Текст книги "Петербургский врач 9 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

Дверь открылась. Семён вошел, но не с подносом и не с кондитерской. Руки у него были пустые. Он остановился у порога и стоял. Несколько секунд на него никто не смотрел: слуга у двери, ждет распоряжений.

– Вадим Александрович.

– Да?

– Я знаю, как Анну Николаевну вытащить на свободу.

Стало тихо. Все повернулись к Семёну.

* * *

Глава 13

– Как? – спросил я.

Семён переступил с ноги на ногу. Мялся. Пять уважаемых человек за столом, среди них княгиня, и все во все глаза уставились на него.

– Вот если бы вы, Вадим Александрович, дали мне указание. Тогда, в госпитале. Телеграмму папеньке Анны Николаевны отправить, насчет согласия на венчание. А я бы указание не выполнил. Деньги на телеграф взял, а сам пропил. Тогда бы все по-другому вышло.

Он замолчал. Потом посмотрел на меня как-то странно.

– Вы вспомните. Вы ведь давали мне такое указание.

За столом никто не шевельнулся. Я смотрел на Семёна и соображал, как это подать пятерым людям. Соображал, видимо, дольше, чем нужно.

– Ну, – сказал я. – Что-то такое, кажется, было.

Шергин снял пенсне и развел руками.

– Вадим Александрович, простите. Так было указание или не было? Я поверенный, мне надо знать, что говорить съезду.

– Я все поняла, – сказала княгиня, почти перебив его.

Шергин закрыл рот.

– Все хорошо, господа. Давайте говорить прямо. Ложь во спасение не ложь. Вы не в институте благородных девиц.

Пауза. Лыков посмотрел на нее с восхищением. Ольхин опустил глаза.

– Я там училась, – добавила княгиня. – Скучнейшее место.

Корнеев, кажется, впервые за месяц улыбнулся.

– Семён, – продолжала она. – Говорите все как есть. Ничего не стесняйтесь и не прячьте за словами. Прямо.

– Да, Семён, – сказал Лыков. – Прямо. Называя все, как есть.

– Говори, – сказал я. – Тут все свои.

– Садитесь за стол, – велела княгиня. – Поздравляю вас. Вы теперь один из заговорщиков.

Семён посмотрел на меня. Я кивнул. Он подошел и осторожно сел на край стула, между княгиней и Корнеевым. Лицо у него было спокойное, но руки он не знал куда деть и в конце концов положил на колени.

– Налейте кто-нибудь Семёну чаю, пожалуйста, – сказала княгиня.

Лыков поднялся первым. Взял чашку, налил, поставил перед Семёном. Тут в передней звякнул звонок, и Ольхин, сидевший ближе к двери, вышел и вернулся с картонной коробкой, перевязанной бечевкой: мальчишка от швейцара принес из кондитерской. Лыков разрезал бечевку ножом для бумаг, раскрыл коробку и подвинул к Семёну.

– Ешь. И не стесняйся.

Семён к коробке не притронулся, а стакан взял, отпил и поставил. Потом заговорил, глядя на меня, потому что на княгиню смотреть не решался.

– Раз Анну Николаевну надо спасать, я так думаю. Я могу показать, что вы мне в тот день велели идти на телеграф и дать телеграмму графу. Что просите согласия на брак с дочерью. Дали денег. А я телеграмму не отправил, а деньги пропил, а вам сказал, что отправил. Вы и поверили. Тогда получится, что Анна Николаевна замуж вышла без ведома отца не по своей вине и не по вашей. Вы спрашивали. Просто до графа не дошло.

Он сказал это в один прием, не сбиваясь. Обдумывал, надо полагать, с той минуты, как Шергин заговорил про телеграф.

Семён при мне не выпил ни рюмки. Это было его условие при найме. Да и раньше, такое впечатление, он не пил. Теперь он собирался присягнуть, что пропил хозяйские деньги. Придумал сам и придумал точно: в растрату слуги поверить несложно.

– Хорошая мысль, – сказал Лыков. – В принципе.

– Да, – кивнул Шергин и надел пенсне. – Но теперь по существу. Семён, вас будут допрашивать под присягой. Ложное показание под присягой это статья, и не мировая, а Уложения. Вы это понимаете?

– Понимаю.

