Текст книги "Человек государев 9 (СИ)"

Автор книги: Мила Бачурова

Соавторы: А. Горбов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Всё произошло в считанные секунды и очень тихо. Судя по тому, что ни от одного из соседних домов по-прежнему не доносилось ни звука, там ничего не услышали.

Я присел над стянутым сетью телом и перевернул его на спину. Колдун сдавленно мычал.

«Миша, – озадаченно проговорил Захребетник. – Как ты думаешь, у них тут все колдуны так одеваются?»

Человек, лежащий на земле, был одет в мундир Государевой Коллегии.

* * *

Принцессу я отправил к забору нести караул на случай, если появится кто-нибудь ещё.

Снимать с незнакомца сеть я не спешил – хотя он продолжал мычать и бешено вращать глазами. Сначала я ослабил заклятие настолько, чтобы залезть к пленнику в карман… И вытащил красную корочку.

«Арсений Степанович Гориков. Коллежский советник. Тамбовское управление Коллегии Государевой Магической Безопасности».

Гхм. Судя по чину, этот человек возглавляет местное управление.

«Н-да. С партизанами неудобно получилось, – ухмыльнулся Захребетник. – Но, с другой стороны, сам виноват! Что он тут забыл среди ночи?»

– Прежде чем я вас освобожу, разрешите представиться, – негромко сказал я. – Меня зовут Михаил Дмитриевич Скуратов.

Гориков в сети задёргался, как будто пытался кивнуть.

– Хотите сказать, что вам знакомо моё имя?

Такие же судорожные подёргивания.

– Что ж, я ослаблю сеть. Но имейте в виду: один громкий звук, и вынужден буду прибегнуть к ней снова. Шум мне здесь ни к чему.

Я ослабил сеть.

– Здравствуйте, Михаил Дмитриевич! – прошептал Гориков. – Конечно же, мне знакомо ваше имя! Мне рассказывал о вас Николай Никанорович, царство ему небесное. Я – преемник его превосходительства. Уходя на пенсию, он передал руководство управлением мне.

Глава 25
Каторжник и картежник

– Уходя, Николай Никанорович наказывал: не подведи, Арсений! – принялся рассказывать мне выпущенный из сети Гориков. – Я, мол, порядок в губернии навёл, твоё дело – поддерживать и не допускать! И, поверите – пятнадцать лет у нас тут тишина да покой, разве что по мелочи хулиганили. Хотя хвастать не буду, не моя это заслуга. Больше наши шаромыжники Николая Никаноровича опасались. Он ведь, хоть от дел и удалился, из города никуда не уехал. Стар был, да крепок. Ежедневно на прогулки ходил, с ним половина города здоровалась. Я его и в тот самый день повстречал, когда он с почты возвращался. Выглядел прекрасно, шутил, семейству моему привет передавал. А на следующий день утром… – Гориков покачал головой. – Я до самых похорон ходил, словно мешком ударенный, всё поверить не мог. А потом думаю: ежели я в это не верю, то, может, дело не только в расстройстве чувств? Николай Никанорович меня с молодых лет учил чутью доверять. Тело-то я потихоньку осмотрел, магические следы на нём видел. Но поначалу значения этому не придал – быть может, Николай Никанорович перед смертью сам какое-то заклятие использовал. А тут вдруг слух до меня дошёл, что Федька Каторжник в трактире напился и кричал, что разбогатеет вскорости.

– Федька Каторжник? – переспросил я.

– Вот этот, чей дом, – Гориков мотнул головой в сторону лачуги. – Двадцать лет назад Николай Никанорович его за колдовство на каторгу отправил.

– И что же он, бежал оттуда?

– Никак нет. Срок отбыл да вернулся, это ещё зимой было. Всё чин чинарём – в управлении зарегистрировался как положено. И вёл-то себя всё это время тихо! Сидел в своей лачуге, слесарил что-то по мелочи. В колдовстве замечен не был, соседи не жаловались. И вдруг мне такие его слова передают. Я и думаю – надо проверить. Ещё днём сюда приходил, но Федьки и тогда не было, так же замок висел. Я решил в темноте нагрянуть – чтобы, значит, если вдруг что, врасплох его застать. А тут вы! Мне Николай Никанорович про вас рассказывал. И слух до меня уже дошёл, что из Москвы прибыли. Да только я сперва решил поточнее узнать насчёт Федьки, а уж после вас навестить.

