Текст книги "Измена на Первом Курсе (СИ)"
Автор книги: Мира Лаверн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 20 страниц)
– Это тебя радует?
– Нет.
Но выглядел довольным.
Не открыто.
Просто плечи расслабились.
Взгляд стал спокойнее.
Марк перестал быть угрозой.
– Я предупреждал, – сказал Никита.
– О чём?
– Что он использует ситуацию.
– Не использовал.
– Тогда почему всё остановили?
– Потому что я вышла.
– Из-за него?
– Из-за себя.
– Соня.
– Что?
– Не надо опять защищать.
– Я не защищаю.
– Он знал про нас раньше тебя.
Я замерла.
– Откуда ты знаешь?
Никита понял ошибку.
– Катя сказала.
– Откуда Катя знала?
– Я рассказывал.
– Ты говорил ей, что Марк знает?
– Не так.
– А как?
– Что он видел некоторые материалы.
– И тебе было всё равно?
– Почему должно быть не всё равно?
– Потому что на них ты продолжаешь отношения со мной, пока спишь с ней.
Никита посмотрел на людей возле аудитории.
– Не здесь.
– Тебе никогда не подходит место для правды.
– Я не хочу опять устраивать шоу.
– Тогда не подходи.
Я пошла к двери.
Он сказал вслед:
– Фильм всё равно нельзя показывать.
Я обернулась.
– Почему?
– Потому что это наша история.
– Сценарий мой.
– Основан на нас.
– Уже нет.
– Ты не можешь просто переписать события и сделать из меня злодея.
Я рассмеялась.
– Это говоришь ты?
– Я серьёзно.
– В фильме нет измены.
– Пока.
– Ты не читал новую версию.
– Катя рассказывала.
Конечно.
Катя видела рабочие материалы через Никиту.
Никита получал информацию о пересъёмках.
Наша команда была дырявой.
Любая реплика доходила до него.
– Откуда у Кати сценарий?
– Не сценарий. Она знает сцены.
– Через кого?
– Соня, фильм создавался с моим участием.
– Ты вышел.
– Не отказался от прав.
– Каких?
– На свой образ.
– Там нет твоего образа.
– Все знают, о ком история.
– Все знают потому, что ты сделал наши отношения публичными.
– Я объяснил конфликт.
– Ты снова хочешь спорить?
– Нет.
Никита говорил спокойно.
Слишком.
Я уже научилась узнавать моменты, когда он приходил не разговаривать, а подготовить позицию.
– Тогда зачем подошёл?
– Предупредить. Не делай хуже.
– Кому?
– Себе.
– Опять защищаешь?
– Ты сейчас злая на меня и Марка. Можешь переписать фильм так, что потом пожалеешь.
– Тебе какое дело?
– Я был частью проекта.
– Был.
– И частью истории.
– К сожалению.
Он сжал челюсти.
– Если работа продолжится, я хочу видеть финальную версию до показа.
– Нет.
– Тогда придётся решать официально.
Я смотрела на него.
– Это угроза?
– Нет. Нормальная процедура.
– Какая?
– Защита личных прав.
Он явно подготовил слова.
Возможно, уже с кем-то консультировался.
– Делай что хочешь, – сказала я.
– Соня.
– Нет. Правда. Ты привык, что я буду уговаривать. Объяснять. Доказывать, что не собираюсь причинять тебе вред. Не буду.
– Потом не говори, что не предупреждал.
– Ты предупреждал меня о Марке. О фотографии. О собственных чувствах. Проблема только в том, что правду всегда сообщаешь после того, как она становится полезна тебе.
Никита отвернулся.
Я вошла в аудиторию.
Тогда ещё не понимала, что он уже принял решение.
Я официально вышла из проекта вечером.
Написала Марку коротко:
«Я прекращаю участие в фильме. Сценарий и любые его версии не могут использоваться без моего отдельного согласия. Материалы со мной прошу не публиковать и не передавать третьим лицам».
Ответ пришёл через минуту:
«Принято».
Потом ещё:
«Подтверждение авторства и остановки проекта отправлю письмом тебе, Арсению и куратору фестиваля».
