Текст книги "Джентльмен Джим (ЛП)"

Автор книги: Мими Мэтьюз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Мими Мэтьюз – Джентльмен Джим

Перевод группы Love in Books/Любовь в книгах

https://vk.com/loveandpassioninbooks

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления.

Просьба не выкладывать данную книгу на сторонних ресурсах!

пролог

Бисли-парк

Сомерсет, Англия

Весна 1807

Избитый, истекающий кровью, Николас Ситон сидел на устланном соломой полу денника. Он подтянул к груди колени и уткнулся в них лбом. Бежать было некуда. Массивные двери наглухо заперты тяжёлым засовом, а стены, сколоченные из прочных деревянных плах, выдерживали напор даже самых норовистых жеребцов сквайра Ханиуэлла. И всё же первые минуты своего заточения Николас потратил на отчаянные, но тщетные попытки вырваться на свободу. В слепой ярости он бился плечами о неподатливое дерево, добавляя к старым ранам новые ссадины и синяки.

Следующие четверть часа он провел, мечась по тесному пространству, подобно раненому льву в клетке. Кровь стучала в висках, а мысли горели яростью. Он бесцельно расхаживал от стены к стене, до боли сжимая и разжимая кулаки, скрежетал зубами, мысленно проклиная всех, от мелкопоместного сквайра до лорда-канцлера – весь этот прогнивший мир землевладельцев и аристократов, что втоптали его в грязь.

– Я позабочусь, чтобы тебя вздёрнули за это, Ситон, – эти слова Фредерика Бертона-Смита, произнесённые с ледяной вежливостью, до сих пор звенели в ушах. Помнился и короткий, точный удар концом хлыста, загнавший его в этот денник.

И его повесят. В этом он был уверен так же твёрдо, как и в том, что солнце взойдёт завтра. Всего два года назад здесь же, на деревенской площади, казнили парня не старше его самого – за пару кур, украденных у отца Фреда, сэра Родерика Бертона-Смита. Что же тогда ждёт его, Николаса Ситона, обвинённого в краже трёх бесценных фамильных драгоценностей у единственной дочери сквайра Ханиуэлла, мисс Маргарет? Это уже не петля, а верная дорога на эшафот для четвертования.

То, что Николас ничего не крал, не имело никакого значения. Что значили его заверения в невиновности против уверенности хозяев жизни? Он был всего лишь конюхом в имении сквайра Ханиуэлла. Слугой. А на деле – даже хуже, чем слуга, ибо он был незаконнорожденным сыном Дженни Ситон, простой судомойки.

«Веселой Дженни», как ее когда-то звали. Та самая, что восемнадцать лет назад появилась на пороге кухни в Бисли-парке – беременная, бледная, выпрашивающая объедки – после того как работала в таверне в Маркет-Барроу. В той самой таверне, что некогда была излюбленным притоном печально известного джентльмена-разбойника, Джентльмена Джима.

«– Мать – шлюха, а отец – негодяй, – любила повторять жена викария, миссис Эпплуайт, любому, кто соглашался слушать. – Из этого Николаса Ситона ничего путного не выйдет, запомните мои слова.»

Нет. Никто и никогда не поверит в его невиновность. Особенно когда обвинителем выступает сам Фредерик Бертон-Смит.

Николас и Фред враждовали столько, сколько он себя помнил. Но за последний год их детская неприязнь переросла во взрослую, лютую ненависть. И, как это чаще всего и бывало, причиной тому была Мэгги Ханиуэлл.

Мысль о ней заставила сердце Николаса сжаться от острой, почти физической боли. Мэгги была его лучшим – нет, единственным – другом в целом мире. Единственной душой, которой он доверял безоглядно. Единственным существом, которое он по-настоящему любил. Их связывала клятва на крови, данная в далеком детстве: тогда, по просьбе Мэгги, Николас, стиснув зубы, надрезал себе ладонь и крепко прижал её к такой же ранке на её тонкой руке. Но ему не нужен был никакой ритуал, чтобы навеки связать себя с Мэгги Ханиуэлл. Она уже была для него всем – его тихой гаванью и тихим бунтом.

Увы, она также была всем для своего овдовевшего отца. А с годами, по мере того как из угловатой девочки она превращалась в поразительно прекрасную женщину, она стала всем и для Фредерика Бертона-Смита.

