Текст книги "Измена на Первом Курсе (СИ)"
Автор книги: Мира Лаверн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 20 страниц)
– Намеками.
– Показывает мои сообщения.
– Части.
– Тем более.
– Ты собираешься отдать все?
– Если надо.
– Кому надо?
Я открыла рот.
Не ответила.
Арсений отъехал на стуле.
– Я сделаю чай.
– Не надо, – сказала я.
– Мне надо.
Он ушёл в аппаратную.
Марк не отводил взгляд.
– Студенческий паблик превратит вас в сериал, – сказал он. – Сегодня фотография. Завтра опрос, кто виноват. Потом скриншоты. Затем видео из коридора. Они не восстановят справедливость. Они получат контент.
– Значит, я должна молчать?
– Нет.
– А что?
– Выбрать, где и зачем использовать доказательство.
– В общем чате.
– Зачем?
– Чтобы люди знали.
– Какие люди?
– Все.
– Зачем тебе все?
Я сжала пальцы.
– Потому что все считают меня сумасшедшей.
– Не все.
– Достаточно.
– Фотография не заставит тех, кто хочет видеть тебя сумасшедшей, передумать. Они скажут, что ты следила за Никитой.
– Я не следила.
– Анонимный источник следил.
– Он сфотографировал один раз.
– Мы не знаем.
– Ты специально ищешь худшее.
– Я ищу то, что скажут.
– Почему?
– Чтобы ты не удивилась.
Я отвернулась к окну.
На стекле отражалась студия.
Ноутбук.
Марк.
Я.
На экране – Никита с Катей.
Он занимал пространство даже здесь.
– Ты не можешь запретить, – сказала я.
– Не могу.
– И не будешь?
– Нет.
– Тогда скажи прямо, что делать.
– Я не буду решать за тебя.
– Удобная позиция.
Марк закрыл глаза.
– Я думал, мы договорились не использовать это слово вместо аргумента.
– Мы ничего не договаривались.
– Хорошо.
Он встал.
– Я проверил файл. Он настоящий. Дата с высокой вероятностью соответствует двадцать второму октября. Если хочешь опубликовать – публикуй.
– И всё?
– Да.
Я смотрела на него.
Ждала, что остановит.
Не остановил.
Арсений вернулся с тремя кружками.
Поставил одну передо мной.
– Я не просила.
– Он тоже не просил. Это диктатура.
Я не улыбнулась.
Открыла черновик.
Фотография была прикреплена.
Текст готов.
Марк сел к другому компьютеру.
Сделал вид, что работает.
Арсений тоже отвернулся.
Они оставили решение мне.
И это оказалось страшнее, чем запрет.
Если бы Марк сказал «не публикуй», я могла бы обвинить его в попытке контролировать.
Если бы сказал «публикуй», позже обвинила бы в использовании скандала.
Он не дал ни одного удобного человека, на которого можно переложить ответственность.
Палец снова завис над кнопкой.
Я представила Никиту.
Как он увидит.
Как побледнеет.
Как начнёт писать.
Представила Катю.
Её лицо.
Комментарии.
«Разлучница».
«Увела парня».
«Сама виновата».
Жалости по-прежнему не было.
Но я знала, что произойдёт.
Вместо разговора о лжи начнут обсуждать её одежду, внешность и то, как она целовалась.
Катя заслуживала ответственности.
Не растерзания.
Я прокрутила чат выше.
Собственное сообщение:
«Никакого расставания не было».
Я уже сказала.
Те, кто хотел услышать, услышали.
Фотография могла пригодиться позже.
Если Никита попытается забрать фильм.
Если обвинит меня официально.
Если придётся говорить с руководством.
Тогда это будет не развлечение.
А доказательство.
Я нажала на крестик рядом с вложением.
Снимок исчез из черновика.
Потом выделила текст.
Удалять не стала.
Сохранила отдельно.
Закрыла окно.
– Не будешь? – спросил Арсений.
– Пока нет.
Марк продолжал смотреть в монитор.
– Почему? – спросил он.
Я раздражённо ответила:
– Ты же не хотел решать.
– Не хочу. Интересно, почему решила ты.
– Потому что не собираюсь показывать им всё.
– Хорошая причина.
– Не хвали.
– Тогда промолчу.
Я закрыла ноутбук.
– Фотография остаётся у меня.
– Конечно.
– Никита не должен узнать.