Я ждала чего-то ещё.
Он не написал.
Через десять минут пришла копия официального письма.
Марк сообщил куратору, что производство временно прекращено по решению автора сценария, разрешение на дальнейшее использование текста отсутствует, все материалы заморожены.
В конце:
«Автором всех версий сценария является Софья Лаврова. Никита Белов участвовал как исполнитель и в отдельных сценах предлагал импровизационные реплики. Данные реплики не формируют структуру, сюжет или художественную концепцию проекта».
Он выполнил обещание.
Быстро.
Без торга.
Мне стало хуже.
Если бы Марк попытался удержать фильм, я получила бы окончательное доказательство его эгоизма.
Он не попытался.
Оставил меня без человека, на которого можно злиться без сомнений.
Я открыла сценарий.
Пролистала.
Первая сцена.
Город.
Чемоданы.
Страх измениться.
Сцена возле канала.
«А если ты сам уйдёшь?»
Два варианта ответа.
«Найди».
«Тогда не ищи».
Мы так и не выбрали.
Теперь не имело значения.
Я закрыла файл.
Перенесла папку с рабочего стола в корзину.
Не удалила.
Просто спрятала.
Два дня я не подходила к медиаклубу.
Не разговаривала с Марком.
Арсений писал только по делу.
«Твоя копия архива полная».
«Исходники продублированы на отдельный диск».
«Ничего не удаляем».
На третий день он прислал:
«Я не буду уговаривать вернуться. Но фильм был хорошим».
Я ответила:
«Был».
Он больше не писал.
Марк иногда появлялся в коридорах.
Мы виделись издалека.
Он не подходил.
Один раз наши взгляды встретились возле лестницы.
Марк остановился.
Я прошла мимо.
Сердце билось быстро.
Не потому, что хотела поговорить.
Потому что хотела, чтобы он остановил.
Нелогично.
Нечестно.
Я сама попросила не идти за мной.
Сама вышла из проекта.
Сама не отвечала на письмо.
Но какая-то часть всё равно ждала, что он нарушит правила.
Докажет, что фильм важнее моего решения.
Или что я важнее гордости.
Марк не нарушил.
Я должна была быть благодарна.
Вместо этого чувствовала потерю.
Никита тоже заметил дистанцию.
Перестал следить за мной и Марком в коридорах.
Катя снова держала его за руку увереннее.
Публикации о съёмках прекратились.
Люди быстро нашли другую тему.
В студенческом паблике обсуждали преподавателя, который случайно включил демонстрацию личной переписки на проекторе.
Моя история уходила вниз.
И вместе с ней – фильм.
Я получила то, чего хотела.
Тишину.
Она оказалась похожа не на свободу, а на пустой зал после отменённого показа.
Официальное письмо пришло в понедельник утром.
Тема:
«Уведомление о временной приостановке рассмотрения фестивальной заявки № 47».
Я сначала решила, что это подтверждение письма Марка.
Открыла по дороге на занятия.
'Уважаемая Софья Лаврова.
Фестивальная комиссия Института коммуникаций и цифровых медиа уведомляет вас о получении обращения от участника проекта Никиты Белова относительно короткометражной работы «Мы приехали вместе».
До рассмотрения обращения работа сохраняет статус поданной заявки, однако любые новые материалы, публичные анонсы и окончательная версия фильма не могут быть приняты комиссией.
Для разрешения ситуации назначается единое заседание комиссии в последнюю неделю декабря.
Заявителю, автору сценария, руководителю проекта и иным участникам предлагается представить документы и письменные пояснения'.
Я остановилась посреди коридора.
Люди обходили.
Кто-то задел плечом.
Я перечитала.
Обращение от Никиты.
Не просто угроза.
Он действительно подал жалобу.
Ниже находился список приложений.
Я открыла первое.
Шесть страниц.
В правом углу – имя Никиты.
Программа обучения.
Контактные данные.
Статус:
«Первоначальный исполнитель главной роли, участник разработки и консультант по фактической основе сценария».
Консультант.
Я никогда не называла его консультантом.