Сэр Родерик и сквайр Ханиуэлл договорились об этом ещё в колыбелях своих отпрысков: однажды их дети должны пожениться, объединив два крупнейших поместья в округе – Бисли-парк и Летчфорд-холл. Насколько было известно Николасу, официальной помолвки ещё не оформили, но это никак не мешало Фреду вести себя так, словно Мэгги уже была его законной собственностью. Именно поэтому, когда Фред наткнулся на них в Бертон-Вуде – на то, как они, весело смеясь, кружились в танце посреди лесной поляны, – его лицо исказилось от ярости.

Мэгги, впрочем, не стала сглаживать ситуацию. В лучшие времена она была дерзкой шалуньей, а в худшие – настоящей сорвиголовой. Воспитанная отцом скорее, как сын и наследник, чем как дочь благородных кровей, она могла переплюнуть в верховой езде, охоте и стрельбе любого юношу в графстве. О её вспыльчивости ходили легенды, а у своего вспыльчивого отца она научилась, что поток крепких ругательств и откровенных угроз способен решить практически любую проблему.

– Николас помогает мне оттачивать па для бала, – бросила она Фреду в своей обычной властной манере, даже не прерывая танца. – А тебе, собственно, что здесь нужно? Проваливай, Фред!

И именно тогда Николас, сам того не зная, подписал себе приговор.

Он рассмеялся – громко, беззаботно и от всей души.

В любой другой ситуации Фред, не раздумывая, набросился бы на него с кулаками, намереваясь избить до полусмерти. Мэгги, как всегда, бросилась бы между ними и словесно разнесла бы Фреда в клочья за нападение на человека, которому, как он прекрасно знал, нельзя было дать ему сдачи.

Хотя раньше это его никогда особо не останавливало.

В отсутствие Мэгги Фред частенько бил Николаса по голове и ушам, грубо швырял оземь или хлестал хлыстом по спине. Николас был выше Фреда и шире в плечах, но он был долговязым и худощавым, тогда как Фред – коренастым и мускулистым, как боевой бульдог. Николасу хотелось верить, что в честном поединке он мог бы взять верх над своим заклятым врагом. Вот только стычки между ними никогда не были честными, а учитывая, что Фред – наследник баронетского титула, а Николас – всего лишь слуга, он прекрасно понимал: честными они не будут никогда.

– Мастер Фред лучше тебя, Ник, – вздыхала Дженни всякий раз, когда он возвращался с разбитой губой или подбитым глазом. – Тебе бы перестать его провоцировать.

Но на этот раз Фред не поддался на провокацию.

Он лишь побледнел от ярости и, в точности подражая своему отцу, сэру Родерику, принялся отчитывать Мэгги за общение со слугами и неподобающее для юной леди поведение.

– Я расскажу о твоих выходках тёте Дафне, – строго произнёс он. – А когда твой отец вернётся из Лондона, я поговорю и с ним.

Затем он резко развернулся на каблуках и зашагал прочь, задержавшись на краю поляны лишь для того, чтобы бросить на Николаса последний взгляд.

В этом взгляде читалась холодная, неумолимая жажда убийства.

– Как он смеет мне угрожать? – негодовала Мэгги час спустя, лениво растянувшись на заросшем мягкой осокой берегу ручья, что петлял по лугам Бисли-парка. – Ревнивый, мелкий засранец. Расскажет моему отцу… Словно папа когда-нибудь станет слушать хоть слово против меня.

– Твоя тётя – послушает, – мрачно возразил Николас.

Дафна Ханиуэлл, овдовевшая невестка сквайра, переехала в Бисли-парк два года назад с одной-единственной целью: вылепить из Мэгги настоящую леди. Николас её всей душой презирал. Из-за неё дни Мэгги наполнились мучительными уроками танцев и рукоделия, а её мысли – балами, раутами и нарядами. Из-за неё Мэгги больше не скакала в бриджах, не раздевалась до исподнего, чтобы нырнуть с ним в озеро.

Теперь она носила платья из таких тонких тканей, что он боялся до них дотронуться, словно они могли рассыпаться от прикосновения. Её густые, цвета спелой норки волосы, некогда свободно струившиеся по спине, были теперь убраны в сложные причёски и перевиты шёлковыми лентами. Изменился даже цвет её кожи. Тщательно укрываемая от солнца зонтиками и шляпками, она утратила золотистый отлив и теперь казалась безупречно-фарфоровой.

