Текст книги "ГРОМОВЫЙ ГУЛ. ПОИСКИ БОГОВ"

Автор книги: Михаил Лохвицкий (Аджук-Гирей)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 30 страниц)

– Теперь я – бабушка жениха, – сообщил Чебахан Озермес, схватил котел с мясом и, завопив, выбежал в дверь: – Люди-и, я столько прожила в этой сакле, а теперь невестка выгоняет меня! Помогите! – Женщины, толпившиеся у сакли, запричитали и заплакали. – Я джегуако! – крикнул Озермес и, встав у порога, взялся уговаривать Чебахан: – И тебе не стыдно? Как можно поступать так несправедливо? Бабушка на старости лет лишается дома, в котором столько лет кормила своего внука – твоего жениха!.. Бабушка, вернись, не упрямься! – О, горькая доля моя, – сокрушалась старуха. – О, жестокосердая невестка! – Несколько парней бросились на бабушку, отняли у нее котел с мясом и стали ссориться из-за еды. Но тут подъехал на коне Мухарбек и, искупая вину племянницы, протянул джегуако подарки для бабушки. Она успокоилась и вошла в саклю. – Не будем ссориться, невестка, – сказала старушка, гладя Чебахан по плечу, – ты такая красивая, что сердце радуется смотреть на тебя... – Ну, – охрипшим голосом сказал Озермес, – теперь осталось только снять с тебя покрывало. Ты когда-нибудь видела, как это делается? Можешь подглядывать. – Взявшись за кинжал, он сделал вид, что хочет кончиком кинжала сдернуть платок с головы Чебахан и тут же в испуге отскочил. – Будь благоразумной, красавица, сиди спокойно. – Опять подняв кинжал, он мгновенно отлетел к стене и вскрикнул: – Вы видели, видели, как невеста чуть не заколола меня? Не убивай меня, красавица, я не причиню тебе зла. – Сделав еще одну попытку сдернуть платок, и, отбежав к двери, Озермес прыгнул вперед и, скинув с головы Чебахан платок, трижды ударил кинжалом по перекладине над дверью.

– Теперь я твой названый брат, невестка... Все, белорукая. Я чувствую себя, как перезрелая груша, которая шлепнулась с ветки на камень. – Вложив кинжал в ножны, он медленно сел на пол. – Знаешь, сколько всего я пропустил? Мне – жениху должны были дать миску с махсымой и спеть: сын наш, собакой рожденный, с головой злой, нерасчесанной, в героях ходит от того, что в дом привел невесть кого... Не могу больше, хватит! – Чебахан, заулыбавшись, вперилась в него. – Что ты смотришь так? – устало спросил он. – Хочу угадать, кто ты теперь? Значит, свадьба кончилась? – Несколько дней, в темноте, когда все спят, я буду приходить сюда, в большой дом*, и на рассвете уходить. А потом вернусь в большой дом совсем. Снова будет празднество, скачки... – Чебахан прижала ладони к щекам, опустила глаза, и покачала головой. – Я не представляла, что в одном человеке, в тебе, может помещаться так много людей. – Каждый может воскрешать в памяти тех, кого знал в утекшие времена. – Ты воскрешал людей не только для себя, но и для меня, а я так не умею. – Ты просто не пробовала. – Heт, не сумею и пробовать не стану. Ведь не пытается же бодаться безрогая косуля. – Чебахан вздохнула. – Это было, как сон, ты вернул для меня души ушедших, но они все равно никогда уже не будут ходить по земле, строить сакли, растить просо, рожать детей. – Помолчав, она спросила: – А кто, когда тебя и меня не станет, вспомнит тех, кто был? – Озермес потянулся, расправляя сомлевшую спину. – Есть те, кто, как мой отец, ушел за море, и, может быть, еще кто-то вроде нас живет в горах... – Чебахан встала и подняла с пола платок. – Пойду, возьму котел с мясом, из-за которого вы там ссорились. Ты забыл принести его, а я хочу есть.