В ранней заявке в таблице участников действительно была строка:
«Никита Белов – исполнитель главной роли, помощь в адаптации личных деталей».
Марк добавил её, когда Никита предложил несколько шуток и рассказывал о нашем переезде.
Теперь Никита превратил это в отдельный творческий статус.
Я начала читать жалобу.
«Короткометражный фильм „Мы приехали вместе“ изначально создавался как совместная полудокументальная работа, основанная на реальной истории моих отношений с Софьей Лавровой».
Совместная.
«Несмотря на то что текстовая фиксация сценария выполнялась Софьей Лавровой, сюжет, ключевые ситуации, характеры персонажей и значительная часть диалогов возникли из нашего общего жизненного опыта и съёмочных импровизаций».
Текстовая фиксация.
Будто я просто записывала нашу жизнь под диктовку.
«В первоначальной версии мы играли художественные варианты самих себя. Это подтверждается рабочими материалами, заявкой, комментариями режиссёра и публичными высказываниями участников».
Публичными высказываниями.
Наверное, backstage.
Где Никита говорил, что фильм почти документальный.
«После прекращения личных отношений Софья Лаврова и Марк Романов без моего согласия удалили меня из проекта, начали пересъёмку моих сцен и существенно изменили образ главного мужского персонажа».
После прекращения.
Не после измены.
«Новая версия создавалась на фоне публичного конфликта, в ходе которого Софья Лаврова неоднократно обвиняла меня в обмане и собирала личные материалы, включая переписку и фотографии».
Неоднократно обвиняла.
Собирала материалы.
Я выглядела человеком, готовящим публичную расправу.
«У меня имеются основания полагать, что переработанный герой сохраняет узнаваемые черты моей биографии, поведения и отношений с автором, но теперь используется для отрицательной художественной оценки моих поступков».
Он не читал новую версию.
Не мог знать.
Но формулировка звучала убедительно.
«Показ фильма в университете после широкого обсуждения нашей личной ситуации неизбежно будет воспринят как публичное высказывание обо мне, даже если имя персонажа будет изменено».
В этом была часть правды.
Зрители действительно свяжут.
Именно потому, что Никита сам первым рассказал о расставании, а потом позволил публиковать фотографии и намёки.
Но комиссия могла не знать последовательности.
«Я не пытаюсь запретить Софье Лавровой создавать художественные произведения. Однако считаю недопустимым использование нашего общего прошлого, моего изображения, записей с моим участием, предложенных мной реплик и личной информации для публичного наказания за прекращение отношений».
Наказания.
За прекращение.
Я прокрутила ниже.
Требования:
приостановить допуск фильма;запретить использование исходных материалов с Никитой без отдельного согласия;установить творческий вклад участников;оценить степень узнаваемости персонажей;проверить, используются ли личные сообщения, фотографии и подробности отношений;предоставить Никите возможность ознакомиться с финальной версией до показа;исключить работу из конкурса, если переработка носит характер публичного давления или травли.
Некоторые требования были разумными.
Мы и не собирались использовать кадры с ним.
Не вставляли сообщения.
Не называли имени.
Но среди разумных пунктов он спрятал главное:
право решать, могу ли я рассказать историю, основанную на собственном опыте.
Я дошла до последней страницы.
Там находилась фраза, выделенная отдельным абзацем:
«Софья Лаврова пытается превратить наши личные отношения в публичное наказание за то, что я имел право их закончить».
Я перечитала.
Один раз.
Второй.
Он имел право закончить.
Конечно.
Имел.
Я никогда не отрицала.
Никита мог расстаться со мной в любой день.
Мог сказать, что больше не любит.
Что не хочет квартиру.
Не хочет ехать домой.
Не хочет быть школьным парнем Сони.
Это уничтожило бы меня на время.
Но было бы его правом.
Только он не закончил отношения.
Он оставил меня внутри.
Говорил, что любит.
Обсуждал билеты.
Приходил в мою кровать.
А сам носил зубную щётку к Кате.
Теперь Никита описывал всё так, будто я наказывала его за уход.
Не за ложь.
Не за измену.
Не за публичное переписывание прошлого.
За право уйти.