Два года – срок невеликий, а разница между четырнадцатилетней Маргарет Ханиуэлл и шестнадцатилетней – была огромной, как океан.

Всё чаще Николас ловил себя на том, что смотрит на свою подругу с непривычным, сжимающим грудь чувством – тоской, смешанной с тревогой. Ему всегда было тяжело в разлуке с ней, но теперь его мысли в её отсутствие становились настоящей, гнетущей меланхолией.

Но это было ещё не самое страшное.

Она стала приходить к нему во снах. В таких ярких и дерзких сновидениях, о которых ни один джентльмен не смел бы грезить в отношении леди.

– Мисс Маргарет не для таких, как ты, – не раз предостерегала его Дженни, когда заставала сына в угрюмом, тревожном настроении. – Её удел – мастер Фред или другой достойный джентльмен её круга. И ничего тут не поделаешь.

Николас никогда в это не верил. Они с Мэгги были родственными душами – связанными чем-то глубже условностей и сословий. И всё же, наблюдая за её тихим, неумолимым преображением, его всё чаще охватывала горькая, беспомощная тоска. Грызущая тревога о том, что день, когда Маргарет Ханиуэлл окончательно займёт своё предназначенное место в обществе, уже не за горами. И тогда она будет для него потеряна навсегда.

– Я не собираюсь бросать уроки танцев только из-за капризов Фреда и тёти Дафны, – твёрдо заявила Мэгги, лениво перебирая травинки у самого края воды. – Всем, что умею, я всегда делилась с тобой. А танцы – они ведь ничем не отличаются от чтения или верховой езды. Это просто ещё один навык, который стоит освоить.

Николас приподнялся на локте, вглядываясь в её лицо с тенью недоверия.

– Когда ты учила меня читать, тебе было семь. И нас при этом не заставляли обниматься.

– А почему бы и не обниматься? – парировала она, и в её глазах мелькнул знакомый озорной огонёк.

Он лишь в ответ высоко поднял бровь.

Мэгги рассмеялась – звонко, без тени смущения.

– Какое лицемерие! Уверена, никто и бровью не повёл бы, если бы я танцевала с Фредом. А он, между прочим, вёл бы себя и вполовину не так благородно, как ты.

– Неужто? – голос Николаса стал тише, а все чувства – острее, будто натянутая тетива.

– Ты и сам знаешь, что нет. Он всегда прижимает меня слишком близко и таращиться… ну, туда, – она неопределённо махнула рукой, но смысл был ясен.

В груди Николаса знакомой волной поднялась ярость – та самая, слепая и первобытная, что шептала ему найти Фреда и любого, кто посмел косо взглянуть на Мэгги, и сломать им кости. Он сглотнул ком в горле.

– Если кто посмеет хотя бы пальцем тебя тронуть, я…

– Но ты-то сам никогда так не делаешь, – перебила она, и в её взгляде промелькнуло что-то похожее на упрёк. – Когда мы танцуем, я имею в виду.

Гнев отступил, сменившись недоумением.

– Что именно я никогда не делаю?

– Не смотришь. На мою грудь.

Щёки Николаса вспыхнули огнём. Он на мгновение остолбенел, а потом неловко, криво усмехнулся, стараясь скрыть смущение под маской шутки.

– Какую ещё грудь?

Мэгги ответила на его поддразнивание редкой для неё краской на щеках. В свои шестнадцать у неё уже начали проявляться очертания фигуры, сулившие со временем стать такими же великолепными, как у её покойной матери – леди, которую часто называли Сомерсетской Афродитой.

– Естественно, ты не замечаешь никаких моих достоинств. Ты слишком занят ухаживаниями за Корнелией Пибоди.

– Что?

– Дженни мне рассказала.

Николас нахмурился.

– Ей хочется, чтобы я ухаживал за одной из дочерей пекаря. Старина Пибоди, небось, пообещал ей скидку на горячие булочки, если ему удастся сбыть одну дочь с рук. Вот только как, чёрт побери, они оба думают, что я смогу содержать жену на меньше чем пять фунтов в год – для меня загадка.

– Это не невозможно, – возразила Мэгги.