Я вздохнул.

– Вот что, Арсений Степанович. Я, конечно, не Николай Никанорович. Отношусь к другому управлению и по службе давать вам советы не имею права. Но всё же: когда вы в следующий раз соберётесь навещать колдуна, которого подозреваете в убийстве, рекомендую вам взять с собой подкрепление.

Гориков покраснел так, что даже в темноте было видно.

– Да вы поймите, Михаил Дмитриевич, у нас ведь тут пятнадцать лет ничего такого! Да и Федьку я не то чтобы прямо уж подозревал. Просто на всякий случай решил проверить.

– Правильно решили, – кивнул я.

И рассказал Горикову о магической ловушке в саду дяди и об уликах, обнаруженных в доме Федьки.

Арсений Степанович на протяжении рассказа всё более мрачнел.

– Вот ведь подлость какая! – пробормотал он. – Это же надо было такое подстроить! Вы, Михаил Дмитриевич, не подумайте только, будто я вам не верю. А всё-таки очень это странно. Для того чтобы изготовить ловушку такого типа, как вы описываете, колдун должен немалой силой обладать. В Федьке подобной отродясь не водилось.

– Догадываюсь, – кивнул я. – Но полагаю, что если расспросить Федькиных соседей, они наверняка припомнят, что он не так давно уезжал в Москву. Какой предлог для этого выдумал, не знаю, но, по моему предположению, вернулся оттуда колдуном уже совершенно иного порядка. Сообщать вам подробности я не вправе, но поверьте на слово – ещё совсем недавно маломощным колдунам вроде Федьки было где набраться силы. Ваша смелость делает вам честь, но всё же прошу вас при аресте подозреваемого от резких движений воздержаться. Мы с Принцессой справимся сами.

Гориков уважительно посмотрел на Принцессу и кивнул.

* * *

Мы сидели в засаде в тени Федькиной лачуги и наблюдали за тёмной улицей.

– Куда он мог провалиться? – пробормотал Гориков. – Неужто дёру дал?

– Непохоже, – отозвался я. – В его доме всё выглядит так, будто хозяин вышел ненадолго. Если бы Федька собирался бежать, то как минимум инструменты забрал бы с собой. Да и с чего ему бежать? Он ведь уверен, что его никто не подозревает.

Принцесса, лежащая у моих ног, встрепенулась.

– Пуся? – я наклонился к собаке. – Идёт?

«Идёт, – подтвердил Захребетник. – И даже не один».

«А с кем?»

«Ты издеваешься? Я в этом городе двое суток. Всё, что могу сказать, – ни с кем из твоих знакомых».

– Идёт, – негромко сказал я Горикову. – Повторяю, Арсений Степанович: не вмешивайтесь. Никаких действий без моей команды! Договорились?

Гориков кивнул. А в переулке показались две фигуры. Одна вела другую, закинув её руку себе на плечо.

В темноте, издали это выглядело вполне обыденно: один забулдыга тащит другого из кабака домой. Но когда Федька и его спутник поравнялись с домом, я разглядел, что рот ведомого заткнут кляпом.

– Мать честная, – охнул Гориков.

– Вы знаете этого человека? – быстро спросил я.

– Как не знать. Это Илья Митрофанович Стрешнев, сын покойного надворного советника… Ух Федька, ух разбойник! Для чего он его сюда притащил?

– А вот это мы сейчас узнаем.

Я дождался пока Федька, матерясь сквозь зубы, вместе со своим спутником взберётся на крыльцо. Одновременно удерживать пленника и отпирать висячий замок Федьке было несподручно. На это и был мой расчёт. Когда колдун усадил Стрешнева на крыльцо, скомандовал Принцессе:

– Вперёд!

Принцесса бросилась к Стрешневу. Одновременно с этим я ударил по колдуну, отшвырнув его от пленника. Несколько мгновений спустя я уже надевал на Федьку наручники, а Принцесса удерживала Стрешнева.