Он снова взял часть правды и поставил вокруг неё удобную рамку.
Я открыла следующие приложения.
Старая заявка.
Фотографии со съёмок.
Скриншоты поста, где нас с Марком называли новой парой.
Моё сообщение в общем чате:
«Никакого расставания не было».
Без того, что написал Никита до этого.
Фрагмент переписки:
«Ты изменял мне с Катей? Да или нет».
Его ответ:
«Наши отношения давно закончились».
Мой:
«Когда ты со мной расстался? Назови день».
Следующее сообщение Никита не приложил.
Там он писал, что отношения не заканчиваются в конкретный день.
Зато приложил моё:
«Ты спал со мной».
Без его ответа о том, что я выношу интимные подробности.
Дальше – несколько эмоциональных сообщений из первой ночи.
Он действительно сохранял их.
Как и говорил.
Использовал.
Я стояла в коридоре и чувствовала, что снова нахожусь в комнате Кати.
Только теперь дверь была официальной.
С логотипом университета.
Никита пришёл не в чат.
В комиссию.
Ему больше не нужно было убеждать студентов.
Он хотел закрепить свою версию документом.
Телефон завибрировал.
Сообщение от Яны:
«Ты где? Пара началась».
Я ответила:
«У входа».
Она вышла через минуту.
Увидела лицо.
– Что?
Я показала письмо.
Яна читала молча.
На середине нахмурилась.
На последней странице произнесла:
– Вот же…
Не договорила.
– Он подал официально, – сказала я.
– Вижу.
– Фильм остановлен.
– Он и так остановлен.
– Но теперь я не могу просто вернуться.
– Ты собиралась?
Я не ответила.
Яна заметила.
– Собиралась?
– Не знаю.
– Соня.
– Я не успела решить.
Она вернула телефон.
– Это не запрет.
– Временно заморозили.
– До комиссии.
– В конце декабря.
– Значит, есть месяц.
– На что?
– На решение.
– Там нужен переработанный сценарий.
Я открыла основное уведомление.
Ниже находился перечень документов, которые должна представить каждая сторона.
Автор сценария:
первоначальные и промежуточные версии текста;сведения о датах создания;пояснение о фактической основе;перечень личных материалов, использованных или планируемых к использованию;описание изменений после выхода Никиты;объяснение степени сходства героев с реальными участниками;письменная позиция относительно жалобы.
Руководитель проекта:
производственный архив;подтверждение ролей участников;история правок;перечень отснятого материала;пояснение о творческом вкладе каждого;финальный или рабочий монтаж при наличии.
Никита:
подтверждение заявленного творческого вклада;перечень конкретных сцен и реплик;объяснение, какие права, по его мнению, нарушаются;подтверждение узнаваемости.
Комиссия отдельно просила:
«В случае намерения продолжить участие в фестивале представить переработанную версию сценария и проект финального монтажа, позволяющие оценить художественную самостоятельность работы».
– Проект финального монтажа, – сказала я. – У нас его нет.
– Потому что ты вышла.
– Я знаю.
– Можно сделать.
– С Марком.
Яна молчала.
– Не говори, – попросила я.
– Что?
– Что это мой выбор.
– Не собиралась.
– Собиралась.
– Я собиралась сказать, что можно попросить другого режиссёра.
– За месяц?
– Не знаю.
– Арсений?
– Он оператор.
– И сам говорил, что не хочет режиссировать.
Я листала письмо.
В конце стояла дата заседания.
Двадцать седьмое декабря.
За два дня до поезда домой.
Если мы вообще поедем.
Я вдруг вспомнила, что билеты всё ещё не куплены.
Общий профиль с Никитой.
Выбранный поезд.
Две нижние полки.
Ещё одна вещь, которую он мог объяснить тем, что не успел отменить.
– Ты хочешь сохранить фильм? – спросила Яна.
– Не знаю.
– Хорошо.
– Что хорошего?
– Раньше отвечала «нет».
Я посмотрела на неё.
– Это Никита.
– Да.
– Если я вернусь только потому, что он подал жалобу, получится месть.