Марк посмотрел на Арсения.
– От нас не узнает.
Арсений поднял кружку.
– Я даже не знаю, о какой фотографии речь.
– Ты только что её проверял.
– Уже забыл.
– Очень убедительно.
Он отпил чай.
– Я актёрски бездарен. Поэтому за камерой.
Мне стало чуть легче.
Не хорошо.
Но решение принадлежало мне.
Впервые с той ночи я отказалась сделать что-то не потому, что Яна удержала телефон, Марк объяснил последствия или Никита попросил не усугублять.
Я сама решила.
Фотография оставалась моей.
Не их развлечением.
На следующий день Никита и Катя пришли в университет вместе.
Не просто одновременно.
Вместе.
Он держал её за руку.
Я увидела их в холле возле гардероба.
Катя шла чуть позади, будто ещё не привыкла к публичности. На ней был бежевый свитер, волосы распущены, лицо собранное.
Никита выглядел уверенно.
Наверное, специально.
После нескольких дней разговоров они решили закрепить новую реальность.
Теперь Катя официальная девушка.
Я – бывшая.
Последовательность не имела значения.
Кто первым появился в кадре, тот и прав.
Вокруг них стояли Гоша, Лера и ещё несколько человек.
Гоша что-то рассказывал.
Никита смеялся.
Его большой палец гладил Катину ладонь.
Так он раньше делал со мной.
Автоматически.
Небольшое движение, которое я всегда воспринимала как знак близости.
Теперь оказалось, что его тоже можно передать другому человеку.
Как роль.
Как продукты.
Как футболку.
Лера первой заметила меня.
Замолчала.
За ней обернулся Гоша.
Потом Никита.
Смех исчез.
Он посмотрел на меня.
Не виновато.
Настороженно.
Будто ждал, что я снова устрою сцену.
Катя тоже увидела.
Попыталась высвободить руку.
Никита сжал сильнее.
Демонстративно.
Я прошла мимо.
Сердце билось так, что слышала его в ушах.
Но не остановилась.
Не сказала ничего.
Возле лестницы меня догнала Яна.
– Видела?
– Нет.
– Соня.
– Видела.
– Хочешь уйти?
– Нет.
– Уверена?
– Да.
Мы поднялись на второй этаж.
Я не оборачивалась.
На первой паре преподаватель попросил разделиться на группы. Раньше я автоматически искала Никиту в списке участников общего задания.
Теперь выбрала людей, чьи фамилии почти не знала.
Это оказалось легче, чем смотреть на его руку в руке Кати.
На перемене я пошла к автомату с кофе.
Марк стоял возле окна и разговаривал с Арсением.
Они обсуждали съёмку.
Увидев меня, Арсений сразу сказал:
– Отлично. Автор пришёл. Объясни ему, что сегодня нужен широкий план.
– Не нужен, – ответила я.
– Видишь?
Марк держал распечатку.
– Сцена строится на городе. Без общего плана потеряется пространство.
– Мы снимаем диалог.
– Диалог в городе.
– Можно начать с улицы, потом перейти ближе.
– Это и есть широкий план.
– Тогда зачем споришь?
– Потому что ты написала «сразу крупно».
Я взяла лист.
– Я имела в виду основную часть.
– Так и напиши.
– Ты мог уточнить.
– Уточняю.
Я посмотрела на Арсения.
– Он всегда такой?
– Нет. Иногда хуже.
Марк протянул мне ручку.
– Исправь.
Я зачеркнула пометку.
Никита и Катя прошли по коридору.
Я заметила их боковым зрением.
Никита посмотрел на нас.
Дольше, чем нужно.
Марк не заметил.
Или сделал вид.
Он продолжал:
– Вторая реплика слишком объяснительная.
– Какая?
– «Я боюсь, что город заставит нас стать чужими».
– Что непонятно?
– Всё понятно. Слишком.
– Это плохо?
– Зритель не идиот.
– Некоторые вполне.
Арсений кашлянул.
– Я нейтрален.
– Ты сам просил точность, – сказала я.
– Точность не означает, что персонаж должен читать аннотацию.
– Тогда предложи.
– Я режиссёр.
– Когда тебе удобно.
– Именно.
Я выхватила лист и переписала реплику:
«Здесь слишком легко потеряться».
Марк прочитал.
– Лучше.
– Не хвали.
– Констатирую.