На исходе дня они долго сидели у пропасти, спиной к кладбищу и смотрели на угасающее солнце. За поляной, на деревьях, возились, укладываясь на ночь, горлинки, и сонно насвистывал «тью-тью, тью» зеленый дятел. Потом где то в лесу повторил свое «ку ку» самец кукушки. Внимая голосам птиц, Озермес задумался о том, что все вокруг идет своим чередом, так, как установилось еще в те времена, когда эти горы были всего лишь холмиками, но течение его и Чебахан жизни словно натыкается на пороги и не сливается с размеренным потоком здешнего бытия. Почему так происходит, ведь они такое же порождение земли, как и все живое?.. Из пропасти стали подниматься сумерки. Озермес встал и пошел к речке, чтобы вымыть ноги перед сном. А ночью он перешел к Чебахан, и по тому, как она затрепетала, понял, что жизнь возвращается к ней.

Перед рассветом Озермес вышел по нужде из сакли. Обычно, услышав стук выбиваемого клина, Самыр бросался к двери. На этот раз он не объявился. Или поленился встать, или для чего то отправился в лес.

Озермес пожелал доброго утра Мухарбеку и спросил:

– Ты случайно не приметил, куда делся Самыр?

По темному лицу Мухарбека проскользнул отблеск светлеющего неба, и он словно бы нахмурился.

– Извини, тхамада, – сказал Озермес, – тебе, конечно, было не до собаки, ты или спал, или, если у тебя, стариковская бессонница, вспоминал свои молодые годы. Любопытно было бы узнать, о чем ты все время думаешь?

Самыр вернулся на восходе солнца, с покусанными щеками и раной на носу, не стал есть и весь день лежал, прикрыв морду лапами. Озермес до вечера возился с кровлей сакли, которая после таяния снегов и первых весенних дождей стала протекать. В сумерках он и Чебахан, как обычно, уселись на мертвое дерево. Посмотрев на растрепанные волосы Чебахан, Озермес вспомнил шуточную свадебную песню о невесте и пропел: Волосы взлохмачены, торчат, как жесткая трава...

* Большой дом – сакля, в которой живет вся семья мужа, его родители, братья, сестры.

– Знаю, знаю! – чуть выпятив губу, она перевела его внимание на Самыра.

– Что с ним, муж мой? Может, он заболел?

– Стыдится, что покусанный.

– Я хотела протереть ему морду соком подорожника, а он не дался.

– Не хочет, чтобы его жалели.

– Ночью, когда ты спал, поблизости выл волк. А может, волчица.

Самыр сидел и, навострив уши, глядел в лес. Услышав свое имя, он повернул голову, мельком посмотрел на них и снова уставился на склон горы. Он понимал почти все, что говорили ему; по просьбе Озермеса бежал позвать Чебахан, а по просьбе Чебахан, хотя и нехотя, приносил ей в зубах казанок. На охоте он, когда ему приказывал Озермес, ложился или полз, лаял либо молчал. На уговоры Чебахан засмеяться, сморщивал нос, обнажал черные десны, оскаливал зубы и, приоткрыв пасть, весело пофыркивал. Ощутив, что Чебахан взгрустнулось, он, ласкаясь, лизал ей руки, а если погружался в черные думы Озермес, принимался косолапо подпрыгивать возле него и ловить кончик своего пушистого хвоста.

Они долго сидели молча, прислушиваясь к звукам, доносившимся со склона. Самыр вдруг встрепенулся и встал. И тут в лесу раздался высокий волчий вой. Самыр снова заскулил. Немного погодя завыли, но подальше, сразу несколько волков. Самыр зарычал, шерсть на нем вздыбилась. Потом, бросив быстрый взгляд на Озермеса и Чебахан, он рявкнул и побежал к лесу.

– Это объявилась его подружка, – сказал Озермес.

– Но там выли и другие волки, – с беспокойством сказала Чебахан.

– Я слышал, но даже, если ты попросишь, чтобы я пошел выяснить, в чем там дело, я не пойду. Сами разберутся. Волчица звала не нас, а Самыра. Все живое живет своей жизнью, той, которую определил Тха, и человек не должен в нее вмешиваться. Так говорил мне Безусый Хасан, и, я думаю, он был прав. Хотя у всего сущего на земле общие боги, но и звериные, и птичьи и племена живут по своим адатам.

Из лесу донесся яростный, быстро отдаляющийся лай Самыра.

– О, муж мой, слышишь?

– Да, но ходить по темному лесу в безлунную ночь все равно, что впустую махать руками. Пойду-ка я лучше нарублю дров.