– Если закроешь только потому, что он подал жалобу, получится, что он решил за тебя.
– И что делать?
– Понять, нужен ли тебе фильм без них обоих.
Их обоих.
Никиты.
Марка.
Можно ли вообще отделить?
Сценарий был написан до измены.
До Марка.
До медиаклуба.
История существовала ещё в августе.
Моя.
Я отдала её Никите, потому что считала нашей.
Потом Марку, потому что он увидел в ней фильм.
Теперь один пытался объявить себя соавтором.
Другой добровольно отступил.
А я стояла в коридоре и не знала, осталось ли мне хоть что-то.
– Пойдём с пары, – сказала Яна.
– Не могу.
– Почему?
– Все увидят, что я ушла после письма.
– Они не знают про письмо.
– Никита знает.
– И?
– Он будет думать, что добился.
Яна вздохнула.
– Ты опять строишь действие вокруг его мыслей.
– Знаю.
– Тогда что нужно тебе?
Я посмотрела на уведомление.
На список документов.
На фразу о переработанной версии.
На дату заседания.
– Мне нужно поговорить с Марком.
Яна кивнула.
– Хорошо.
– Это не значит, что я возвращаюсь.
– Я ничего не сказала.
– И не простила.
– Понимаю.
– Мне нужны документы и подтверждение авторства.
– Да.
– Только поэтому.
Яна снова ничего не сказала.
Это раздражало.
Но спорить не стала.
Марк уже получил письмо.
Я поняла по тому, что дверь медиаклуба была открыта, а на столе лежали распечатанные страницы жалобы.
Арсения не было.
Марк сидел перед монитором.
Увидев меня, встал.
Не подошёл.
– Ты читала?
– Да.
– Я готовлю ответ.
– От своего имени?
– Как руководитель проекта.
– Проект закрыт.
– Заморожен.
– Я вышла.
– Поэтому в ответе будет указано, что производство остановлено по твоему решению.
Я положила телефон на стол.
– Он называет себя консультантом.
– В первой заявке есть формулировка о помощи с фактическими деталями.
– Ты её написал.
– Да.
– Зачем?
– Тогда это казалось нормальным описанием.
– Теперь он использует.
– Вклад консультанта не равен авторству.
– Комиссия знает?
– Объясню.
Марк выглядел собранным.
Но не спокойным.
Под глазами тёмные круги.
На столе две пустые кружки.
Он, наверное, не спал.
Я не должна была замечать.
– Он приложил мои сообщения.
– Видел.
– Вырезанные.
– Да.
– Ты можешь подтвердить контекст.
– Могу.
– Backstage.
Марк замер.
Слово снова встало между нами.
– Да, – сказал он.
– Там видно, что мы не расставались.
– Видно, что Никита продолжал публично и лично вести себя как твой парень.
– Опять формулировка.
– Я стараюсь говорить точно.
– Ты говорил точно, когда скрывал половину.
Марк принял удар.
Не отвёл взгляд.
– Да.
– Не соглашайся так легко.
– Я не могу спорить.
– Можешь объяснить.
– Я уже объяснил письмом.
– Письмо очень хорошее.
– Это плохо?
– Не знаю.
– Я писал правду.
– После того, как её нашла Катя.
– Да.
– Если бы она не сказала, ты бы признался?
Марк молчал.
Слишком долго.
– Не знаю, – ответил он.
Честно.
Больно.
– Вот.
– Я собирался.
– Ты всё время собирался.
– Да.
– Спросить. Рассказать. Признаться.
– Да.
– Но не делал.
– Нет.
Я подошла к столу.
Взяла распечатанную жалобу.
– Он говорит, что я хочу публично наказать его за право закончить отношения.
– Я видел.
– Имеет право так писать?
– Имеет право подать позицию.
– Не юридически. По-человечески.
– Нет.
Ответ был быстрым.
– Почему?
– Потому что проблема не в том, что он закончил отношения. А в том, что не закончил их до связи с Катей и потом солгал об этом публично.
Я смотрела на Марка.
Он впервые произнёс всё без оговорок.
– Ты это скажешь комиссии?
– Да.