– Это похвала.
– Тогда хуже.
Я неожиданно рассмеялась.
Коротко.
Но по-настоящему.
Никита всё ещё стоял в конце коридора.
Теперь разговаривал с Катей, но смотрел сюда.
Я заметила.
И впервые не почувствовала желания что-то ему доказать.
Мы обсуждали фильм.
Не его.
Городскую сцену снимали возле канала.
Было холодно.
Ветер тянул воду вдоль каменных стен и забирался под одежду. Небо висело низко, серые дома казались частью одного длинного фасада.
По новой версии герои шли от университета в общежитие и впервые говорили о том, что новые друзья постепенно занимают больше места в их жизни.
Никаких признаний.
Никаких поцелуев.
Расстояние между нами – почти метр.
Арсений шёл впереди с камерой на стабилизаторе и всё время ругался на прохожих.
– Почему люди ходят по тротуару? – возмущался он.
– Наглость, – отвечал Марк.
– У нас съёмка.
– Повесь объявление.
– Я повешу на тебя светоотражающий жилет.
– Это не поможет.
– Зато станет смешнее.
Я держала руки в карманах.
Марк шёл рядом.
– Ты опять торопишься, – сказал он.
– Холодно.
– В сцене вы не убегаете.
– Персонажу тоже холодно.
– Тогда покажи, что холодно. Не ускоряйся.
– Как?
– Сожмись.
– Я и так сжалась.
Арсений опустил камеру.
– Она права.
– Ты оператор, – напомнил Марк.
– Поэтому вижу.
Марк вздохнул.
– Ещё раз.
Мы вернулись к началу.
За первые полчаса сделали шесть дублей.
В одном я забыла реплику.
В другом Марк посмотрел в камеру.
В третьем мимо прошла женщина с собакой, которая громко сказала:
– Опять киношники.
В четвёртом Арсений поскользнулся.
В пятом я рассмеялась раньше времени.
На шестом всё получилось почти идеально, но Марк остановил.
– Почему?
– Ты улыбаешься.
– А нельзя?
– Не здесь.
– Героиня может улыбаться.
– Может. Но не так.
– Как «так»?
– Будто сейчас скажешь что-то приятное.
– Она разговаривает с близким человеком.
– Которого начинает терять.
– Она ещё не знает.
– Чувствует.
– Ты опять рассказываешь мне мою героиню.
– Это моя работа.
– А моя?
– Написать так, чтобы мне не приходилось.
Арсений прикрыл глаза.
– Если кто-то спросит, почему съёмки заняли месяц, я дам послушать эти разговоры.
Я повернулась к Марку.
– Тогда покажи.
– Что?
– Как нужно улыбаться.
– Я не улыбаюсь в сцене.
– Удобно.
– Мы запретили слово.
– Ты запретил.
– Попросил.
– Покажи.
Марк встал на моё место.
– Арсений, дай телефон.
– Зачем?
– Запишу.
Арсений передал.
Марк пошёл рядом с воображаемым партнёром.
– Здесь слишком легко потеряться, – произнёс он мою реплику.
Улыбнулся.
Не весело.
Скорее автоматически.
Как человек, который пытается спрятать серьёзность за лёгкостью.
Потом улыбка исчезла раньше, чем закончилась фраза.
Я поняла.
– Ненавижу тебя.
– Потому что я прав?
– Потому что показал.
– Снимем?
– Давай.
Следующий дубль получился.
На этот раз я не думала о Никите.
Не представляла, как он произносил бы ответ.
Смотрела на Марка.
На то, как он слушает.
На паузу перед репликой.
На его привычку чуть склонять голову, если не согласен.
Мне хотелось сыграть лучше не ради фестиваля.
Не ради доказательства.
Потому что сцена начала работать.
Арсений сказал:
– Стоп. Есть.
Я остановилась.
– Точно?
– Не проси пересматривать на улице.
– Почему?
– Потому что ты найдёшь проблему.
– Для этого и смотрят.
– Монтаж существует для людей, способных принять несовершенство исходников.
– Это кто сказал?
– Я. Только что.
Марк забрал у него камеру.
– Покажи.
– Предатель.
Мы встали втроём у стены.
На маленьком экране сцена выглядела иначе.
Город действительно присутствовал.
Люди проходили мимо.
Машины шумели.
Мы шли рядом, но не касались друг друга.