Чебахан схватила его за руку, и он, несмотря на темноту, разглядел в ее глазах тревогу. Он знал, что Чебахан иногда охватывает беспокойство, которое она не могла объяснить. Но бывало и так, что она действительно ощущала приближение беды.

– Не волнуйся, – сказал он. – Если что то и случится, завтра, когда взойдет солнце, мы оба об этом узнаем.

Когда они легли спать, в лесу снова низко и протяжно завыли.

– Это Самыр! – всполошилась Чебахан.

– Спи, белорукая! – повысил голос Озермес.

Утром Чебахан первой вышла из сакли и тут же просунула голову в дверь.

– Самыр прибежал! Выйди, посмотри, кого он принес!

Озермес, мигом одевшись, выскочил за двери и чуть не наступил на сидевшего за порогом Самыра. В ногах у него, пища, возился худенький волчонок. Озермес присел на корточки. Волчонок был еще слепым. Когда Озермес поднес к влажному носику волчонка палец, тот ухватился за кончик пальца беззубыми деснами и принялся, причмокивая, сосать его.

– Он голодный! – с жалостью сказала Чебахан. – А у нас нет молока.

– Попробуй дать ему ляпс, пусть слизывает с пальца, пить-то он еще не умеет. Надо, наверно, давать ему и воду.

– А потом, когда он немного подрастет, – оживленно сказала Чебахан, – я буду пережевывать для него мясо. Жалко будет, если он не выживет.

– Имея такую тетю... Или бабушку. Кто ты ему?

Чебахан, не ответив, стала рассматривать волчонка. Самыр, подняв уши, переводил взгляд с Озермеса на Чебахан и снова на Озермеса.

– Это твой сын? – спросил Озермес. – А где его сестры и братья? Куда делась мать?

Самыр заскулил и принялся так старательно вылизывать своим широким языком волчонка, что тот с писком переваливался с боку на бок. Озермес засмеялся и потрепал Самыра по голове.

После еды Чебахан налила в миску ляпс и, усевшись на пороге, взяла в подол волчонка. Самыр забеспокоился и стал наблюдать за движениями ее рук. Потом завилял хвостом и снова улегся.

Волчок жадно обсасывал пальцы Чебахан. Она окунала в ляпс всю пятерню и совала пальцы волчонку поочередно. Наевшись, он заснул, продолжая причмокивать во сне.

– Мы пойдем, – сказал Озермес.

Глаза Чебахан затуманились, кивнув, она отвернулась.

Взяв лук и стрелы, Озермес позвал Самыра и пошел к лесу. Самыр побежал за ним, но у кладбища оглянулся, помчался назад, подлетел к Чебахан, ткнулся носом в спящего у нее в подоле волчонка и пустился бежать обратно.

– Все в порядке? – посмеиваясь, спросил Озермес.

Самыр, не ответив, устремился вперед и скрылся за кустами. Вскоре Озермес услышал его вой и пошел на него. Слева уходил к восходя щей стороне пологий склон, прямо, за рощей из осин и яворов, поднимался скалистый обрыв, под которым тянулись густые кусты орешника и кизила. Самыр, воя, сидел под кряжистым старым явором. Озермес подошел к нему и увидел среди толстых корней явора лаз в нору. Лаз был разрыт, возле него рассыпью лежали сырые комья глины, а не много в стороне валялись обглоданные кости и клочки серой шерсти. Земля была изрыта волчьими лапами, на траве – рыжие пятна крови.

Что тут произошло? Скорее всего, когда волчица ушла поохотиться или позвать Самыра, к норе явилась стая волков. Они могли по одному вы тащить волчат, а может, волчата вылезли на их голоса, последний же, который был слабее других, не успел выползти с ними, либо к этому времени вернулась мать. Волчица погибла, а волки, наверно, бежали, преследуемые Самыром. Потом волчонок или сам выбрался из норы, или Самыр дорылся до него и вытащил наружу. После ухода Самыра, унесшего волчонка, стая, возможно, вернулась доесть останки волчицы, следы волчьих лап были совсем свежими.