– Даже если Никита обвинит тебя в личной заинтересованности?
– Да.
– Он уже обвинял.
– Знаю.
– И паблик.
– Знаю.
– Ты понимаешь, что после этого скажут?
– Да.
– Что ты защищаешь меня, потому что занял его место.
– Я не занимал.
– Снимался.
– В роли.
– Для людей разницы нет.
– Для комиссии должна быть.
– А если нет?
– Тогда всё равно скажу правду.
Я усмехнулась.
– Теперь.
– Да.
Он не добавил оправдание.
Просто принял время.
Теперь.
После того как молчание уже всё разрушило.
– Я пришла за документами, – сказала я.
– Какие нужны?
– Все версии сценария с датами. Первоначальная заявка. История правок. Мои голосовые. Письма. Архив съёмок.
– Подготовлю.
– Не выбирай сам, какие файлы важны.
Марк побледнел едва заметно.
– Не буду.
– Полная копия.
– Да.
– И письменное подтверждение, что автор сценария я.
– Уже отправил куратору. Сделаю отдельный документ.
– Укажи вклад Никиты.
– Три импровизационные реплики и помощь с бытовыми деталями первых сцен.
– Не занижай из-за конфликта.
Марк посмотрел внимательно.
– Не буду.
– Если он сделал больше, напиши.
– Хорошо.
– Я не хочу выигрывать так же, как он.
– Понимаю.
– Нет, не понимаешь.
Я начала ходить по комнате.
Злость возвращалась.
Наконец.
– Никита смешивает правду и ложь. Берёт реальный факт и строит вокруг него версию. Я не хочу делать то же самое. Если он действительно придумал реплики – это его вклад.
– Да.
– Если герой основан на нём – это тоже правда.
– Частично.
– Что значит частично?
– Первоначальный герой был основан на вашем совместном опыте. Но характер и драматургическая функция созданы тобой.
– Комиссия поверит?
– Если увидит черновики.
– А новая версия?
– Существенно отличается.
– Её нет.
– Сценарий есть.
– Не законченный.
– Можно закончить.
Мы замолчали.
Вот зачем он это сказал.
Не уговаривал вернуться.
Просто обозначил возможность.
– Я не решила, – произнесла я.
– Хорошо.
– Не жди, что жалоба всё исправит.
– Не жду.
– И что я прощу.
– Не жду.
– Тогда чего ты ждёшь?
Марк посмотрел на закрытую дверь.
– Что ты решишь, нужен ли тебе фильм.
Те же слова Яны.
Я разозлилась.
– Вы сговорились?
– С кем?
– Неважно.
Я взяла жалобу.
– Почему Никита узнал, что съёмки остановлены?
– Не знаю.
– Кто-то из клуба сказал.
– Возможно.
– Арсений?
– Нет.
– Ты уверен?
– Да.
– Откуда?
– Он не стал бы.
– Ты и про себя, наверное, так думал.
Марк вздрогнул.
Я пожалела.
Но не извинилась.
– Доступ к проекту был у части команды, – сказал он. – График исчез из общего календаря. Это могли заметить.
– Катя знала детали сцен.
– Через Никиту.
– Откуда у Никиты?
– Старые материалы у него сохранились. Новых не должно быть.
– Но он следил.
– Да.
– Кто-то рассказывал.
– Проверю.
– Не надо устраивать расследование.
– Тогда?
– Просто ограничь доступ.
– Уже.
Я посмотрела на него.
– После.
– Да.
Он снова признавал время.
После.
Всегда после.
– Я выхожу окончательно, – сказала я.
Марк не изменился в лице.
Но пальцы на столе сжались.
– Понял.
– Не пытайся вернуть.
– Не буду.
– Фильм не продолжать.
– Не буду.
– Исходники сохранить.
– Да.
– Сценарий никому не отдавать.
– Да.
– На комиссии подтвердить авторство.
– Да.
– И если я попрошу все файлы, передать.
– В тот же день.
Я ждала.
Марк не спросил, уверена ли.
Не сказал, что пожалею.
Не напомнил про фестиваль.
Тогда я сама произнесла:
– И всё?