* * *

Мы с Гориковым затащили колдуна и сына надворного советника в лачугу.

– Это ведь, получается, ваш родственник, Михаил Дмитриевич? – задумчиво глядя на Стрешнева, проговорил Гориков. – Коли он покойному Николаю Никаноровичу родня?

Я пожал плечами.

– Возможно.

Стрешнев выглядел так, как мог бы выглядеть человек, изрядно выпивший лишнего. Осоловелый взгляд, нетвёрдая походка, заплетающийся язык – однако вином от него не пахло.

«Колдовские штучки, – прокомментировал Захребетник. – Этот Федька опоил его чем-то».

– Приведи в чувство, – приказал Федьке я.

Войдя в лачугу, Стрешнева мы усадили на пол, каторжника на единственный в каморке табурет.

– Обойдётся. – Федька сплюнул. – Не хватало ещё зелье переводить! Скоро сам очухается.

– Зачем ты его сюда притащил?

– Скучно одному. Выпить не с кем.

Колдун дерзко посмотрел на меня.

– Не сметь… – начал было Гориков.

Но я поднял руку, призывая его замолчать, и заговорил сам.

– Вот что я тебе скажу, Федя. Мы с тобой не знакомы – а я, между прочим, племянник покойного Николая Никаноровича. Да-да, не гляди на меня так, бояться раньше надо было. Статский советник Егоров двадцать лет назад упёк тебя на каторгу – и, уверен, правильно сделал. И ведь срок свой ты отсидел! На волю вышел, в родной город вернулся. Начал жить поживать да добра наживать, и дальше мог бы жить – но нет. Кой-то чёрт дёрнул тебя смастерить смертельную ловушку. – Я кивнул на верстак, где так и осталась лежать брезентовая рукавица с испорченными заготовками. – Я не спрашиваю, Федя, как произошло убийство, мне всё известно. Вопрос у меня только один: кто тебя уговорил вместо нового срока смертный приговор себе подписать? Убийство коллежца – это не каторга, это виселица. Вина твоя, считай, доказана, и в петле болтаться будешь ты. Ты один, понимаешь? А тот, кто тебя на это подбил, будет в мягкой постельке почивать да над тобой посмеиваться.

– Нет! – взвился Федька. – Кукиш ему!

Он резко повернулся к Стрешневу.

Гориков охнул. А я кивнул.

Когда преемник дяди произнёс фамилию, которую носила Варвара Филипповна, мне стало ясно всё.

Стрешнев, как и обещал Федька, начинал приходить в себя.

– Наденьте на него наручники, Арсений Степанович, – попросил я. – Лишним не будет.

– Господин Гориков, что вы себе позволяете? – пробормотал Стрешнев, обалдело глядя на наручники. – Где я нахожусь и как сюда попал? Кто этот господин? И этот человек? – Стрешнев перевёл взгляд на Федьку. – Я его знать не знаю! Он напал на меня!

– Паршивый из вас актёр, Илья Митрофанович, – с отвращением проговорил я.

И едва успел схватить за шиворот Федьку, который, яростно взревев, бросился к ненаглядному сыну Варвары Филипповны с явным намерением перегрызть ему глотку.

– Пусти! – Федька дёргался в моих руках. – Я ему!… Я его!… Знать он меня не знает, ишь!

– Рассказывай, как было дело, – приказал я.