Самыр перестал выть и, помаргивая, смотрел на Озермеса. Ранки на морде и носу у него еще не зажили. Самыра, видимо, покусала волчица, когда он сунулся посмотреть на своих детей, она то знала, что волки самцы иногда пожирают маленьких волчат. Озермесу рассказывал об этом Безусый Хасан. – Одного я, мальчик мой, не могу взять в толк, – говорил он, – почему волки нарушают извечные адаты, ведь волчата их потомство. Твой отец утверждает: волки, когда их становится больше, боятся, что в горах на всех не хватит добычи, или чувствуют приближение голодных времен. Твой отец мудрый тхамада, но я все таки не могу понять, как волки обо всем этом догадываются. Не может ведь сам Тха сообщать им о будущем на их языке.

Озермес еще раз прошелся по склону, спустился к поющей речке, но, кроме нескольких ошметок шерсти ничего не нашел и зашагал в гору. Самыр, опустив хвост, плелся за ним.

Они углубились в прозрачный, с еще не распускавшейся листвой буковый лес, живший своей обычной жизнью. Шумно хлопая крыльями, пролетела стая сизых голубей. Проводив их взглядом, Озермес подумал, что дрофы, перепелы и утки уже прилетели и, наверно, успели отложить яйца. На голубой от незабудок полянке дорогу им перебежал черный дрозд. Самыр недовольно тявкнул, дрозд, подпрыгнув, взлетел на куст орешника и огрызнулся:

– Чик-чик-чик!

За поляной, на сосне, упершись хвостиком в ствол, висел на когтях зеленый дятел. Не обращая на них внимания, он деловито долбил клювом желтоватую кору, и постукивание клюва разносилось по всему ущелью. Пахло ландышами, ольхой, на каменистую осыпь всползал цветущий бересклет. Не верилось, что неподалеку отсюда совсем недавно была пролита кровь. Озермес оглянулся на старый явор, вершина которого еще виднелась внизу, и хотя в том, что случилось, не было ничего необычного, огорчился и затосковал. Если мира нет и здесь в горах, есть ли вообще на земле место, где не убивают невинных? Отец вряд ли ошибался, когда говорил Безусому Хасану, что волки пожирают свое потомство ради спасения волчьего племени. Неужели, как предполагал Хасан, такие убийства совершаются по воле Тха, неужели бог благословляет кровь, проливаемую ради жизни; кровь некоторых ради жизни многих? Однако если Тха так мудр, как испокон веку говорят о нем люди, то как он, мудрейший из мудрейших, не смог подсказать волкам иного выхода для спасения их племени, чем смерть подруги Самыра и их слепых детей, еще не видевших ни солнца, ни луны. Но, быть может, все это не так, и волки лишь мстили маленькой серой волчице за то, что она взяла в мужья собаку. Останься дети Самыра и волчицы живы, пришлось бы им потом доказывать стае, что они волки, а не собаки, и для этого убивать вместо одного оленя двух, как абрек Меджид доказывал своему племени, что он сын не матери наложницы, а отца пши?

Самыр обогнал Озермеса и стал обнюхивать траву.

– Кого учуял? – спросил Озермес. – Послушай, джигит, ты хочешь взять кровь волков за кровь своей жены?

Самыр поднял уши, подошел ближе и внимательно посмотрел в лицо ему вопрошающими человечьими глазами. Непонятно, почему люди, исповедующие ислам, считают собак нечистыми, почему они так плохо думают о таких верных человеку существах. И есть ли вообще среди всех ползающих, бегающих и летающих хоть какая нибудь нечистая тварь? Нечистые встречаются, наверно, только среди людей.

– Что ты скажешь своему волчонку, когда он вырастет, докажи, что ты не волк, а собака?

Самыр недоумевающе заморгал. Озермес не отводил взгляда, и Самыр, застонав, завихлял всем туловищем.

– Ладно, не мучайся. Иди, ищи.

Самыр с облегченным лаем бросился в высокие заросли папоротника. Вскоре они вышли из лесу. Крутой склон, по которому распластали свои кривые ветки рододендроны, уходил к красновато коричневой каменной стене, прорезанной сверху донизу тонкой искрящейся струей водопада. За стеной тесно стояли синие мускулистые горы, а еще дальше, подставив свои широкие плечи небу, сияли под солнцем белые вершины большого хребта, почтительно поднявшие головы к своему тхамаде, величественной горе счастья Ошхамахо.

