Текст книги "ГРОМОВЫЙ ГУЛ. ПОИСКИ БОГОВ"

Автор книги: Михаил Лохвицкий (Аджук-Гирей)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 30 страниц)

Начались густые леса.

Посмотрев на парившего в небе белоголового сипа, Озермес рассказал Чебахан, как Дух гор выдернул перо из своего крыла, почесал им спину и потом воткнул перо обратно. Чебахан пригорюнилась и сказала:

– Жаль мне его, всегда один. А ты, муж мой, смог бы жить один?

– Кабы не ты...

– Я не смогла бы, потеряла бы душу. А как бы ты жил здесь, в горах, если бы мы не встретились?

– Наверно, выл бы на луну, как одинокий волк. А может, бродил, искал людей...

Сказав так, Озермес задумался. Куда он пошел бы искать адыгов? И не тех ли адыгов, которые, быть может, уцелели, имел в виду отец, когда говорил ему: возвращайся к тем, кто ждет тебя, кому ты нужен?.. Он хотел сказать о своей догадке Чебахан, но она, поглаживая свой живот, улыбалась и ему, и Самыру, и Хабеку, и соснам, елям, букам, среди которых они шли, и рокочущей под обрывом речке, и плывущему над лесом облачку, и ей не было дела ни до Тха, есть ли он или нет, стар он или вечно молод, ни до чего другого, кроме зреющей в ней новой жизни.

Покосившись на Озермеса, она сказала:

– Пройдет время, и в горах станет одним человеком больше.

Озермес, залюбовавшись ее светлым лицом, не стал ничего говорить, чтобы не смущать покоя ее и того, кто зимой должен появиться на свет. И подумал о том еще, что как бы ни была устроена жизнь на земле и что бы с людьми ни происходило, не дорога должна выбирать путника, а путник – дорогу.

В одну из последних сорока холодных ночей несчетного года от порождения адыгов Солнцем, Чебахан произвела на свет двух мальчиков.

Озермес, и без того не находивший себе места, впал в полную растерянность, когда после появления ребенка услышал шепот Чебахан: – Муж мой, я рожаю еще. – Если бы она не указывала, что надо делать, Озермес бросился бы на пол и, заткнув уши и закрыв глаза, ждал бы, чем кончатся роды. Но все обошлось благополучно, пуповины были перерезаны, завязаны, и младенцы выкупаны. Оба они, получив души, тут же принялись орать, требуя еды. По одному передав их Чебахан, Озермес снял с колышка ружье, выбежал из жарко натопленной сакли и выстрелил в дымарь. Эхо от выстрела раскатилось над спящими горами.

Нечистая сила, превратившись в снежное облако, бессильно осыпалась с крыш. Самыр и Хабек выскочили из вырытой в сугробе норы, Самыр стал с лаем бегать вокруг сакли, отыскивая подстреленную Озермесом добычу, а Хабек, оскалившись, с опущенным хвостом, неслышной тенью носился от сакли к оврагу, потом к Мухарбеку и обратно. Озермес засмеялся, вернулся в саклю и вынес им два куска вяленой оленины, потом подошел к Мухарбеку и сообщил ему, что у его племянницы родились дети. У старика от радости упала с головы снежная шапка, и он перестал быть побывавшим в Мекке хаджи, но морщинистое лицо его осталось таким же задумчивым и мудрым, как обычно.

Озермес посмотрел на ясное небо, усеянное ласково подмигивающими ему звездами, на голубую папаху, венчающую шлем Богатырь горы, на деревья, одетые в праздничные белые одежды, и глубоко, с облегчением вздохнул. Только теперь он ощутил, с каким напряжением и надеждой, может быть, с не меньшими, чем Чебахан, он ждал этой ночи, когда в их сакле народится новая жизнь, которой предназначено продлить жизнь и Чебахан, и его, и их родителей, и тех далеких предков, чьи останки покоятся в степных курганах. И если после восхождения на Ошхамахо и встречи с Духом гор Озермес, думая о состарившемся Тха, ощущал к нему почтительное сострадание, то теперь, став отцом, он на миг почувствовал нечто вроде превосходства над ним. Устыдившись своих мыслей, Озермес пожелал добра Мухарбеку и пошел к сакле.