– Здесь слишком легко потеряться, – говорила я.
Марк смотрел вперёд.
– Тогда не уходи далеко.
– А если ты сам уйдёшь?
Он поворачивался ко мне.
– Найди.
В сценарии ответ казался почти романтическим.
На экране звучал тревожно.
Герой перекладывал ответственность.
Если уйду – ищи.
Я взяла камеру ближе.
– Это плохо.
– Что? – спросил Марк.
– Его ответ.
– Почему?
– Потому что он говорит ей искать.
– И?
– Почему она должна?
Арсений посмотрел на нас.
– Началось.
– Нет, правда, – продолжила я. – Если он уйдёт, она должна бегать по городу?
– Это метафора, – сказал Марк.
– Плохая.
– Ты сама написала.
– Теперь вижу.
– Что предлагаешь?
Я подумала.
– Она говорит: «А если ты сам уйдёшь?»
– Так.
– Он отвечает: «Тогда не ищи».
Марк нахмурился.
– Слишком жёстко.
– Честно.
– Герой не собирается уходить.
– Никто не собирается, пока не уходит.
– Ты снова пишешь Никиту.
– Возможно.
– Мы договорились не делать прямую месть.
– Это не месть.
– Тогда зачем герой заранее освобождает её?
– Потому что понимает: если выбрал уйти, не имеет права требовать, чтобы его возвращали.
Марк смотрел на меня.
Арсений перестал шутить.
– Это уже другой фильм, – сказал Марк.
– Да.
– Уверена?
– Нет.
– Тогда не меняем сейчас.
Раньше я бы разозлилась.
Решила, что он отменяет мою идею.
Но Марк не сказал «плохо».
Сказал «не сейчас».
– Снимем оба варианта, – предложил Арсений. – На монтаже поругаетесь ещё раз.
– Разумно, – согласился Марк.
– Запишите дату. Он признал мою правоту.
Мы пересняли концовку.
В одном варианте герой просил искать.
В другом – не искать.
Я не знала, какой останется.
Но впервые неопределённость не пугала.
История могла меняться.
Это не означало, что её у меня забрали.
После съёмки мы пошли в маленькое кафе возле канала.
Арсений заявил, что замёрз до потери профессиональной мотивации и нуждается в горячей еде.
У нас оставалось немного денег из бюджета клуба. Марк разрешил потратить часть на обед команды.
– Это коррупция, – сказал Арсений, заказывая вторую булочку.
– Вернёшь из гонорара, – ответил Марк.
– У нас есть гонорар?
– Нет.
– Тогда не верну.
Мы заняли стол возле окна.
Я взяла чай.
Есть не хотелось.
Арсений рассказывал историю о съёмке рекламы студенческой столовой, где повар отказался отдавать блюдо до тех пор, пока команда не сняла его «с правильной стороны».
Марк спорил, что у котлеты нет правильной стороны.
– Есть, – сказал Арсений. – Та, где меньше горелого.
Я слушала и неожиданно чувствовала себя нормально.
Не счастливой.
Не прежней.
Просто человеком, который сидит в кафе после работы.
Никто не спрашивал, как я держусь.
Никто не говорил, что всё обязательно наладится.
Никто не смотрел с жалостью.
Марк открыл ноутбук и показал план следующих сцен.
– Здесь переносим в аудиторию.
– Почему? – спросила я.
– Общежитие занято.
– Чем?
– Жизнью.
– Можно договориться.
– Можно. Но у нас нет времени ждать тишины.
– Тогда сцена потеряет ощущение тесноты.
– Сделаем тесную аудиторию.
– Аудитории не бывают тесными.
Арсений поперхнулся чаем.
– Ты в каком университете учишься?
Я перелистнула страницу.
– Здесь нужен разговор ночью.
– Снимем вечером.
– Аудитория всё равно выглядит как аудитория.
– Перепишем причину встречи.
– Нет.
– Почему?
– Потому что герои впервые говорят честно именно в месте, где живут.
– Тогда лестница.
– Какая?
– Между седьмым и восьмым этажами.
Я вспомнила площадку, которую Катя показала в первый день.
Там ловила связь.
Мы с ней часто сидели.
– Нет.
Марк сразу понял.
– Другая лестница.
– Всё общежитие напоминает о ней.
– Тогда не снимаем в общежитии.
– Но фильм про переезд.
– Город тоже про переезд.