Отец говорил, что, когда он был еще мальчиком, в ауле рассказывали, будто первым из людей, взошедших на Ошхамахо, был какой-то джигит из кабардинского племени, но о том, увидел ли он там Тха или Духа гор, отец не знал, как осталось для него неведомым, обрел ли счастье смельчак, поднявшийся так близко к небу.

Пренебрегая призывным лаем Самыра, Озермес стоял, не сводя глаз со сверкающей двуглавой вершины. За какое время можно добраться туда? Надо думать, на это уйдет не менее семи дней. Оставлять Чебахан одну на такой долгий срок нельзя, но можно взять с собой ее и Самыра, устроить их в какой нибудь пещере у подножия горы и подняться на Ошхамахо самому. Помимо того, что дорога вверх будет трудной, кто знает, как Тха или Дух гор отнесутся к появлению женщины и собаки. Пусть уж, если Тха рассердится на вторжение человека, гнев его падет только на Озермеса. Соизволит ли Тха показаться ему, не угадать, но оттуда, сверху, можно будет разглядеть весь Кавказ, наверно, увидеть и море и, если повезет, те страны, куда уплыл с изгнанниками отец. Сколькие из них добрались до чужих берегов, как устроились они на тамошних землях и похожи ли те земли на раздолье Кавказа? Не может быть, чтобы тоска с рассвета и до темноты – наяву и по ночам во снах – не глодала сердца ушедших за море и чтобы они и летом, и зимой не поглядывали на восходящую сторону, мечтая увидеть озаренную солнцем вершину Ошхамахо. Отец рассказывал, что в давние времена чужеземцам, отправляющимся на бурный Кавказ, советовали иметь две головы, одну на дорогу туда и вторую на дорогу обратно. Не в таком ли положении теперь и адыги, и окажутся ли у них две головы, чтобы, пройдя через мытарства на чужбине, когда нибудь вернуться на осиротевшую родину? Голоса своих лугов, долин и рек не могут не позвать тех, кто сохранит в себе душу адыга. Однако не случится ли так, что к тому времени обезлюдевшими равнинами и горами Кавказа завладеют русские пшии орки, которые, как говорил Меджид, намереваются перегнать сюда своих близких рабов землепашцев? Останется ли тогда хотя бы одна незаселенная ими долина, и не получится ли так, что возвращаться ушедшим будет некуда?

Опустив голову, Озермес зашагал на голос Самыра. Когда солнце снова удлинило их тени, они стали спускаться. Озермес нес скудную добычу – привязанного к поясу обезглавленного зайца. Голову зайца он, как всегда, отрезал и оставил на каком то кусте для Мазитхи. Неподалеку от явора, под которым погибли волчица с волчатами, Самыр взъерошился, зарычал, поскреб задними лапами траву, потом, опустив морду, затрусил дальше. Озермес решил перейти через речку и по восходящей стороне опуститься до луга, на котором водились тетерева.

Самыр вспугнул тетерева, едва они вышли из лесу, Озермес вскинул лук, – еще до того, как тетерев взлетел, он заметил на нем сверху белое пятно, которого нет у самки, – и спустил стрелу. Тетерев, долетев до медвежьего орешника, упал под ветвями. Самыр бросился к бьющейся птице, схватил ее и, задрав голову, принес Озермесу. Он поднял еще двух тетеревов, но они были самки, и Озермес, к досаде Самыра, не стал стрелять в них. За лугом начинался лес с густым кустарником. Озермес напился из тихого медленного ручейка и уселся отдохнуть, прислонившись спиной к дубу. Самыр, тоже полакав воду, повалился на бок, рядом с ним. В траве кричали «пить пить пить» перепела, а где то наверху, затаившись в листве, словно играя на камыле, распевали песни серые дрозды. Из лесу тянуло влажной прохладой. Озермес провел ладонью по черным блестящим перьям тетерева и вздохнул. Жаль, что пришлось убить такую красивую птицу. Прислушиваясь к пересвисту дроздов, он заснул...