– Да как… Всё вы верно сказали, ваше благородие. Освободился я. Домой вернулся, зажил потихоньку. А месяц назад припёрся ко мне этот аспид, – Федька кивнул на Стрешнева. – Да начал петь! Дескать, пока я на каторге гнил, Егоров, который меня туда отправил, как сыр в масле катался. И ещё сто лет проживёт – горя знать не будет, вон какой важный по городу гуляет. У него особняк да прислуга, а я в лачуге горе мыкаю. И, дескать, кабы денежки Егорова мне достались – тому, у кого этот волк самые наилучшие молодые годы отобрал, было бы только справедливо. Я поначалу и слушать не хотел! Говорю: ты, барин, в своём ли уме? Ежели Егоров меня двадцать лет назад в бараний рог скрутил легче, чем пальцами щёлкнул, когда я молодой да сильный был, нешто сейчас я с ним сладить сумею? А он поёт: сладишь, Феденька, сладишь! Я ведь, сам знаешь, в Москве проживал. Знакомства там завёл интересные. Я тебя научу, куда пойти и что сказать, чтобы сила твоя колдовская выросла. И дальше я тоже всё придумал. Тебе и делать ничего не придётся! Всё, что надо, – смастерить одну штуку, которая Егорова убьёт. Да так, что ни один сыщик не подумает, будто это убийство. Мне знающие люди точно говорили, что такие штуки бывают. Егоров помрёт, наследство мне достанется – ты ведь знаешь, мы с ним родня, – а я с тобой поделюсь. Денег у старика куча, заживёшь ты, Федя, припеваючи! Особняк себе выстроишь не хуже, чем у Егорова. А в такой дом за тебя и замуж пойдёт любая, не поглядит, что каторжный. Выберешь себе невесту самую наилучшую! Старику один чёрт помирать, а так он своим богатством с тобой поделится. С тем, кого осудил невинно…

– Невинно? – переспросил я.

Федька отвёл глаза.

– Вот так всё и вышло, – закончил он. – Ловушку я смастерил, отдал ему. На другой день узнал, что помер Егоров. Подождал, покуда его похоронят, да пришёл своё требовать. А этот гад говорит: нету денег, жди!

– Ясно. А сюда ты Стрешнева зачем притащил?

– Дак чтобы не сбёг! Я на него порчу навести хотел. И снял бы только после того, как расплатится.

Я покачал головой.

– Эх, Федя-Федя! Да неужто ты думаешь, что он другого колдуна на нашёл бы, который порчу снять может? Не собирался Стрешнев с тобой расплачиваться. Припугнул бы, что ловушка – твоих рук дело, и доказать это ничего не стоит. Стало быть, ты её старику и подложил, чтобы отомстить. А он в стороне стоял и знать ничего не знает.

– Между прочим, это именно так, – откашлявшись, встрял в разговор Стрешнев. – Сударь, право слово – я с вами не знаком и понятия не имею, отчего вы решили поверить выдумкам этого бандита. Однако выглядите вы человеком разумным, и я уверен, что как только вы достаточно разберётесь в предмете обсуждения…

– Смею заверить, сударь, я разобрался в нём более чем достаточно. – Я встал напротив Стрешнева, холодно глядя на него. – С вами мы действительно не знакомы, но, полагаю, вы догадываетесь, кто я такой. С дядей мы общались тесно. Других родственников, кроме него, у меня нет… Не было. И будьте уверены – я не успокоюсь до тех пор, пока не увижу вас болтающимся в петле.

Стрешнев вздрогнул.

– Суров барин, – обронил Федька.

– Вы ничего не докажете! – взвизгнул Стрешнев.

– Я докажу, – подал голос Гориков. – Я здесь, Илья Митрофанович, не для красоты стою и на слух не жалуюсь. А моё слово в этом городе, полагаю, что-то да значит.

Стрешнев как будто только сейчас вспомнил о присутствии Горикова. Он побледнел и забормотал:

– Я находился в отчаянном положении, господа, поймите! Долги! Меня буквально преследовали кредиторы. Я вынужден был вернуться в дом матери – бедной вдовы, страдающей из-за моих бедственных обстоятельств! Да неужто вы не понимаете, что разлука с единственным сыном её убьёт?

– Я понимаю одно, – с трудом сдерживаясь, чтобы не ударить этого слизняка, проговорил я. – Неграмотный колдун, которому дядя двадцать лет назад присудил каторгу, – существо во много раз более честное и благородное, чем ты.

* * *

По ночному городу мы шли пешком. Об извозчиках в этой его части в это время суток не стоило и мечтать.

Стрешнев то принимался рыдать и умолять о прощении, то сулил нам с Гориковым несметные богатства. Мне это надоело. Я подал знак Принцессе. Она подошла к Стрешневу и взяла его зубами за запястье.

– Ещё одно слово – и зубы собака сомкнёт, – предупредил я.