– Вас будут сбивать. Стахеев умеет спрашивать так, что человек путается на третьем вопросе. Какого числа, в каком часу, где стояли, кто еще слышал, сколько денег дали, какими бумажками.

– Пусть сбивают. Я ни в чем не сознаюсь, и доказать никто ничего не сможет. Телеграммы нет, так ее и не должно быть, я же ее не отправлял. А если что, скажу, что не помню. С меня какой спрос. Я человек простой, в университетах не обученный. У меня голова не под запоминание устроена.

Лыков хмыкнул.

– Проверим, – сказал он и повернулся к Семёну всем корпусом. – Какими деньгами доктор дал вам на телеграмму?

– Бумажкой. Трехрублевой.

– Где вы ее пропили?

– В трактире у вокзала. Названия не помню, там их три рядом.

– С кем?

– Один. Компании не люблю.

– А доктору что сказали?

– Что отправил. Он спросил, отправил ли, я сказал: так точно, отправил. Он был занят, у него в тот день больная на руках была, ему не до квитанций.

– Квитанцию он у вас спрашивал?

– Не спрашивал. А спросил бы, я бы сказал, что потерял, или что потом отдам, а он бы и не вспомнил дальше, потому что дел много.

Лыков помолчал.

– Годится, – сказал он Шергину. – Главное, не украшайте, Семён. Чем короче, тем лучше.

– Есть еще одна беда, – сказал Ольхин. – Вы, Семён, по вашему собственному показанию, присвоили деньги, которые вам доверил хозяин. Это статья сто семьдесят седьмая Устава о наказаниях. Растрата вверенного имущества до трехсот рублей. Тюрьма от трех месяцев до года.

– Я претензий к Семёну не имею, – сказал я. – И заявлю это где угодно.

– Это не частное обвинение, Вадим Александрович. От вас тут зависит не все. Но если Семён покажет, что деньги возместил или готов возместить, наказание могут снизить до ареста. Не свыше трех месяцев.

– Не будет там трех месяцев, – сказал Шергин. – Сколько денег вы, Семён, по вашим словам, пропили?

Семён подумал.

– Сколько телеграмма до Петербурга стоит?

– Рубля два. Три, если длинная, – сказал я.

– Три рубля, – согласился Семён.

– Три рубля. – Шергин посмотрел на Ольхина. – За три рубля ни один мировой судья тюрьмы не даст, а если из принципа заупрямится, то несколько суток ареста. И то вряд ли. В самом худшем случае. Хотя в нашем государстве сейчас ни от чего зарекаться нельзя. Спроси меня несколько дней назад, может ли Батурин устроить то, что он устроил, я бы ни за что не поверил.

– Несколько суток мне ничего, – сказал Семён. – Высплюсь разве что. И не такое видел.

Я смотрел на него и понимал, что благодарить надо, а как, не знаю. За такое не благодарят через стол при посторонних.

– Семён. Спасибо тебе.

– Пустяки, Вадим Александрович.

Он сказал это и взял из коробки пирожное. Осмелился. Княгиня ободряюще улыбнулась ему.

Лыков повернулся к окну, где было уже темно. Столовая на восток, солнце в ней бывает утром, а сейчас Семён зажег лампу над столом, и в стекле отражались мы все.

– Одного Семёна может быть мало, – сказал Лыков. – Слуга обвиняемой, показывающий в пользу хозяйки. Съезд его выслушает и запишет, но веса тут не так много, и Стахеев на этом сыграет первым делом. Вот если бы к нему второго свидетеля. Постороннего. С должностью, желательно приличной.

– Есть такой, – сказал я.

Шергин поднял голову от выписок.

– Ракитин. Андрей Платонович. Подполковник Отдельного корпуса жандармов, служит в Харбине, при управлении дороги. Был в госпитале в тот день, с утра до венчания, и на венчании тоже, держал венец. Я дам ему телеграмму. Подробную. Денег не пожалею. Прямо в телеграмме ничего писать нельзя, но я объясню намеками, и он поймет.

– Думаете? – спросил Ольхин.

– Он понимал вещи потруднее. И свадьба без него бы не случилась.

– Он даст ответную, – сказал Лыков. – Что да, слышал. Это мысль. Только потом его, вероятно, придется допросить формально, по поручению съезда, на месте. Через тамошнюю судебную власть. Для жандармского подполковника это не затруднение, скорее развлечение.