В лесу, быстро приближаясь, что то зашумело. Трещали кусты, с хрустом ломался валежник, земля мелко дрожала от бега множества ног. С трудом подняв отяжелевшие веки, Озермес увидел, что на луг выбегают большие бурые кабаны. Впереди, вытянув длинную тонкую морду с острыми изогнутыми клыками, мчался грузный кабан. За ним спешили другие, такие же черномордые и черноногие. Не успели они пронестись мимо Озермеса, как в лесу снова затрещало, загудело и на луг выскочил огромный кабан с блестящей, как золото, щетиной. На кабане, обхватив его ногами и откинувшись назад, восседал в кольчуге из серебра белолицый и белокурый богатырь. За спиной богатыря развевалась турья шкура, в руках он держал белый лук с красной стрелой, глаза у него горели, и черные усы полыхали пламенем. Видение исчезло так же бы стро, как и появилось. Оцепеневший Озермес, словно проснувшись вторично, расправил плечи и медленно встал. Померещилось ему, или он в самом деле увидел кабанов и Мазитху? Самыра не было видно. Куда он мог исчезнуть? Посмотрев на темный лес, из которого выбежали кабаны, на следы, которые они оставили на траве, Озермес позвал:

– Самыр!

Услышав позади слабый шорох, Озермес обернулся и увидел за дубом испуганную, с часто моргающими глазами, собачью морду.

– Вот ты где, – с облегчением сказал Озермес, – выходи, кабанов уже нет. Повезло, что они не налетели на нас. – Он знал повадку кабанов, бегали они, особенно нападая, по прямой, но промахнувшись, уже не возвращались. Видимо, это было стадо Мазитхи. Хотя златощетинный кабан пронесся мимо, Озермес хорошо разглядел глаза, усы и одежду Мазитхи. Именно таким описывали его те, кто с ним встречался. Куда он мчался так? Спешил забрать оставленную Озермесом жертву? Голова несчастного зайчика совсем маленькая и не такая уж лакомая, но скорее всего Мазитха принимает любую жертву и вряд ли требует, чтобы ему обязательно преподносили голову большого тура. А может, он торопился по более важным делам и на ушастую заячью головку не обратит никакого внимания. Озермеса и Самыра Мазитха не приметил, во всяком случае, ничем не дал знать, что видит их.

Самыр, подняв хвост и пофыркивая, обнюхивал кабаньи следы. Увидев, что Озермес смотрит на него, он приосанился, вытянул хвост, рыкнул и поскреб задними лапами землю.

– Знаю, видел, какой ты храбрый, – сказал Озермес, пошел к ручью, ополоснул лицо, подобрал тетерева и лук со стрелами и, зайдя за дуб, стал обходить луг, чтобы не идти вслед за кабанами. Хотя Мазитха и покровительствует охотникам, кто его знает, по душе ли ему, если люди ходят за ним. Вид у Мазитхи грозный, но если бы не пылавшие пламенем усы, он ничем не отличался бы от любого крепкого мужчины – широкие плечи, белые лицо и руки, лоб, уши. Можно о нем рассказывать сразу после встречи, или должно пройти какое то время? Кажется, до вечера вспоминать вслух Мазитху нельзя.

Над самой головой у них вдруг закричал самец кукушки. Озермес вздрогнул и остановился. Самыр в один прыжок оказался возле него.

– Идем, идем, – сказал Озермес, – не будем пугаться, это всего навсего птица.

Сперва они шли не спеша, потом, не сговариваясь, заторопились и пустились бежать.

Когда они добежали до шафранового луга, Озермес увидел Чебахан. Она стояла возле Мухарбека и, прикрываясь рукой от солнца, смотрела на него и Самыра. В своем неуклюжем платье из шкур она гляделась как сильно отощавшая медведица, и Озермес подумал, что и он, навер но, издали мало похож на человека. Покинув людей, они не влились ни в животные, ни в пернатые стаи и никогда не сумеют присоединиться к ним. Крыльев, во всяком случае, у них не вырастет... Как угадать, какое место отведено Тха на этой земле для них, затерявшихся в горах? Может, они уже обрели его, а может, подобно тому как в прошлом адыги, когда земля в их аулах засорялась нечистотами, перекочевывали на новые места, им следует переходить из одной долины в другую, бросать старую саклю и строить где то новую, и так до тех пор, пока не придет их время расстаться с душой.

Озермес оглянулся на синевший внизу лес. Встреча с кабанами могла оказаться плачевной. Случайность, что они пронеслись мимо, или Мазитха, гнавший стадо, все таки увидел Озермеса и направил бег кабанов стороной?