– Нет, не невозможно, – он сделал вид, что серьезно обдумывает вопрос. – Полагаю, мисс Пибоди всегда могла бы найти работу. Может, твой отец даже даст ей место, чтобы она скребла ночные горшки в главном доме? – Его улыбка вернулась.

– Ну и, конечно, есть еще вопрос с жильём, но я уверен, она не будет против поселиться со мной в моей тесной каморке над конюшней. Корнелия Пибоди всегда казалась мне той девушкой, что мечтает обустроить дом в маленьком, кишащем крысами чулане.

Мэгги не отвлеклась на его шутки.

– Значит, это неправда?

– Чёрт возьми, Мэгги, на что, спрашивается, мне Корнелия Пибоди?

– Она очень красивая.

Николас сорвал с травы тёмно-синий полевой цветок и лениво покрутил стебелёк между пальцами. Незабудка. Этот выносливый маленький цветок буйно разрастался в Бисли-парке, каждую весну покрывая землю сплошным синим ковром. Того самого пронзительного оттенка синего, что и глаза Мэгги Ханиуэлл.

– В деревне много красивых девушек. Что это доказывает?

– И, по общему мнению, она тихая, хорошо воспитанная барышня, пусть и дочь пекаря.

Он легонько провёл лепестками незабудки по её лицу – по переносице, по изгибу её розовых губ, вниз к изящной ямочке на упрямом подбородке.

– То есть, она, значит, не ходит и не говорит людям «проваливай» и не называет их «ревнивыми ослами» и «отвратительными свиньями»?

Мэгги выхватила цветок у него из рук.

– Уверена, что не называет.

– Тем хуже для неё, – сказал Николас, снова укладываясь на траву. – Всем известно, что строптивые мегеры – единственный тип дам, который меня привлекает.

– Ну какой комплимент. Кажется, я сейчас упаду в обморок.

На лице Николаса расплылась беспечная улыбка. Глядя в чистое голубое небо, он протянул руку на равном расстоянии между ними, ладонью вверх – в безмолвном приглашении. Почти сразу он почувствовал, как в его руку скользнула маленькая и тонкая рука Мэгги.

– Сможешь ускользнуть сегодня после ужина? – тихо спросила она.

Он покачал головой.

– Я уже отстал от работы. Придётся навёрстывать вечером, если я хочу хоть как-то успеть встретиться с тобой завтра.

Мэгги переплела пальцы с его пальцами.

– Тогда завтра.

– Тогда завтра, – эхом отозвался он.

Завтра.

Николас зажмурился, пытаясь отгородиться от гнетущей темноты денника. Грудь пылала от усилий сдержать наплыв яростных, жгучих слёз.

Больше никаких «завтра».

Он больше никогда не увидит Мэгги Ханиуэлл.

В течение следующего часа Фред вернётся с мировым судьёй. А затем Николаса отконвоируют в тюрьму. И он не сомневался, что Фред позаботится, чтобы всё прошло с максимальной поспешностью. У Бертонов-Смитов огромное влияние на всём западе графства. Никаких задержек с судом, никаких последних минутных отсрочек.

Теперь «завтра» означало лишь холодную камеру, скорый суд и короткую дорогу к виселице. Каждый удар сердца отсчитывал последние часы, которые отделяли его от того момента, когда петля навсегда разорвёт эту тихую, отчаянную мечту.

Как скоро его вздернут? Через неделю? Или через десять дней?

Николас закрыл лицо руками, чувствуя, будто низвергнут в чёрную бездну отчаяния.

И тут скрип дерева разорвал темноту.

Он сорвался с места, инстинктивно отступая как можно дальше от дверей денника.

Ещё один скрип.

Фред вернулся с судьёй.

Николас напряг слух, игнорируя гул пульса в жилах и холодный пот, от которого разорванная льняная рубаха прилипла к спине. Вот-вот засов с грохотом отодвинут, и они попытаются схватить его.

Будет ли он бороться до последнего вздоха? Или пойдет с ними покорно и тихо, как агнец на заклание?

Он стиснул кулаки.

В деревянные двери денника мягко постучали.

– Николас? – прошептал чей-то голос.

Николас замер на месте, не веря своим ушам.

– Мэгги?

Засовы отодвинулись, и двери денника распахнулись.

На пороге стояла Мэгги Ханиуэлл – самое дорогое видение в мире.