Время спустя Озермес устроил в честь рождения сыновей празднество. Мазитха пригнал под его стрелу козла, и они всей семьей вкусно поели. Потом Озермес играл на камыле, Самыр и Хабек вразнобой подвывали ему, а когда Чебахан и Озермес стали плясать, весело прыгали возле них. После этого Чебахан выкупала младенцев, накормила их и запела колыбельную, которую ей и Озермесу пели их матери.

Когда дети заснули, Чебахан уложила их в стоявшие у очага корзины, накрыла заячьими покрывалами и тихо рассмеялась.

– Кто мог знать, что нужна будет одна широкая корзина. Ты заметил, как старший похож на тебя?

Озермес, подойдя к корзинам, посмотрел на розовые, безбровые личики младенцев.

– А кто из них старший?

– Тот, кто слева, родился первым. Неужели ты не отличаешь их друг от друга?

– Наверно, им надо немного подрасти, – сказал Озермес, – тогда я разберусь, А имена ты им уже придумала?

– А разве ты не знаешь, что имена дает отец?

– Тому, кого ты считаешь старшим, дадим имя моего отца – Тлиф, а брата его назовем в честь твоего отца – Хешхо.

– Да благословит тебя Тха! – обрадовалась Чебахан. – Ты угадал мои мысли.

– Ты, моя гуаше, мудрая женщина, и я горжусь, что угадал, о чем ты думаешь.

Чебахан выпятила нижнюю губу и, смеясь, пробормотала:

– Шапсуг будет не шапсуг, если не подшутит над своей бедной женой.

Озермес снова посмотрел на причмокивающих во сне сыновей и в негодовании поднял руки.

– Тлиф, Хешхо, вы слышите, что говорит ваша мать? Ни одна жена пши, ни одна из жен султана не обладает таким богатством, как ваша мать. Она хозяйка всех этих гор и лесов и мать таких славных джигитов, как вы, и уверяет, что она бедная!

– Ты прав, муж мой, – просияв, сказала Чебахан, – я в самом деле самая богатая и счастливая женщина на земле!..

Самыр тявкнул, чтобы его выпустили. Озермес открыл дверь и за одно выпроводил и Хабека.

Однажды, когда народилась новая луна последнего месяца весны, Озермес, сидевший на мертвом яворе, увидел, как пятнышки лунного света, проскользнувшие сквозь листву клена, мягко легли на могилу Абадзехи, и услышал ее жалобный голос: – Мой ребенок, он маленький, ему холодно... – Тут же вспомнилось, как Чебахан не хотела, чтобы он, хороня абрека Меджида, поминал его добрым словом, и как раньше, в ауле, он искал и мог найти руку погибшего джигита, и как еще раньше, на берегу моря, отец говорил, что Озермес должен не уезжать с ним, а остаться, ибо других джегуако, наверно, нет уже в живых...

И с Озермесом произошло то, что бывало, когда, сочиняя новую песню, он не мог подобрать ее начала и мучился, искал, пока неожиданно, подобно вдруг вернувшейся к умирающему человеку душе, зачин песни сам собой не вспыхивал у него в голове. Но то, что давно уже зрело в нем и теперь высветилось, было куда пронзительнее и важнее. Он снова услышал, как вдали переговариваются люди, кого то зовет женщина, блеют овцы и мычит корова...

Поднявшись с мертвого явора, Озермес подошел к хдопотавшей у летнего очага Чебахан и сказал ей:

– Мне надо поговорить с тобой, белорукая.

Чебахан, выпрямившись, внимательно посмотрела на него:

– Слушаю тебя.

– Надо уйти отсюда. Я давно подумывал об этом. Да и Тлиф и Хешхо были слишком малы. А теперь они окрепли, и начинается лето. Нам необходимо вернуться к людям.

Чебахан помешала деревянной ложкой в котле, посмотрела на саклю, в которой спали дети, окинула медленным взглядом поляну, хачеш, Мухарбека, кладбище и спросила:

– К каким людям, муж мой? Ведь нашего народа нет больше.