– Ты хочешь убрать всё сложное.
– Я хочу снять то, что возможно.
– И потерять смысл.
– Найти другой.
Мы начали спорить.
Десять минут.
Пятнадцать.
Я доказывала, что сцена должна остаться в общежитии.
Марк предлагал перенести её на ночную остановку.
Арсений доел булочку и наблюдал.
– Остановка слишком открытая, – сказала я. – Им негде спрятаться.
– Именно. Поэтому придётся говорить.
– В общежитии они не могут говорить громко.
– Это техническая проблема со звуком.
– Это напряжение.
– Ты романтизируешь плохую запись.
– А ты превращаешь всё в логистику.
– Потому что фильм нужно снять.
– Не любой ценой.
– Пока цена – смена локации.
Я наклонилась к ноутбуку.
– Тогда переход метро.
– Закрывается рано для съёмок.
– Подземный переход.
– Шум.
– Двор.
– Свет.
– Ты на всё находишь проблему.
– Это тоже моя работа.
Я закрыла ноутбук.
– Ладно. Остановка.
Марк посмотрел.
– Так быстро?
– Ты привёл аргументы.
– Удивительно.
– Не привыкай.
Арсений поднял кружку.
– За конструктив.
Я поймала себя на том, что мне интересно.
Не больно.
Не страшно.
Интересно.
Мы решали фильм.
Не мою жизнь.
И Марк не уступал только потому, что меня предали.
Не соглашался с каждой идеей, чтобы не расстроить.
Иногда был невыносим.
Но относился ко мне как к человеку, способному выдержать спор.
Это оказалось почти заботой.
Хотя он бы, наверное, возразил против формулировки.
Возле общежития Арсений свернул к метро.
Марк остался со мной.
Не потому, что собирался проводить.
Мы жили в одном направлении от кафе.
Некоторое время шли молча.
– Фотографию не публиковала? – спросил он.
– Нет.
– Передумала?
– Пока сохранила.
– Почему?
Я посмотрела на него.
– Потому что не хочу обсуждать с незнакомыми людьми, с кем и когда спала.
Марк кивнул.
– Понятно.
– И не хочу, чтобы Катю разрывали на части.
– Не ожидал.
– Что я способна думать?
– Что ты сейчас будешь думать о ней.
– Я не простила.
– Это разные вещи.
– Она заслуживает, чтобы все знали.
– Возможно.
– Но не заслуживает комментариев о том, как выглядит, во что одета и почему именно с ней мне изменили.
– Согласен.
– Не надо звучать удивлённо.
– Я не удивлён.
– У тебя лицо.
– Мы уже выяснили, что лицо неинформативно.
Я почти ответила.
Не успела.
Никита стоял возле входа.
Один.
Катю не было видно.
Он ждал.
Сначала подумала, что случайно.
Потом увидела его взгляд.
Не на меня.
На Марка.
– Я дальше сам, – сказал Марк.
– Что?
– Если не хочешь разговаривать, можем пройти мимо.
– Не надо меня сопровождать.
– Я не сопровождал.
– Тогда иди.
Марк остановился.
– Уверена?
– Да.
Он посмотрел на Никиту.
Потом на меня.
– Хорошо.
И ушёл.
Без демонстративной защиты.
Без мужского столкновения.
Не дал Никите возможности превратить разговор в соревнование.
Я подошла к входу.
– Чего ты хочешь?
Никита смотрел вслед Марку.
– Быстро вы.
– Что?
– Уже вместе ходите.
– Мы возвращались со съёмки.
– В кафе тоже снимали?
Значит, видел.
Или кто-то сообщил.
– Ты следишь?
– Гоша проходил.
– Конечно.
– Я не просил.
– Но спросил.
– Он сам сказал.
– Тебе нужна отчётность только от бывшей или от всех?
Никита перевёл взгляд на меня.
– Нам надо поговорить.
– Опять?
– У тебя есть фотография.
Внутри всё напряглось.
Я не показала.
– Какая?
– Не надо.
– Откуда ты знаешь?
– Значит, есть.
Он угадал по реакции.
Я выругалась про себя.
– Кто сказал?
– Неважно.
– Для меня важно.
– Соня, фотографию сделали без нашего согласия.
Нашего.
Он уже говорил «мы» о себе и Кате.
Так быстро.
Будто слово тоже можно перенести.
– Ты вынес наши отношения в общий чат без моего согласия.