Она была закутана в красную шерстяную накидку, а её темные волосы, распущенные, роскошным водопадом рассыпались по плечам. В одной руке она высоко держала лампу, освещая свое бледное, исполненное яростной решимости лицо.

Он преодолел короткое расстояние между ними.

Когда он приблизился, она поставила фонарь на землю. И тут её руки обвили его шею, а Николас обнял её так крепко, что боялся раздавить.

Когда он наконец ослабил хватку, она отстранилась ровно настолько, чтобы прикоснуться руками к его окровавленному лицу. С мучительной осторожностью она осмотрела его на предмет травм, её руки мягко скользнули ото лба к челюсти, к широким плечам и груди.

– Боже мой, – выдохнула она. – Что он с тобой сделал?

Николас поймал её суетливые руки и крепко удержал в своих, не давая ей заглянуть под разорванную рубаху. К своему ужасу, он почувствовал, как слёзы жгут ему глаза. Никто – даже его мать – никогда не проявлял к нему той нежности и заботы, что Мэгги Ханиуэлл.

– Как ты узнала, где меня искать?

Она ободряюще сжала его ладони.

– Помнишь, я говорила, что миссис Эпплуайт приходит к ужину? Так вот, тётя Дафна уговорила её остаться на ночь. А после того, как я удалилась в спальню, они, должно быть, приложились к хересу. Я слышала их смех и разговоры даже наверху. И слава богу, что слышала, потому что, когда я спустилась в гостиную узнать, что за шум, то подслушала, как тётя обсуждает то, что случилось с тобой, с Фредом и моими украшениями. Я примчалась сюда как можно скорее.

– Клянусь, я ничего у тебя не крал. Это Фред, должно быть, взял твои драгоценности и подбросил в мою комнату. Иначе откуда бы он знал, где их искать? Он хотел поймать меня с поличным. Раз и навсегда убрать меня из твоей жизни. Я видел это в его глазах, когда он застал нас танцующими в Бертон-Вуде. Он хочет, чтобы меня повесили или сослали на каторгу, лишь бы…

– На это нет времени, – перебила Мэгги. – Я пришла, чтобы освободить тебя. Помочь скрыться до приезда судьи.

Николас сделал шаг к ней, сжимая её маленькие, хрупкие руки ещё крепче.

– Ты должна мне верить. Я бы никогда не украл ничего твоего. Скажи, что веришь мне!

– Конечно, верю. И если бы я думала, что это поможет, я бы заявила о твоей невиновности тёте Дафне, судье и всем, кто согласится слушать. Но они не станут этого делать. Ты же знаешь, что нет. Они скажут, что наша дружба ослепила меня и я не вижу твоей истинной сущности, или что-то в этом роде. А потом обвинят меня в том, что я порочу честь Фреда, сомневаясь в слове джентльмена.

Николас резко отпустил её, не доверяя себе прикасаться к ней дольше.

– Джентльмен. Твой будущий муж, хочешь сказать.

Глаза Мэгги вспыхнули.

– Зачем ты вечно об этом говоришь? Как будто я хочу выйти замуж за Фредерика Бертона-Смита.

– Посмотри, что он со мной сегодня сделал.

Николас отодвинул воротник рубахи, обнажив глубокий кровавый рубец, идущий от шеи до верхней части груди.

– Спрашиваю тебя, разве это дело рук джентльмена?

Глаза Мэгги расширились.

– Боже мой! Это Фред сделал?

– А кто же ещё?

– Но зачем?

– Думаешь, я позволил бы ему просто запереть меня здесь, не сопротивляясь? Он вытащил меня из комнаты после того, как нашёл твои украшения. Мы сцепились ещё на лестнице. Возможно, я бы одолел его, если бы он дрался честно. Но вместо этого, когда я отступил, чтобы ударить снова, он хлестнул меня этим чёртовым хлыстом, который всегда носит с собой. Я должен был ожидать этого. После стольких лет я должен был знать…

Он провёл рукой по уже взлохмаченным волосам.

– Но я не был готов, чёрт побери. Я упал навзничь в денник, и прежде чем я успел подняться, он запер дверь на засов.

– Подлец! – голос Мэгги, низкий и дрожащий от ярости, вырвался шёпотом.