Он поднял взгляд.
– Ты хочешь, чтобы я спорил?
– Нет.
– Тогда да.
Мне снова стало пусто.
– Я не знал всего, – сказал Марк.
Я уже взялась за сумку.
– Не начинай.
– Это не оправдание.
– Тогда зачем?
– Потому что хочу сказать правильно. Не письмом.
Я осталась стоять.
Марк вышел из-за стола.
Не приближался.
Между нами было несколько метров.
– Я не знал, что у Никиты и Кати продолжается связь, – произнёс он. – Не знал, сколько времени. Не знал про его вещи в её комнате. Не знал, что он обсуждает с тобой отношения так, будто всё нормально.
– На видео обсуждал.
– Да.
– Значит, знал.
– Не всё.
– Достаточно.
– Да.
Он выдохнул.
– Я не знал всего. Но знал достаточно, чтобы задать тебе один вопрос. Я его не задал.
Я молчала.
– Несколько раз собирался, – продолжил Марк. – Каждый раз находил причину не делать. Сначала решил, что Никита мог говорить правду. Потом – что вы сами разберётесь. Потом – что у меня нет прямого доказательства. После просмотра материала уже понимал, что он солгал о расставании. Но убедил себя, что это не моё дело.
– Потому что однажды вмешался.
– Да.
– И тебя сделали виноватым.
– Да.
– Но в этот раз ты выбрал, чтобы виноватым не сделали тебя.
– Да.
Прямо.
– Выбрал собственное спокойствие, – сказала я.
– Да.
– Потом фильм.
– Да.
– Потом решил, что я не выдержу всей правды.
– Я решил, что ты уйдёшь.
– Это одно и то же.
– Нет.
– Для меня – да. Ты определил, что мне можно знать, исходя из того, что хотел сохранить.
Марк опустил голову.
– Да.
– Не смей говорить, что защищал.
– Не говорю.
– Не смей ссылаться на прошлую историю.
– Не ссылаюсь.
– Не проси прощения.
– Не буду.
Я почувствовала слёзы.
Разозлилась на них.
– Почему?
Марк поднял глаза.
– Что?
– Почему не будешь просить?
– Потому что ты просила не просить.
– И всё?
– И потому что сейчас просьба о прощении будет требованием что-то дать мне.
Я не знала, что ответить.
Он всё понимал.
Теперь.
Слишком поздно.
– Я выйду из проекта, – повторила я.
– Хорошо.
– И не знаю, буду ли когда-нибудь с тобой разговаривать.
– Понимаю.
– Перестань.
– Что?
– Понимать.
Марк впервые повысил голос:
– А что мне делать?
Я замерла.
Он тоже.
В тишине гудел компьютер.
– Уговаривать тебя остаться? – продолжил он уже тише. – Сказать, что фильм важнее? Объяснить, что я хороший человек, потому что признал вину? Пойти за тобой, когда ты попросила не идти? Что именно сейчас не будет ещё одним решением за тебя?
Я молчала.
Ответа не было.
Марк провёл ладонью по лицу.
– Я поступил неправильно. Исправить это нельзя. Могу только не сделать ещё хуже.
– И поэтому просто отпускаешь?
– Ты сама уходишь.
Разница.
Маленькая.
Важная.
Я взяла сумку.
– Документы пришли сегодня.
– Пришлю.
– Спасибо.
Слово прозвучало неуместно.
Марк кивнул.
Я вышла.
На этот раз не ждала, что он догонит.
К вечеру пришло второе письмо комиссии.
Уточняющее.
'Обращаем внимание, что временная приостановка не означает автоматического исключения работы.
В случае отказа автора от дальнейшего участия заявка будет закрыта.
В случае намерения сохранить заявку необходимо до 20 декабря представить:
переработанную версию сценария;подтверждение авторства;пояснительную записку;перечень использованных личных материалов;рабочую версию монтажа или производственный план'.
До двадцатого декабря.
Меньше месяца.
Я сидела в комнате и читала письмо.
Яна готовила чай.
– Значит, нужно решить раньше комиссии, – сказала она.
– Я уже решила.