Самыр, первым добежав до Чебахан, ткнулся носом ей в руку, обнюхал землю, заглянул в стоявшую у стены корзину, замахал хвостом, довольно заурчал и сел, свесив набок красный язык. Посмотрев на его блаженную морду, Чебахан усмехнулась. Самыр, застеснявшись, отвернулся.

– Заждалась, белорукая? – спросил Озермес, протягивая Чебахан добычу.

– Ждать я привыкла, – пробормотала она, поворачивая перед глазами тушки зайца и тетерева. – И сегодня я не скучала.

– Как твой воспитанник, кормилица?

– Если не спит, то ест. Волчата все такие прожорливые?

– Наверно. Волки, когда добывают еду, наедаются впрок. У волчат это в крови, должно быть, и у всех младенцев тоже. Отец рассказывал, что я сосал грудь матери даже во сне.

Чебахан, заулыбавшись, посмотрела на него. Ни одна из женщин, которых в прошлом знал Озермес, не улыбалась, как Чебахан. И плавно изогнутые губы, и прямой нос с расширяющимися, как у косули, ноздрями, и чуть впалые щеки, и длинные дуги бровей, все оставалось неподвижным, но в глазах вдруг загоралось множество звездочек, и лицо освещалось, как лесная поляна, на которую лег прорвавшийся сквозь густую листву луч солнца.

– Пожалуй, пока я буду кормить волчонка почаще, – озабоченно сказала она, – а когда он начнет ходить, только три раза: утром, днем и на ночь. – Смутившись, подобно Самыру, Чебахан опустила глаза.

– Все равно, – сказал Озермес, – он вырастет полуволком, полусобакой, но не человеком!

У Чебахан дрогнул подбородок, она подняла ресницы, и Озермес увидел в ее потускневших от боли глазах неизбывную тоску по детям, и тоска эта передалась ему. А ведь сколько раз отец говорил: помни, разговаривая с человеком, что рана кинжальная затянется, а языком нанесенная – останется. Досадуя на себя, он, нарочито нахмурившись, сердито сказал Самыру:

– Как тебе не стыдно, и еще отцом называешься!

Самыр недоумевающе пошевелил ушами, и Чебахан тоже удивилась.

– В чем он провинился, муж мой?

Словно не расслышав, Озермес продолжал:

– Ты понимаешь свою вину, Самыр? Стыдно тебе?

Самыр, ничего не понимая, лег грудью на землю, заскулил и прикрыл морду лапами. Глаза его, выше которых торчали рыжеватые волоски бровей, виновато перебегали с Озермеса на Чебахан.

– То-то, – проворчал Озермес, – и что ты теперь скажешь? Я не слышу твоего голоса.

Мигом вскочив, Самыр облегченно залаял. Озермес притворился, что раздумывает. Самыр залаял снова.

– Хватит, хватит, расшумелся. – Озермес, укоризненно качая головой и с трудом удерживаясь от смеха, посмотрел на озадаченное лицо Чебахан. – Самыр упустил, что должен был дать имя своему сыну. Он что-то пролаял, но я не разобрал, какое имя он назвал. А ты?

Чебахан прыснула, бросила наземь зайца и тетерева и ударила ладонями по бедрам.

– Ты в самом деле настоящий шапсуг, муж мой! Такие же глаза бывали у моего отца, когда он над кем нибудь подшучивал. Ты обманул меня и Самыра получше клятвопреступницы!

– Ну, – лукаво сказал Озермес, – в этом не только моя заслуга. Выяснилось, что ты и Самыр одинаково простодушны. А теперь все же подумаем, как назвать твоего воспитанника, может, просто Волком?

– Нет. – Чебахан отрицательно помахала рукой.

– А если в честь твоего дяди Веком?

Она с сомнением оглянулась на темное лицо Мухарбека.

– Можно, но... У волчонка черные лапки, что, если назвать его Хакэром*? Подожди! Я догадалась! Чтобы были довольны и Мухарбек и Самыр, назовем волчонка Хабеком!

– Ха бек, – повторил Озермес, – это ты хорошо придумала. Верно, Самыр?

Самыр замахал своим пушистым хвостом так, что на Чебахан и Озермеса подуло ветром.