– Жалкий трус! Я покажу ему, каково это – быть стёгнутым хлыстом. Когда папа вернётся из Лондона, я…

Она оборвала себя сгоряча.

– Чёрт возьми, у меня нет даже времени обработать твою рану. Ты должен бежать, Николас. Спрячься от Фреда и судьи до тех пор, пока мой отец не вернётся на следующей неделе, а потом, когда ты вернёшься, мы вместе пойдём к папе и объясним…

– Зачем мне возвращаться? – вдруг выплеснул гневно Николас. – Я ненавижу это проклятое место.

Мэгги покачала головой, отказываясь принимать его слова.

– Не говори так.

– Я ненавижу здесь всё. Ненавижу сэра Родерика и Фреда Бертона-Смита. Ненавижу миссис Эпплуайт и твою тётю Дафну. Я презираю работу в этой конюшне и…

– А меня?

Внутри у него всё сжалось от острой боли.

– Ты знаешь, как я к тебе отношусь. Но разве одно хорошее может перевесить всю эту муку?

– Но ты не можешь просто уехать и никогда не вернуться. Как бы всё остальное ни было ужасно, здесь Дженни. Здесь я. У тебя есть где спать, есть шанс заработать на жизнь…

– Заработать на жизнь? Как? Конюхом в конюшне твоего отца? – Николас горько рассмеялся. – Я никогда не стану джентльменом, если останусь здесь. Сколько бы ты ни учила меня чтению, музыке и танцам. Бастардов и простолюдинов никаким чудом не превратить в благородных господ. Для тебя я навсегда останусь слугой. И однажды… – он взглянул на неё, и грудь сжалась от мучения. – Однажды ты выйдешь замуж за Фреда Бертона-Смита и забудешь, что я когда-либо что-то для тебя значил.

– Никогда!

– Я не смогу быть рядом, когда этот день настанет, Мэгги. Лучше смерть. А если я останусь здесь, так оно и будет. У слуги в Бисли-парке нет будущего. Разве ты не понимаешь?

– Но куда ещё ты можешь пойти?

– В Бристоль. К морю. Я отправлюсь искать своего отца.

– Отца? – переспросила Мэгги. – Ты имеешь в виду… Джентльмена Джима?

– Дженни говорит, что последнее, что она о нём слышала, – он направлялся в Бристоль. Возможно, если я найду его, если смогу убедить, что я его сын, он позволит мне остаться с ним. Ездить с ним в его странствиях.

– Но ты даже не уверен, что Джентльмен Джим – твой отец! Дженни никогда не признавала…

– Она никогда и не отрицала. А все, кто помнит, как выглядел Джентльмен Джим, говорят, что я – его вылитая копия.

– Да, я знаю, но его никто не видел уже целую вечность. Что, если ты не найдёшь его?

Челюсть Николаса напряглась.

– Я найду.

Мэгги пристально смотрела на него, её глаза блестели от непролитых слёз.

– Чёрт тебя побери, Николас Ситон, ты же знаешь, что спорить сейчас нет времени! – она топнула ногой. – Ох, ладно уж.

Она полезла в складки плаща и вытащила оттуда небольшой, туго набитый мешочек.

– Если ты так настаиваешь на отъезде, то должен взять это с собой.

Николас с подозрением посмотрел на мешочек.

– Это то, о чём я думаю?

– Да. Почти все мои карманные деньги и все безделушки, что папа дарил мне за последние несколько лет. Шиллинг там, гинея здесь. Полагаю, набралась приличная сумма. Я собиралась дать тебе немного монет, чтобы ты продержался до возвращения папы из Лондона, но при таких обстоятельствах, думаю, ты должен взять всё.

– Нет. – Николас сделал шаг назад. – Это целое состояние.

– Отлично. Тогда мне не придётся волноваться, что ты замёрзнешь насмерть или умрёшь с голоду. – Она сунула мешочек с деньгами ему в руки. – Бери. И возьми Беллу. Поезжай на ней до перекрёстка, а потом отпусти. Она сможет найти дорогу в Бисли-парк из любого уголка графства.

Николас с трудом сглотнул, принимая деньги.

– Мэгги Ханиуэлл, ты – ангел.

При этих словах первые слёзы скатились по щеке Мэгги. Она смахнула их тыльной стороной ладони.

– Я знаю, что больше никогда тебя не увижу.