– Народ бесследно не исчезает. Кто-то, кроме нас, должен был остаться. И ты, и я посчитали умершими тех, кто, как рассказывал абрек Меджид, встали на колени перед русским царем, но они, наверно, живы. И другие могли, как ты и я, уйти куда-то в горы или в степи. Ничего не знаем мы о кабардинцах, о других племенах, живущих далеко от нас. Духу гор понравилось, что мы с тобой ушли от людей, но у меня от воспоминаний о его словах во рту становится горько, словно от прогнившего яблока. Ведь я не Дух гор, во мне нет ненависти ни к людям, ни к кому нибудь еще из живущих на земле. Вспоминая прощальные слова отца, я теперь сгибаюсь под тяжестью греха, лежащего на мне. Мне нельзя было думать только о себе. Кому, кроме меня, внука и сына джегуако, рассказывать уцелевшим о навсегда ушедших племенах и петь живым песни о будущем?

– А куда мы пойдем, муж мой? – в тревоге спросила Чебахан. – И сколько времени мы будем искать?

– Я уже думал об этом. Спустившись на равнину, повернем к восходящей стороне, в Кабарду. Если там никого не найдем, отправимся к заходящей и дойдем до моря... Помнишь, я рассказывал тебе о братании аулов, на которое водил меня отец?

Чебахан кивнула, сняла с очага котел с кипящим ляпсом и попросила:

– Давай, сядем.

Усевшись рядом с ней, Озермес продолжил:

– Побратавшихся аулов у нас было мало. Мне об этом говорил отец. И если мы найдем аул, родом из которого был Меджид, я постараюсь уговорить живущих там побрататься между собой.

– А если отец Меджида изгонит тебя из аула? Он, наверно, может подослать к тебе и убийцу.

– Он побоится покрыть позором свое имя и имена своих сыновей и внуков. А если у кого-то поднимется рука на безоружного джегуака, значит, адыги перестали быть адыгами, и, я умирая, крикну Духу гор, что он прав в своей ненависти к людям.

– Я спросила, потому что подумала о наших сыновьях, – объяснила Чебахан.

– Мой отец, уходя с адыгами за море, тоже думал обо мне, но все таки ушел. А мы уйдем отсюда вместе.

Самыр, лежавший у двери в саклю, призывно тявкнул. Чебахан вскочила:

– Я скоро, муж мой.

Она убежала в саклю и, вернувшись, объяснила:

– Оба были мокрые по горло, наверно, захныкали, и Самыр их услышал. Ты говорил, мой муж, я тебя перебила, прости меня.

– Я говорил, что джегуако должен быть джегуако, а те адыги, которых не покинула душа, должны быть вместе, как братья. Пусть абхазские женщины дадут грудь кабардинцам, а бжедугские усыновят шапсугов, пусть темиргоевец, когда его спросят, кто он, ответит: я адыг!..

На опушке леса закуковал самец кукушки. Послушав его, Чебахан сказала:

– Я согласна с тобой. И мне хочется, чтобы наши сыновья жили среди своего народа. Но так жалко оставлять нашу саклю, поляну, Мухарбека и его сына, и желтоносого дрозда тоже, ты заметил, он прилетал днем и сидел на голове Мухарбека?

– Да, желтоносый дружит с ним и, когда нас не будет, станет развлекать его песнями. Кроме того, возле Мухарбека растет сын, он быстро перерастет отца и в жаркие дни прикроет его своими листьями.

– Что ж, пусть будет так, как решил ты и как надо, – сказала Чебахан. – А теперь дай мне твой ножичек, я подровняю тебе бороду и усы и побрею голову.

Он кивнул:

– Хорошо. Ножичек я наточил еще с утра, он стал острым, как кинжал нарта.

Пришел день, и они собрали все, что могли унести на себе, а то, что оставляли, занесли в пещеру и завалили камнями. Озермес закрепил колышками дверь сакли. В хачеше положили на столик мясо и поставили миску с водой. Постояв немного у могил на кладбище, попрощались с Мухарбеком и его сыном и, перейдя через шафрановый луг, двинулись в путь.