Стрешнев испуганно замолчал. Федька за всю дорогу не обронил ни слова, шагал молча и угрюмо.

Обоих арестантов мы сдали в полицейский участок – в местном управлении Коллегии собственных помещений для этого не было.

На дверь камеры Гориков наложил магическую защиту. А я отправил телеграмму Коршу – сообщил, что дядя убит, убийца мною арестован и передан тамбовскому управлению.

– Не беспокойтесь, Михаил Дмитриевич. От петли Стрешнев не уйдёт, – заверил меня Гориков, когда мы с ним, покончив с бумажной волокитой, шли домой. – Для меня ведь это тоже дело чести! Сколько лет я под началом Николая Никаноровича служил.

– Верю, – кивнул я. – Как раз хотел попросить вас: не выпускайте дело из своих рук. Не передавайте его Кудлатову.

– Кудлатову? – удивился Гориков. – А кто это?

Глава 26
Архив

Арсений Степанович смотрел на меня спокойно и простодушно.

– Что за Кудлатов?

– М-м-м… Это чиновник из Госуправления, – обтекаемо ответил я. – Мне отчего-то казалось, что вы должны быть знакомы.

– Нет, простите. – Гориков покачал головой. – Никогда не слышал об этом господине. Вы с ним, должно быть, в Москве встречались, а в тамошнем управлении больше сотни чиновников.

Я был уверен, что он меня не обманывает, – никакого Кудлатова совершенно точно не знает.

«Дела, – Захребетник присвистнул. – То есть что у нас получается? Что чиновник из Госуправления, прибыв сюда, в местное представительство даже не зашёл? При том, что архив твоего дяди ему нужен до зарезу, но оказался не по зубам, а управление – единственное место, куда он может обратиться за содействием?»

«Получается так».

«И что это значит, по-твоему?»

«Это значит, что Корш не ошибся, – пробормотал я. – Кто-то в Госуправлении ведёт свою игру! Навряд ли сам Кудлатов, этот дуболом не выглядит человеком, принимающим решения. Он пешка, ему всего лишь поручили забрать архив. С заданием Кудлатов не справился и, по всей видимости, отбыл в Москву за подкреплением. Торопиться его поручителю некуда – он ведь не знает, что архивом интересуется ещё и Корш».

«Жаль, что Кудлатова мы упустили. Можно было бы вытрясти имя того, по чьему поручительству он работает».

«Чтобы Корш мне потом голову оторвал за самодеятельность? Нет уж. Это его операция, и я в неё полезу, только если он прикажет. Завтра прямо с утра пойду на телефонный узел и доложу о Кудлатове Коршу».

«Коршу неплохо было бы ещё и доложить, что архив найден и он у тебя», – проворчал Захребетник.

«Да уж. Это тоже не помешало бы».

– Скажите, Арсений Степанович, – окликнул я Горикова. – Дядя никогда не рассказывал вам о том, чем он занимался, выйдя на пенсию?

Гориков покачал головой.

– В подробностях – нет. Николай Никанорович был скрытен. Не подумайте, что он мне не доверял, просто… Ну, вы понимаете.

– Понимаю, – улыбнулся я. – Сам работаю в том же ведомстве. И я ни в коем случае не…

– Ох! Михаил Дмитриевич! – Гориков даже остановился. – Простите, ради бога, не сказал вам сразу! Собирался, да тут с этим Федькой так всё закрутилось…

– Что не сказали? Успокойтесь, Арсений Степанович, чего вы так взволновались?

– Архив, Михаил Дмитриевич! – Гориков всплеснул руками. – Архив вашего уважаемого дяди. Незадолго до смерти он передал его мне на хранение. Я удивился, спросил – куда же мне-то? Неужто будет сохраннее? У меня, изволите ли видеть, девятеро детей, да ещё сестра супруги на иждивении, она в юности повредила спину и не может ходить. А квартира тесновата, и что в ней творится – полагаю, сами можете представить. А Николай Никанорович ответил, что, мол, оттого искать архив у меня никому в голову не придёт. И что передать эти бумаги я могу лишь его превосходительству Ивану Карловичу Коршу, главе московского управления Коллегии, либо вам. Никому другому – это он особенно подчеркнул – бумаги отдавать не следует и не следует даже говорить, что они находятся у меня.

