил камеру.
– Отличное начало.
– Ещё раз, – сказал Марк.
Мы вернулись.
Хлопок.
– А если мы станем другими?
– Мы ведь заметим?
Я посмотрела на него.
По сценарию должна была ответить:
«Конечно».
Слово застряло.
Передо мной был не герой.
Марк.
За камерой Арсений.
Возле входа проходили студенты.
На этом же месте Никита два месяца назад забирал мой чемодан и говорил, что главное – мы вместе.
Я знала, чем закончилось.
– Конечно, – произнесла я.
Слишком тихо.
– Стоп, – сказал Марк.
– Почему?
– Не слышно.
– Микрофон есть.
– Дело не в громкости.
– А в чём?
Он посмотрел на меня.
– Ты не веришь.
– Естественно.
– Тогда зачем говоришь?
– Потому что написано.
– Перепиши.
– Мы уже переписали.
– Значит, плохо.
Арсений кашлянул.
– Может, режиссёрские замечания после дубля?
– Дубля не было, – ответил Марк.
– Камера другого мнения.
Меня начало трясти.
– Что тебе надо?
– Чтобы ты не произносила текст как показания.
– А как я должна произносить?
– Не знаю.
– Ты режиссёр.
– А ты автор.
– Не перекладывай на меня.
– Я ничего не перекладываю. Реплика не работает.
– Потому что ты стоишь на его месте.
Марк замолчал.
Арсений перестал возиться с камерой.
Я сразу пожалела.
Но слова уже вышли.
– Я не стою на его месте, – сказал Марк.
– Здесь стоял он.
– Теперь его здесь нет.
– Думаешь, я не заметила?
– Тогда зачем пытаешься повторить ту же сцену?
– Потому что у нас двадцать два дня!
– Это не причина снимать ложь.
– Ты сам хотел сохранить фильм!
– Фильм. Не старые слова.
– А что мне говорить?
– То, во что веришь.
Я рассмеялась.