Когда Озермес учился в мектебе, один из учеников, старше Озермеса двумя годами, научил его говорить высоким старческим и детским голосами, не открывая рта. Озермес немало намучился, пока сумел извлекать звуки словно бы из живота. Как он не вспомнил об этом, когда разыгрывал перед Чебахан свадьбу? Подойдя к Мухарбеку, он громко спросил:

– А что скажешь ты, тхамада?

Потом, набрав в грудь воздуха и немного выждав, напряг горло и ответил дребезжащим старческим голосом:

– Ай, аферим!

Услышав чужой голос, Самыр залаял и, принюхиваясь, забегал по поляне. Когда Озермес повернулся, Чебахан стояла, прижав к груди руки и впившись в него побелевшими глазами.

– Что? – небрежно поинтересовался Озермес.

– Это был ты? – вполголоса спросила она.

– Что я?

Бросив украдкой быстрый взгляд на Мухарбека, она прошептала:

– Мне показалось...

Озермес, напустив на лицо удивление, подозрительно уставился на нее. Она неуверенно хихикнула:

– Ты снова шутишь...

Он пожал плечами, подошел к корзине, посмотрел на спящего волчонка и с досадой произнес:

– Никак не пойму, о чем ты.

– Я услышала, как сказали – ай, аферим.

– Ну и что тут такого?

– Сказал ты, я знаю, но голос был не твой.

Надвинув на глаза шапку, Озермес почесал в затылке, выпрямился и безразлично произнес:

– Если ты знаешь, что аферим сказал я, так в чем же дело?

– Но голос был чужой. И Самыр стал лаять.

– Будь я хозяйкой, белорукая, я не ломал бы голову над такими глупостями, а готовил вкусную еду в честь малыша, наконец то получившего имя. Хабек! Хорошее имя, и дяде Мухарбеку понравилось...

* Ха – в прошлом – волк, потом так стали называть собаку. Хакэр на шапсугском

диалекте – черная собака.

Чебахан снова судорожно захихикала и нагнулась за тетеревом и зайцем.

– Эй, племянница! – скрипучим голосом позвал Озермес.

Чебахан, охнув, ринулась в саклю, Самыр отскочил к мертвому дереву и, глядя недоверчиво на Озермеса, стал, махая хвостом, лаять. Озермес расхохотался так, что у него потекли слезы. Устав смеяться, он пошел в саклю и в дверях столкнулся с Чебахан.

– Если ты еще раз!.. – смеясь и сверкая глазами, произнесла она. – Как ты это делаешь? Я вовсе не испугалась...

– Самыр тоже не испугался, – проскрипел Озермес, – слышишь, все еще лает? – Протянув руку, он погладил ее по пылающей щеке, но она отпрянула и замахала руками.

– Не трогай меня, обманщик! Вот увидишь, если и я не сыграю с тобой какую-нибудь шутку.

– Такую, что все клятвопреступницы лисы помрут с хохота, – заключил Озермес, снял с колышка шичепшин и смычок и, посмеиваясь, вышел.

Бросив взгляд на Самыра, вылизывающего волчонка, он подошел к Мухарбеку и стал смотреть на его морщинистое лицо. Когда он впервые разглядел старика в пне явора, у того уже была замшелая борода. С помощью топора и ножа Озермес помог Мухарбеку выявиться из дерева и, разумеется, не думал придавать ему сходства с дядей Чебахан, которого и в глаза не видел. Тем не менее они, как уверяет Чебахан, похожи так, будто их родила одна мать. Упавший ствол явора мертв, но пень еще держится на корнях, и кто, кроме Тха, может знать, не продолжает ли душа явора жить в этой безгласной, изъеденной древоточцем, ветром и дождем голове. В глазницах Мухарбека синели предвечерние тени, а по засиженной голубями, белой от помета голове, вяло взмахивая похожими на ласточкины крыльями, ползала большая пестрая бабочка. Озермес поднял руку, чтобы смахнуть ее, но тут же раздумал. Безусый Хасан как-то рассказал ему, что бабочки, если их не склюют птицы, живут недолго, день другой. Пусть себе ползает, может, голова Мухарбека последнее ее пристанище перед вечной ночью. Хотя и у бабочки есть душа, и она тоже в кого-то переселится. Бабочка еще немного поползала, оставляя за собой клейкий след, а потом, сильнее взмахнув крылышками, медленно, словно ей было трудно, перелетела на стройный молодой явор.