Николас шагнул ближе и, протянув руку, взял её за подбородок с ямочкой. Это была старая привычка – то, что он делал с тех пор, как она была маленькой девочкой. Но на этот раз жест не был ни шутливым, ни дразнящим. Он не ущипнул её за подбородок с братской нежностью, чтобы потом отпустить. Вместо этого он мягко приподнял её лицо, заставив большие синие глаза встретиться с его взглядом. Большим пальцем он стёр очередную слезу, а затем, прежде чем Мэгги успела понять его намерение, наклонился и коснулся её губ своими – очень нежно, очень бережно.

Этот поцелуй был краток и, учитывая её слёзы, не особенно романтичен. Но он был первым, что они разделили. И он ни капли не походил на поцелуй брата и сестры.

– Дождись меня, Мэгги, – сказал Николас. – Я найду Джентльмена Джима, и когда сколочу состояние, вернусь за тобой.

Он удерживал её взгляд, казалось, целую вечность.

– Сколько бы времени это ни заняло, – поклялся он. – Я вернусь за тобой.

Лондон, Англия

Весна 1817

Маргарет Хонивелл откинулась на бархатные подушки дорожного экипажа и закрыла глаза. Прошлая ночь в убогой гостинице – комната с видом на конюшни, дымящий камин, колючий матрас и ненадёжный замок – не дала ей сомкнуть глаз. Шум, неудобства и страх быть зарезанной во сне сделали своё дело.

– Верно, мисс Маргарет, – сказала горничная Бесси, укутывая её пледом. – Прикройте глазки и отдохните. До поместья лорда Трамбл ещё часа два, я вас разбужу с запасом, чтобы привести в порядок.

– Тебе тоже нужно отдохнуть, Бесси, – пробормотала Мэгги, не открывая глаз. – Ты спала не больше моего.

– Вы обо мне не беспокойтесь, мисс. Десятиминутной дремоты мне хватит, чтобы быть свежей, как букетик фиалок.

Ритмичное покачивание экипажа убаюкало её. Когда она вновь открыла глаза, они уже были в Лондоне.

Бесси, ожившая, как по волшебству, ловко причесала её локоны.

– Щёчки, мисс Маргарет, – скомандовала она тем же бодрым тоном, каким когда-то заставляла пить тоник. – Я не позволю, чтобы про меня говорили, будто вы поблекли под моим присмотром.

Мэгги покорно ущипнула себя за щёки, но, когда Бесси принялась расправлять складки её платья, она отстранила её руки.

– Довольно, Бесси! Ты утомляешь меня. Встретит меня только Джейн, а ей нет дела до моих волос.

– Мисс Трамбл, может, и не приметит, но её горничная, мисс Дженкинс, непременно найдёт, к чему придраться. Обычная зависть. Хоть вы и не дочь барона, она бы отдала правую руку, чтобы прислуживать вам.

– В светских кругах Джейн считают весьма миловидной.

Бесси фыркнула.

– Готова поспорить, ни один джентльмен не сравнивал её кожу с девонширскими сливками, а глаза – с индийскими сапфирами.

– Разумеется, не стали бы. У Джейн глаза карие.

– А как же те джентльмены во время вашего дебюта, мисс Маргарет? Те, что прозвали вас Карманной Венерой? Не могу представить, чтобы подобное говорили о мисс Трамбл.

– Возможно, в начале сезона меня так и называли, но к его концу прозвище было уже совсем иным, и тебе это прекрасно известно.

– Глупости, – проворчала Бесси. – И не думайте, что из-за этого мисс Дженкинс станет меньше завидовать!

Прошло уже больше четырёх лет с тех пор, как Мэгги в последний раз навещала подругу в Лондоне. Она ожидала совершить эту поездку прошлой весной, но едва сняла траур по отцу, как тётя Дафна отправилась к праотцам, и Мэгги пришлось снова облачиться в чёрное.

Тётя Дафна была последней из её семьи. Других родственников не осталось.

– Сожги их, – распорядилась Мэгги Бесси, когда в последний раз снимала траур. – Больше они мне не понадобятся.

Для поездки она надела тёмно-синее дорожное платье. Когда-то оно подчёркивало её пышные изгибы. Теперь же свободно висело на хрупкой фигуре. Она всегда была миниатюрной, но после болезни, горя и одиночества от неё осталось в буквальном смысле меньше.