– Вот как, – обронил я.

– Да-да, Михаил Дмитриевич! Я понимаю, что час уже поздний, но, быть может, вы прямо сейчас их заберёте? Я тут недалеко живу.

* * *

Всю оставшуюся дорогу Гориков приносил мне извинения за то, что не вспомнил про архив сразу, и за то, что дома у него тесно. Он не может меня пригласить в гостиную, потому что там ночует гувернантка старших дочерей – больше негде. Он давно ждёт повышения в чине и прибавления жалованья, за него и Николай Никанорович пытался хлопотать. Но не вышло, потому что, по словам Николая Никаноровича, совсем они там в столице страх и совесть потеряли. И чин Горикову зажимали намеренно, чтобы досадить его бывшему начальнику. Кому-то в столице дядя в своё время серьёзно перешёл дорогу. Оттого он и на пенсии оказался рано, мог бы ещё служить да служить – здоровье позволяло.

Я Горикова не перебивал. Слушал и мрачнел всё больше.

Архив дяди, тяжёлый ларец из красного дерева, Гориков вынес в прихожую.

– Уф-ф, прямо камень с души! Верите ли – ужасно я переживал, что у себя храню. Хоть тут и защита надёжная, да всё же мало ли что. Вдруг дети доберутся.

– Понимаю, – кивнул я, глядя на вороха одежды на вешалке, два ряда разновеликих галош и деревянную лошадку, от мочального хвоста которой остался жалкий огрызок. Видно было, что лошадка катает на себе не первого гориковского отпрыска. – Благодарю вас, Арсений Степанович! Надеюсь, ещё увидимся.

* * *

В доме дяди меня, по счастью, никто не дожидался. Неудивительно: ночь на исходе, скоро рассвет. Если Зинаида Андреевна и планировала совместно со мной составить коалицию против двух других претендентов на наследство – не выстояла, легла спать.

Я тихо прошёл в дядин кабинет. Архив собирался до самого своего отъезда держать там, где он находился прежде. Плетение Захребетника на подставке ни один Кудлатов одолеть не сможет.

«Открывай ларец! – поторопил меня Захребетник, когда я затворил за собой дверь. – Завещание тоже наверняка там. Давай хоть на него посмотрим».

«Н-ну… В принципе, дядя сказал Горикову, что бумаги можно передать Коршу или мне. Значит, от меня он ничего скрывать не собирался…»

«Да не собирался, не собирался! Открывай уже».

Я снял защитное плетение и открыл ларец.

Он был плотно набит картонными папками и отдельными исписанными листами. А сверху лежал простой белый конверт без марки. Не заклеенный, с единственной надписью: «Мише».

«Это, видимо, на случай, если первым архив откроет Корш, – заметил Захребетник. – Что там, ну?»

Я открыл конверт.

'Дорогой Миша!

Не знаю, наберусь ли я решимости при жизни сказать тебе эти слова или написать их в письме. Не люблю сантименты, всё мне кажется, что какая-то пошлость выходит. А сказать надо, слова-то важные.

Я прожил долгую жизнь, и чего в ней только не было. Кто-то меня проклинал, кто-то руки мне целовал. Всякое бывало, а всё ж казалось, что чего-то важного я не сделал. До тех пор так было, покуда у меня на пороге не появился ты. И с того дня – поверишь ли – внешне как будто ничего не изменилось, а душою стал я спокоен. Уверенность появилась, что жизнь свою прожил не зря. Того же хочу и тебе пожелать и благословить тебя.

Будь счастлив!

С любовью, Николай Егоров.'

Руки у меня затряслись. Глаза застлали слёзы. Я уронил записку и долго сидел на полу, глядя на открытый ларец.

«Он правильно сказал, – серьёзно, непохоже на себя, обронил Захребетник. – И понял всё правильно. Не зря жизнь прожил».

«Понимаю. Но и умереть дядя должен был не так!» – Я со злостью ударил кулаком по ковру.

«Но ты ведь нашёл его убийцу. Он бы гордился тобой… Погоди, Миша. Там ещё что-то есть. На другой стороне листа».