Следов человека, коней или быков им все еще не попадалось. На одном из холмов, мимо которых они проходили, темнели полуразрушенные, сложенные в седые времена стены из плоского замшелого кирпича. Озермес поднялся на холм и, вернувшись, сказал, что там когда-то стояла мечеть.

Потом на берегу быстрой реки они набрели на давнее, заросшее травой пожарище. Кое где виднелись обгоревшие пни от срубленных яблонь и груш. Озермес молча отвернулся от пожарища, и Чебахан тоже ничего не сказала.

Найдя брод, Озермес перешел на другой берег, оставил там свою поклажу, вернулся к Чебахан, взял у нее детей, перенес их, уложил на бурку и помог перебраться Чебахан. Самыр и Хабек, повизгивая, суетились у реки. Озермес пошел за ними, но они, не дождавшись его, бросились в воду, и она понесла их.

– Муж мой! – вскрикнула Чебахан, глядя на быстро удаляющиеся морды Самыра и Хабека.

– Выплывут, – успокоил ее Озермес, – сами виноваты, что не дождались меня.

Вскоре Самыр и Хабек выскочили из прибрежных кустов и, отряхиваясь, высунув языки, со всех ног помчались к Озермесу и Чебахан.

Выйдя из усыпанной белыми камнями поймы, снова увидели перед собой зеленовато желтую, затянутую сизым маревом равнину. Над степью низко носился одинокий ястреб. Нигде на этой, ровно дышащей, заросшей травами земле по прежнему не было видно признаков жизни человека.

– Может, вернемся? – грустно спросила Чебахан.

– Нет, – сжав зубы, ответил Озермес. – Не может быть, чтобы мы не добрались до людей.

Он оказался прав. Пришло время, когда на исходе дня, обойдя пологий холм, они увидели поднимающиеся к небу желтые дымки. Пройдя еще немного, заметили на помятой траве полоски от колес и вмятины от бычьих копыт. С того мгновения, когда показались дымки, Озермес и Чебахан словно обмерли и только молча поглядывали друг на друга. Дорога вывела их к вспаханному полю, возле которого стоял старый дуб, к ветвям которого были привязаны разноцветные тряпочки.

– Видишь? – прервал молчание Озермес. – Это священное дерево.

– Знаю, маленькой я бегала с подружками к такому дубу и дарила ему лоскутки, – прошептала Чебахан.

Издали послышалось ржание лошади.

– Слышишь, муж мой? – вскрикнула Чебахан.

– И слышу, и вижу.

Снова заржала лошадь. Потом замычали коровы.

– Помнишь, как ветер донес до нашей поляны голоса аула? – захлебываясь воздухом, спросила Чебахан. – Может, их принесло отсюда?

– Нет, белорукая, мы тогда слышали голоса ушедших.

– Давай передохнем немножко, а то у меня ослабли ноги.

– Пойдем в тень, под деревья, – сказал Озермес, – разве ты не хочешь переодеться?

Чебахан слабо улыбнулась и кивнула.

Они вошли в ольховую рощу, расположились в тени, умылись в глубокой дождевой луже и, по очереди зайдя за кусты ежевики, переоделись, Озермес – в свою старую, потертую черкеску, а Чебахан, сняв с себя неуклюжее платье, сшитое ею из шкур, надела то, в котором уходила из аула.

Хабек, удивившись, подошел к ним и принюхался к их одежде.

– Не узнаешь? – спросил Озермес. – Самыра и Хабека надо будет держать поблизости, на них обязательно налетят собаки.

– Они себя в обиду не дадут, – сказала Чебахан, – вот чужим собакам может достаться. У-у, даже не верится!

Прижав руки к груди, она долго смотрела на дымки, поднимающиеся над аулом, потом улыбнулась и нагнулась над лежащими на траве Тлифом и Хешхо. Тлиф сосал кулачок, а Хешхо что то оживленно бубнил брату.

– Братья, – сказала она, – должны вырасти дружными. Слышишь, как лепечет Хешхо? О, муж мой, как у меня бьется сердце! Неужели я наконец почувствую вкус пасты, коровьего молока!.. – Оглядев себя, она с досадой пробормотала: – На кого я похожа в этом драном платье.