– Я объяснил ситуацию.
– Солгал.
– Я написал свою версию.
– Наконец честно.
Никита нахмурился.
– Не публикуй.
– Почему?
– Потому что это ничего не изменит.
– Изменит.
– Начнётся новый скандал.
– Боишься?
– Я устал.
– Ты устал?
– Да.
Он сказал это так искренне, что я на секунду потеряла дар речи.
– Последние дни все только и делают, что обсуждают нас, – продолжил Никита. – Гоша получает сообщения. Катя боится выходить из комнаты. Родители уже что-то слышали.
– Твои?
– Пока нет.
– Боишься, что узнают?
– Не хочу, чтобы им пересказывали искажённую версию.
Я рассмеялась.
– Ты серьёзно?
– Более чем.
– Ты первым написал искажённую версию.
– Я не писал про измену.
– Потому что хотел её скрыть.
– Потому что не хотел публичной грязи.
– Грязь появилась не из-за слов.
– Вот опять.
– Что?
– Ты пытаешься сделать меня чудовищем.
– Ты изменял мне.
– Я признал.
– Нет. Ты называешь это связью после внутреннего расставания.
– Хорошо. Изменял.
Слово прозвучало негромко.
Я ждала его несколько дней.
Думала, если Никита признает, внутри что-то встанет на место.
Не встало.
– Доволен? – спросил он.
– Нет.
– Я сказал то, что ты хотела.
– Как одолжение.
– А как нужно?
– Не знаю. Может быть, без раздражения?
– Я раздражён не из-за признания. Из-за того, что ты хочешь выложить фотографию.
– Я ещё не решила.
– Не выкладывай.
– Почему я должна тебя слушать?
– Потому что мы оба можем остановиться.
– Оба?
– Да.
– Что остановишь ты?
Никита выдержал паузу.
– Я удалю твои сообщения.
Мне стало холодно.
– Какие?
– Те, которые сохранял.
– Зачем сохранял?
– Потому что ты писала вещи, которые могли понадобиться.
– Кому?
– Мне.
– Для чего?
– Если бы ты продолжила обвинять.
– Какие сообщения?
– После расставания.
– После измены.
– Вот видишь.
– Покажи.
– Нет.
– Ты показывал их другим?
Никита отвёл взгляд.
Этого хватило.
– Кому?
– Никому.
– Ты только что посмотрел в сторону.
– Соня.
– Гоше?
– Я не отправлял всё.
– Что отправлял?
– Несколько фрагментов.
– Моих личных сообщений?
– Где ты требовала объяснений.
– После того, как я застала тебя с Катей.
– Без контекста они выглядели…
Он замолчал.
– Как?
– Агрессивно.
– Поэтому убрал контекст?
– Я защищался.
– От чего?
– От твоей версии.
– От правды?
– От того, как ты её подаёшь.
Я смотрела на него и не узнавала.
Не потому, что Никита изменился.
Скорее потому, что впервые виделся целиком.
Он не просто лгал.
Он собирал материалы.
Обрезал.
Сохранял.
Готовился доказывать, что я опасная.
Пока я собирала скриншоты, чтобы подтвердить отношения, Никита собирал их, чтобы подтвердить мою неадекватность.
– Ты показывал сообщения Кате? – спросила я.
– Это неважно.
– Показывал.
– Она участница ситуации.
– Участница измены.
– Перестань называть её так.
– Как?
– Будто у неё нет имени.
– Она спала с моим парнем и приходила меня успокаивать.
– Я отвечал за свои решения.
– Тогда почему защищаешь её от слова?
– Потому что ты уже сделала её главной виноватой.
– Я?
– Да. Ты говоришь о ней больше, чем обо мне.
– Ты хочешь, чтобы я пожалела?
– Я хочу прекратить взаимное уничтожение.
Фраза звучала подготовленной.
– Какое уничтожение с моей стороны? – спросила я.
– Ты собираешь доказательства.
– Потому что ты лжёшь.
– Вот фотография. Переписка. Фильм. Теперь Марк.
– При чём здесь Марк?
– Он занял мою роль.
– Ты сам ушёл.
– Потому что меня поставили перед выбором.
– Тебя никто не заставлял приводить Катю и предлагать ей мою часть.
– Это было рабочее решение.
– Не повторяй.
– Хорошо.
Никита глубоко вдохнул.