Я перевернул лист и увидел рисунок.

Круглый циферблат, стрелки показывают шесть часов. И две дуги по краю, тоже со стрелками. Одна как будто ведёт минутную стрелку к цифре три, другая часовую – к цифре девять.

«Что это? Зачем? Ничего не понимаю…»

И вдруг, не успев даже договорить, я вспомнил.

Стол в беседке, который так меня удивил! Столешница в виде циферблата!

Я спрятал ларец с архивом в тумбу. Захребетник наложил плетение, и я выбежал в сад.

Начинало светать, в магическом огоньке нужды не было.

Повинуясь какому-то возникшему вдруг убеждению, что делать надо именно так, я надавил одной рукой на минутную стрелку, вырезанную на столешнице, другой на часовую.

Стрелки под моими руками просели, а затем вдруг поднялись вверх, оказавшись выше поверхности крышки. Я почувствовал, как от стола хлынула магия.

За стрелки я взялся, уже не сомневаясь, что всё делаю правильно. Установил минутную на цифру 3, часовую на 9.

Крышка стола начала крениться. Она поднималась до тех пор, пока не встала вертикально.

В толстой ножке, сделанной из цельного бревна, я увидел нишу. В ней лежал лист гербовой бумаги.

Завещание. Всё своё движимое и недвижимое имущество статский советник Николай Никанорович Егоров оставлял внучатому племяннику Михаилу Дмитриевичу Скуратову. Слугам приказывал до конца жизни выплачивать пенсию в размере жалованья. Больше в документе никто упомянут не был.

* * *

«А старик камердинер прав оказался, – сказал Захребетник, когда мы шли к дому. – Всё – тебе. Никаких Варвар и Аполлонов, несмотря на их жизненные катастрофы».

«Угу. Но я, хоть убей, не понимаю, для чего было так хитро прятать завещание?»

«Вот это как раз очень просто. Чтобы никто, кроме тебя, его не отыскал. Дядюшка, видимо, слишком хорошо знал, что представляют собой так называемые наследники. С них сталось бы хоть выкрасть документ, хоть подменить. И заметь: старик как в воду глядел. Один из родственничков даже убийством не побрезговал… Не удивляюсь, если пожар в конторе присяжного поверенного – тоже дело рук этого Стрешнева».

«Вероятно. Но почему Стрешнев думал, что дядя оставит всё его матери?»

«Так он, скорее всего, не думал. Но что-то ведь ей должно было достаться! Хоть какая-то часть. Если бы завещание не нашлось, имущество разделили бы между родственниками. Хотя с этого фрукта сталось бы и подложный документ предъявить».

«Да уж. Пожалуй…»

«И твой дядя принял единственно верное решение, – закончил Захребетник. – Спрятать завещание таким образом, чтобы добраться до него мог только ты. Стол – не просто шкатулка с секретом, там ещё и магическая защита включалась. Если бы кто-то даже ухитрился случайно надавить на стрелки, дальше ничего бы не произошло. Повернуть их мог только маг – а других магов, кроме тебя, среди наследников нет… Стол-то закрой. Глядишь, пригодится ещё шкатулочка. Она ведь теперь твоя – так же, как эта беседка, дом и всё остальное имущество».

Я вернул на место крышку стола. Задумчиво посмотрел на то, как возвращаются в исходное положение стрелки. Через минуту уже и предположить было нельзя, что внутри стола что-то может быть спрятано.

«Иди спать, Миша, – посоветовал Захребетник. – Завтра нам предстоит весёлый день, будем радовать наследничков».

«Да уж…»

В доме я направился было к своей комнате, но Захребетник перехватил управление.

«Не буди Зубова, пусть спит».

Ах, да. Там же Зубов.

Я хотел напомнить, что Захребетник так и не сказал, для чего мы с Григорием поменялись комнатами, но понял вдруг, что слишком устал. Не столько физически, сколько от нервных потрясений.

В комнате Зубова я рухнул в кровать, не раздеваясь, и заснул немедленно.

* * *

Разбудили меня вопли и басовитый лай Принцессы. За окном сиял белый день. Время приближалось к полудню.