– На себя, – усмехнувшись, отозвался Озермес, всмотрелся в видневшиеся среди деревьев сакли и ощутил, что глаза его повлажнели. Отвернувшись от Чебахан, он поглядел на священный дуб и понял, что еще ему необходимо сделать.

– Постой здесь, – сказал он, – я тут же вернусь...

Взяв ружье и лук со стрелами, Озермес направился к дубу, повесил на нижние ветви ружье и лук и воткнул стрелы в ствол дерева. Когда он вернулся, Чебахан с недоумением спросила:

– Для чего ты это сделал? Чтобы мужчины в ауле увидели, что ты пришел к ним безоружным?

– Чтобы в ауле увидели, что к ним пришел джегуако.

– Я не знала, что священному дубу жертвуют не только тряпочки, но и ружья, и луки со стрелами.

– Редко, но жертвуют. Бродя с отцом, я видел дуб, на котором висели древние проржавевшие кольчуга и меч.

– А почему ты не снял с себя кинжал?

Озермес укоризненно покачал головой.

– Кинжал – память о твоем отце, нам надо хранить его.

– Да простит ушедший отец мою глупость, – виновато пробормотала Чебахан.

Озермес достал шичепшин и камыль, снял с себя пояс с кинжалом, засунул их в мешок и вытряхнул из казанка на землю тлеющие

угольки.

– Пусть расстаются с душой здесь. В ауле разожжем новый костер.

Чебахан снова посмотрела на дуб.

– А если кто нибудь возьмет твое оружие? Оно ведь не ржавое.

Озермес покачал головой.

– Ни один истый адыг не прикоснется к оружию, которое кто то, отказавшись убивать, навсегда оставил на священном дубе.

Самыр, не понимая, почему они стоят, вопросительно поглядывал на них, а Хабек, подняв нос, беспокойно принюхивался к доносящимся до него незнакомым запахам.

Чебахан подняла детей и прижала их к себе.

– Кто-то встретит нас там?

Позади и справа, согнутым луком охватывая равнину и сливаясь с небом, привычно для глаза синели горы. Где то там осталась поляна с саклей, которую теперь сторожит Мухарбек. Возможно, и Дух гор сидит на какой нибудь скале, мрачно поглядывая на степи и долины. Озермес посмотрел на щурящихся от солнца сыновей и подумал, что сколько бы лет ни было Тха, пусть он существует даже вечность, когда-то же он должен был родиться. Кто мог породить Тха и в нем оказалось его предназначение? Судя по словам Духа гор, род Тха на чем и кончается, ибо потомков у него нет. Русские, правда, рассказывали, будто их Бог породил однажды доброго сына, но люди убили его. Да и изменится ли что-нибудь на земле, если там, вверху, вместо старого, не откликающегося на зов человека Тха появится новый, молодой? Вряд ли. Нет, человек, родившись и обретя душу, должен быть сам себе и конем, и всадником, и верующим, и Тха. Каждый должен верить в то, что он не исчезает бесследно, ибо жизнь человека, продолжается и в потомках, и в тех зверях, птицах, деревьях, в которых поселяется его душа, после того как он завершит свой трудный, извилистый путь...

Снова поглядев на далекие горы, Озермес окончательно убедился, что то, к чему он пришел в мыслях своих, верно, улыбнулся Чебахан и сказал:

– Белорукая, а ведь мы войдем, никого не спрашивая, в первый же хачеш!

На оленьем лице Чебахан задрожала ответная улыбка. Кивнув, она ушла вперед. Озермес завернул одежды из шкур в бурку, взвалил ее на плечо, сунул за пазуху камыль, взял шичепшин и мешок с едой и пошел догонять Чебахан. Самыр и Хабек затрусили рядом с ним.

Сдерживаясь, чтобы не побежать, они приближались к аулу, из которого доносились почти забытые ими запахи хлева, овечьего и козьего помета, просыхающего сена и давно не слышанные голоса людей. Прислушавшись к ним, Озермес подумал, что он и Чебахан идут теперь к тому общему со своим народом, затянутому туманом неизвестности будущему, которого не было у них с того дня, как они покинули погибший аул.