– Давай договоримся.
– О чём?
– Ты не публикуешь фотографию.
– А ты?
– Удаляю сохранённые сообщения.
– Откуда?
– Отовсюду.
– И?
– Перестаю обсуждать твоё состояние.
Я даже не сразу поняла.
– Моё состояние?
– С людьми.
– Ты обсуждаешь моё состояние?
– Они спрашивают.
– Что ты отвечаешь?
– Что тебе тяжело.
– Ещё.
– Что ты эмоционально реагируешь.
– Ещё.
– Соня, не надо превращать в допрос.
– Ты говоришь, что перестанешь. Значит, есть что прекращать.
Он молчал.
– Ты рассказываешь, что я нестабильная?
– Я говорю, что ты не справляешься.
– Откуда ты знаешь?
– Я видел.
– В одну ночь.
– И после.
– Где?
– В сообщениях.
– Которые ты показываешь другим.
– Только если нужно защититься.
– Снова.
– Да, защититься.
– Ты изменил мне, первым написал ложь, показываешь мои сообщения и рассказываешь людям, что я не справляюсь. От чего именно защищаешься?
Никита сжал губы.
– От того, что сейчас весь университет решит, будто я монстр.
– А если ты не монстр, зачем так стараешься управлять тем, что они увидят?
– Потому что люди любят простые истории.
– Ты дал им простую.
– Именно поэтому предлагаю остановиться.
– Ты хочешь оставить свою версию последней.
– Нет.
– Да.
– Я предлагаю никому ничего больше не выкладывать.
– После того, как ты уже всё выложил.
– Я удалю сообщение.
– Его сохранили.
– Как и фотографию.
– Значит, боишься не публикации. Боишься даты.
Он посмотрел на меня.
Попала.
– Кто прислал? – спросил Никита.
– Не знаю.
– Врёшь.
– Теперь ты эксперт?
– Это кто-то из компании.
– Значит, многие знали.
– Никто не знал всей ситуации.
– Но фотографировали.
– Люди фотографируют всё.
– Почему ты уверен, что из компании?
Он замолчал.
Слишком поздно.
– Ты уже видел снимок, – сказала я.
– Нет.
– Видел.
– Катя сказала, что кто-то мог…
– Значит, Катя знает.
– Я не это имел в виду.
– Кто ей сказал?
– Соня.
– Лера? Гоша? Оксана?
– Неважно.
– Очень важно.
Никита провёл ладонью по лицу.
– Подумай о последствиях.
– Для кого?
– Для всех.
– Ты постоянно говоришь «все», когда имеешь в виду себя.
– Для тебя тоже.
– Не решай.
– Если опубликуешь, люди начнут обсуждать каждую деталь.
– Уже обсуждают.
– Станет хуже.
– Возможно.
– Тебя будут считать человеком, который следил за бывшим.
– Я не следила.
– Фотография появилась у тебя.
– А измена появилась у тебя.
Он отвернулся.
На улице моросил дождь.
Студенты проходили мимо, но никто не останавливался.
Возможно, нас узнавали.
Возможно, разговор уже снимали из окна.
Я больше не могла это контролировать.
– Я не приму сделку, – сказала я.
Никита снова повернулся.
– Почему?
– Потому что ты не имеешь права торговать моими сообщениями.
– Я предлагаю удалить.
– Ты не должен был их показывать.
– А ты не должна публиковать фотографию.
– Я пока не публиковала.
– Но собиралась.
– Откуда ты знаешь?
– Потому что я тебя знаю.
– Нет.
Он дёрнулся.
– Знаю.
– Если бы знал, не говорил бы всем, что я просто не приняла расставание.
– Ты всегда строила за нас двоих слишком далёкие планы.
Я смотрела на него.
– Что?
– Квартира. Работа. Выпуск. Петербург. Ты всё решила заранее.
– Мы решали вместе.
– Ты предлагала, а я соглашался.
– Потому что хотел.
– Потому что не знал, как сказать, что не хочу.
– Тогда надо было сказать.
– Я пытался.
– Нет.
– Видишь? Ты и сейчас не слышишь.
– Что именно я должна услышать?
Никита говорил всё тише.
Почти мягко.
– Я просто не знал, как выбраться, не разрушив тебя.
Несколько секунд я молчала.
Потом поняла.
Он признал ложь.
Признал измену.
Признал, что продолжал соглашаться с планами, которых не хотел.