Вопли были разгневанными, голос принадлежал Зинаиде Андреевне. Зубов пытался что-то гудеть в ответ. Дверь в комнату была открыта – Принцесса, видимо, услышала переполох и выскочила.

Я, на ходу приводя в порядок одежду, вышел в столовую.

Стол был накрыт к завтраку, но начать его не успели. За столом с открытыми от изумления ртами сидели Варвара Филипповна и Аполлон Ростиславович, а вокруг стола бегала за Зубовым Зинаида Андреевна.

– Негодяй! – вопила она. – Подлец! Как вы смели так поступить со мной?

Зинаида Андреевна схватила со стола тарелку и швырнула в Зубова. Григорий ловко пригнулся, тарелка пролетела мимо и разбилась о стену.

– Помилуйте, сударыня, – отозвался Зубов. – Откуда же я мог знать, что, ежели поступлю с вами по-другому, вы не разгневаетесь ещё больше?

Напуганным Григорий не выглядел. Мне показалось, что, наоборот, он едва сдерживает смех.

– Когда посреди ночи в полной темноте к тебе в кровать является девица, бросается на шею, начинает осыпать комплиментами и уверять в своей страстной любви, единственно правильное поведение со стороны мужчины – ответить на сей порыв, – пояснил Зубов. – В противном случае, я полагаю, девица будет считать себя оскорблённой. Верно я говорю, Миша?

– Абсолютно верно, – согласился я.

Я начал догадываться, что случилось, и теперь уже сам едва сдерживал смех. В отличие от Аполлона, который переводил обалдевший взгляд с Зинаиды Андреевны на Зубова и обратно.

– Позвольте, – пробормотал он. – Какая ещё девица? Какая страсть, о чём вы?

Но ответа он не получил. Зинаида Андреевна увидела меня.

– Негодяй! – взвизгнула она. – Подлец!

– Вы это уже говорили, сударыня, – заметил я, поймав полетевшую в голову кофейную чашку и ставя её на стол.

Зинаида взревела и бросилась ко мне с явным намерением вцепиться в волосы. Но Принцесса была настороже и схватила её зубами за юбку.

Зинаида, потеряв равновесие, растянулась на полу. В бессильной ярости заколотила по паркету руками и ногами.

– Вы не смели так меня обманывать! – провыла она.

– Боже мой, да что случилось? – снова вклинился Аполлон Ростиславович. – Отчего вы так расстроились, Зинаида Андреевна?

– Сударыня ошиблась, – со смехом сказал Зубов. – Не разглядела в темноте. Шла уверять в своей любви Мишу – которого, очевидно, полагала главным наследником господина Егорова, – а застала в его комнате меня.

– Вы, как порядочный человек, должны были сказать мне об ошибке! – крикнула Зинаида.

Зубов фыркнул.

– Да помилуйте, когда бы я успел? Вы бросились ко мне с поцелуями, какие там слова? И к тому же откуда я мог знать, что предмет вашей страсти – не я? Вы об этом ничего не сказали. Вы ко мне приглядываться-то начали лишь после того, как…

– Ах, да замолчите, бога ради! – вскричала Зинаида.

Но было поздно. Теперь уже даже Варвара Филипповна сообразила, о чём речь.

– Боже, что я слышу! – с наслаждением произнесла она. – Какой скандал! Это вы-то, Зинаида Андреевна! Где же ваше хвалёное целомудрие?

– Желание обладать наследством оказалось сильнее девичьего стыда, – насмешливо сказал Аполлон. – Наша дражайшая Зинаида Андреевна целилась, очевидно, в Михаила Дмитриевича. Это ему она планировала подарить самое дорогое, что у неё есть, но не преуспела. Теперь уж, полагаю, об этом и речи быть не может. Верно, Михаил Дмитриевич?

Он победно взглянул на меня.

«Вот же змеи подколодные, – прокомментировал Захребетник. – Правильно твой дядя им ни копейки не оставил!»

Но Зинаида так просто сдаваться не собиралась.

Она поднялась с пола, отряхнула платье, повернулась к Зубову и объявила:

– Теперь вы, сударь, как честный человек, обязаны на мне жениться!