– Закрыть?
– Да.
– Тогда отправь отказ.
Я открыла форму.
Внизу была кнопка:
«Отозвать заявку».
Один клик.
Фильм исчезнет из фестиваля.
Никита добьётся своего.
Нет.
Это была неправильная мысль.
Если я отзывала фильм, это не означало его победу.
Решение должно принадлежать мне.
Только я не понимала, где заканчивается мой выбор и начинается реакция на него.
– Нажимай, – сказала Яна.
– Почему ты торопишь?
– Не тороплю. Ты сказала, что решила.
– А если не решила?
– Тогда не нажимай.
Я убрала палец.
На экране оставалась форма.
Я закрыла её.
– Мне нужно время.
– Хорошо.
– Но Марку сказала, что выхожу окончательно.
– Это можно не менять.
– Без него фильм не сделать.
– Возможно.
– Ты специально?
– Что?
– Говоришь его словами.
Яна поставила чашку рядом.
– Соня, официальная жалоба Никиты не обязывает тебя возвращаться к Марку. И конфликт с Марком не обязывает отдавать фильм Никите. Это три разных вопроса.
– Для тебя всё легко разделяется.
– Нет. Просто если смешать, решать невозможно.
Я взяла чай.
Он был слишком горячий.
– Я ненавижу их обоих.
– Не одинаково.
– Не начинай.
– Хорошо.
Я снова открыла жалобу.
Последний абзац.
«Публичное наказание за то, что я имел право их закончить».
Никита имел право уйти.
Но не имел права забрать у меня воспоминания.
Не имел права называть расставанием то, чего не было.
Не имел права превращать мою боль в доказательство своей осторожности.
И, возможно, не имел права запрещать мне написать историю о девушке, которая приехала вместе с одним человеком, а осталась одна.
Я сохранила форму отказа незаполненной.
Закрыла ноутбук.
– До завтра, – сказала я.
– Что до завтра?
– Решение.
Яна кивнула.
Телефон завибрировал.
Новое письмо от Марка.
К нему были прикреплены:
архив версий сценария;история изменений;первоначальная заявка;таблица творческого вклада;подтверждение авторства;список исходников;отдельный документ для комиссии.
Я открыла подтверждение.
«Я, Марк Романов, руководитель и режиссёр студенческого короткометражного проекта 'Мы приехали вместе», подтверждаю:
Концепция, сюжет, структура и текст сценария созданы Софьей Лавровой.Первоначальный сценарий существовал до вступления Никиты Белова в производство.Никита Белов участвовал как исполнитель главной роли и предложил три импровизационные реплики, позднее включённые в рабочую версию.Бытовые обстоятельства, связанные с переездом пары, использовались Софьей Лавровой как материал личного опыта.Никита Белов не участвовал в построении сюжета, драматургической структуры и создании финальной версии.После выхода Никиты Белова все сцены с его изображением были исключены из планируемого фильма.Личные сообщения, фотографии и детали измены в сценарий не включались'.
Всё точно.
Без мести.
Без занижения.
Марк сделал именно то, что обещал.
Внизу была приписка только для меня:
«Я не буду продолжать работу и не стану связываться с тобой без необходимости. Но если решишь сохранить фильм, передам материалы любому режиссёру, которого выберешь».
Не «вернись».
Не «давай закончим вместе».
Любому режиссёру.
Он действительно отпускал не только меня.
Фильм тоже.
Я закрыла письмо.
Открыла жалобу Никиты.
Две версии лежали рядом.
Один человек использовал формально точные слова, чтобы скрыть правду.
Другой формально точными словами признавал собственную вину.
Я всё ещё не доверяла Марку.
Но разница существовала.
И от этого решение становилось только сложнее.
Я снова прочитала последний абзац жалобы:
«Софья Лаврова пытается превратить наши личные отношения в публичное наказание за то, что я имел право их закончить».
Потом открыла сценарий.
Первая сцена.
Двое стоят возле общежития.
Дождь.
Чемоданы.
Героиня спрашивает:
– А если мы станем другими?
Я поставила курсор после фразы.
И впервые за три дня начала писать.