Но даже теперь в центре оставалась я.
Слишком много планировала.
Слишком сильно любила.
Слишком плохо слышала.
Слишком хрупкая, чтобы со мной честно расстаться.
Его ложь стала заботой.
Измена – неудачным способом выбраться.
Публичная версия – защитой от моей реакции.
Никита не мог просто признать, что поступил жестоко.
Ему требовалась причина.
И этой причиной должна была стать я.
– Ты не боялся разрушить меня, – сказала я. – Ты боялся выглядеть человеком, который разрушил.
– Это не так.
– Именно так.
– Соня…
– Ты мог расстаться. Я бы плакала. Может быть, кричала. Может быть, уехала на неделю домой. Но ты имел право уйти.
– Вот.
– Что «вот»?
– Ты сама признаёшь, что отреагировала бы тяжело.
Я рассмеялась.
– Ты даже сейчас услышал только это.
– А что ещё?
– Что я бы пережила.
– Я не знал.
– Не хотел знать.
– Я хотел сделать мягче.
– Ты сделал удобнее. Себе.
Никита молчал.
Я подошла к двери общежития.
– Фотографию не публикуй, – сказал он вслед.
Я остановилась.
– Я сама решу.
– Если выложишь, назад уже не заберёшь.
– Как и тебя.
Он ничего не ответил.
Я вошла.
В комнате Яна сидела на кровати и читала.
Увидев меня, закрыла книгу.
– Он ждал?
– Да.
– Знал про фотографию?
– Да.
– Кто сказал?
– Не признаётся.
– Значит, отправитель действительно из компании.
– Или рассказал кому-то сразу после отправки.
Я сняла куртку.
Руки дрожали.
Не от холода.
– Он предложил сделку.
– Какую?
Я рассказала.
Про сообщения.
Про его обещание перестать обсуждать моё состояние.
Про взаимное уничтожение.
Яна слушала молча.
– Ты согласилась? – спросила она.
– Нет.
– Хорошо.
– Он сказал, что не знал, как выбраться, не разрушив меня.
– Как благородно.
– Я правда много планировала?
– Да.
Ответ оказался неожиданным.
– Что?
– Ты много планируешь.
– Значит, он прав?
– Нет.
– Но ты сказала…
– Можно быть слишком организованным человеком. Это не даёт партнёру право изменять.
– А если я давила?
– Тогда он должен был сказать, что ты давишь.
– Говорил.
– Просьба дать пространство – не расставание.
– Я знаю.
– Похоже, не знаешь.
Я села.
– Он так говорит, что в какой-то момент начинает казаться логичным.
– Потому что смешивает вещи.
– Какие?
– Возможно, ты правда строила слишком далёкие планы. Возможно, он действительно не хотел часть из них. Возможно, боялся разговора. Всё это может быть правдой.
– И?
– И он всё равно изменял и лгал. Одно не отменяет другое.
Я легла на кровать.
Уставилась в потолок.
– Фотографию не выложу.
– Из-за него?
– Нет.
– Точно?
– Он думает, что может купить моё молчание удалением сообщений. Не может.
– Тогда почему?
– Потому что не хочу играть в это бесконечно.
Яна кивнула.
– Хорошо.
– Но сохраню.
– Конечно.
– И если понадобится, покажу.
– Кому?
– Не знаю. Руководству. Комиссии. Кому-то, кто решает, а не развлекается.
– Разумно.
– Не говори так удивлённо.
– Я вообще не удивляюсь. У меня лицо.
Я посмотрела на неё.
Яна не улыбалась.
Я всё равно улыбнулась.
Совсем немного.
На следующее утро меня разбудило сообщение от Арсения.
«Не открывай университетский паблик до завтрака».
Я сразу открыла.
Первым постом стояли фотографии со вчерашней съёмки.
Не официальные кадры.
Снятые кем-то издалека.
На одной мы с Марком стояли возле канала.
Он наклонился к экрану камеры, я находилась рядом.
На второй мы спорили над сценарием в кафе. Марк смотрел на меня, я держала ручку возле его ноутбука.
На третьей он показывал, как сыграть реплику. Я наблюдала и улыбалась.
Каждый кадр сам по себе ничего не означал.
Вместе их превратили в историю.
Подпись:
«Похоже, сценаристка нашла нового парня ещё до того, как закончила разбираться со старым».