Вместо тех форм, что вдохновляли когда-то на прозвище Карманная Венера, теперь в её лице и фигуре появилась хрупкая, нежная изящность. Она выглядела – или боялась, что выглядит – совсем как выздоравливающая.

– Немного хорошей еды и общества, и вы снова расцветёте», – сказала Бесси. – Хотя вы всё равно самая красивая молодая леди из всех, что я видела.

Мэгги ответила усталой улыбкой. В двадцать шесть лет мало кто сочтёт её молодой леди. Скорее уж она на верном пути к тому, чтобы стать старой девой.

И не оттого, что не было выбора. За один только первый сезон она получила шесть предложений, включая предложение от обедневшего графа. Она отвергла их все. И если бы выбор всё ещё оставался в её власти, она бы продолжала отказывать.

Вскоре они прибыли на Грин-стрит. Джейн ждала на парадных ступенях, её высокую фигуру окутывала пёстрая индийская шаль. Она сбежала вниз навстречу.

– Моя дорогая! Мы так давно не виделись. Как дорога? Ты ужасно устала?

Она поцеловала Мэгги в обе щеки и повела в дом.

– Тётя Гарриет крепко спит, иначе она была бы здесь. Она – наша сопровождающая. Папа не согласился бы иначе. Но она – настоящая древность. Засыпает на месте. Будет так, словно весь дом в нашем распоряжении.

Лакей принял шляпку, перчатки и накидку Мэгги. Джейн тем временем без умолку щебетала.

– Мой старший брат Джордж уже в городе. Ты помнишь Джорджа? Он согласился сопровождать нас на всех балах. Но ты должна быть с ним любезна – подозреваю, он согласился только ради тебя. Он всегда был к тебе неравнодушен.

Мэгги улыбнулась. Светлые волосы, ничем не примечательные черты, карие глаза, посаженные слишком близко – Джейн, как и говорила Бесси, не была красавицей. Однако, когда она говорила, её лицо озарялось таким живым, радостным светом, что невозможно было считать её заурядной.

Они познакомились во время первого сезона Мэгги. Та порвала подол платья, и Джейн предложила починить. Починка заняла мгновение, но они проговорили больше часа. С тех пор стали закадычными подругами.

– Как только ты отдохнёшь, мы должны отправиться по магазинам. – Джейн повела Мэгги наверх. – Готова поспорить, платье, что на тебе, вышло из моды больше трёх лет назад. Ты выглядишь прямо-таки затворницей!

– Я не покупала новой одежды с тех пор, как умер папа. Не было нужды. К тому же теперь мой кошелёк контролирует Фред.

Джейн провела Мэгги в спальню. Бесси уже суетилась в гардеробной. Джейн села на край кровати, её выражение стало серьёзным.

– Неужели он действительно настолько контролирует твои деньги?

Мэгги нервно дёрнула за торчащую нитку на подоле. Одно упоминание о завещании отца, условиях, казавшихся ей худшим предательством, всё ещё могло погрузить её в глубочайшую меланхолию.

– Фред держит все мои деньги и имущество в доверительном управлении до дня моей свадьбы. При условии, что этот брак будет с его одобрения. А он никогда не одобрит мой брак с кем-либо, кроме него самого.

– Это ужасно несправедливо. Твой отец, должно быть, переворачивается в гробу.

Мэгги коротко и безрадостно рассмеялась.

– Наоборот. Именно такого исхода папа и добивался. Он не мог заставить меня выйти за Фреда при жизни. Но теперь, после смерти, он не оставляет мне выбора. Если я не выйду замуж в отведённый срок, Бисли-парк навсегда отойдёт Фреду.

– О, Маргарет. Твой отец так тебя обожал. Я не могу понять, как он мог отдать твоё наследство чужому человеку.

– Папа прекрасно знал, что делал. Он воспитал меня так, чтобы я управляла Бисли-парком, любила землю так же, как любил он. Он знал, что нет на свете ничего, чего я бы не сделала, чтобы сохранить её. И зная это… он из могилы поставил меня в безвыходное положение.

Джейн с недоверием покачала головой.

– Значит, ты намерена выйти за Фреда?

– Да… я… – Мэгги запнулась. – Я ещё не дала ему ответ. У меня осталось немного времени.