– Жандармский подполковник в свидетелях защиты, – сказал Корнеев. – У мирового съезда. Стахееву это не понравится. Ему придется либо доказывать, что подполковник врет, либо промолчать.

– Вот и посмотрим, что он выберет, – сказал Лыков.

Семён встал.

– Я сбегаю. Сейчас, на телеграф. Пишите, Вадим Александрович.

– Нет, – сказала княгиня. – Не вы. Вы лицо заинтересованное. Свидетель, который сам бегает на телеграф просить второго свидетеля, это не свидетель, это помощник поверенного. Сядьте. Лучше сходите вниз, к моей карете, и позовите Ивана.

Семён вышел. Шергин тем временем взял чистый лист и стал что-то писать, потом зачеркнул.

– Не так, – сказал он. – Никаких «подтвердите» и «покажите». Телеграмма пойдет через две конторы и десять рук. Писать надо намеками. Тонко, но чтоб он понял.

Через несколько минут Семён вернулся с лакеем.

– Иван, – сказала она. – Поедешь на телеграф. На главный, на Почтамтскую, чтобы без задержек. Отправишь телеграмму и вернешься.

– Слушаю, ваше сиятельство.

Составляли телеграмму всем собранием. Адрес: Харбин, жандармское полицейское управление, подполковнику Ракитину. Дальше о том, что дело моей жены рассматривается у мирового по заявлению ее отца, что она вышла замуж без согласия родителей, и что она в монастыре на восемь месяцев, и для суда важно поручение, данное мною Семёну Луткову в его, Ракитина, присутствии, касательно телеграфного запроса ее отцу насчет разрешения на брак. Что поручение, к сожалению, исполнено не было. И что для съезда важно услышать от него, помнит ли он это, и сможет ли подтвердить. Каждое слово стоило денег. Вышло слов много. Шергин перечел, подумал и не стал сокращать.

– Он поймет, – сказал я. – Ему хватит. Он очень умный человек.

Пока писали, я думал о другом. О том, что кроме Ракитина в Харбине есть еще один человек, который знает нас с Аней.

– Есть еще одна возможность, – сказал я. – Знакомая. Журналистка. Ольга Стрелецкая, корреспондент московского «Русского слова». Мы ехали в Харбин одним поездом, она сейчас там, при госпитале. Аню она знает, и хорошо. Стрелецкая человек с железным характером и со связями в редакциях. Может посоветовать, кого попросить. Я думаю, не сразу о статье, а для начала просто аккуратно пригрозить, что дело может оказаться на виду. Сразу статья суду не понравится, а мы намекнем, что не хотим лишней крови, но возможности, если что, имеются.

– Газета штука такая, – сказал Ольхин. – Суд одновременно и испугается, и обидится. Поймет, что на него давят.

– Вот и я говорю, что надо сначала осторожно. У меня и здесь есть знакомство, в «Петербургском листке», с редактором. Но «Листок» газета бульварная, и подавать эту историю там очень не хочется. Барышня, доктор, побег, монастырь. Развязанный стиль, дурацкие картинки.

– В этом вы правы, – сказала княгиня. – Там Анна Николаевна будет выглядеть не лучшим образом. Иначе они писать не умеют.

– Стрелецкая в этих делах лучше разбирается, – сказал я. – Поэтому пусть подскажет.

Вторую телеграмму составили быстрее, потому что в ней можно было не прятаться. «Анна осуждена мировым судьей по жалобе отца за незаконный брак, восемь месяцев монастыря, я был под стражей, теперь свободен, дело обжаловано. Прошу помощи со стороны газет. Дмитриев».

Иван взял оба листа, сложил, спрятал в карман ливреи и вышел. Семён закрыл за ним и вернулся к столу, но садиться больше не стал, а встал за стулом княгини, как стоял бы за стулом хозяйки. Она этого не заметила. Или заметила и сочла, что если Семёну так удобнее, то пусть стоит.

Она подождала, пока за лакеем закроется дверь, и повернулась к Шергину.

– Теперь о другом. Я хочу дать поручительство за Анну. Судья не выпустил ее до съезда потому, что поручителей не было. Теперь есть. Скажите мне, господа, это правильная мысль? Я не хочу навредить ей от усердия.

Шергин и Ольхин переглянулись, и на этот раз оба ответили без паузы.

– Очень правильная, ваше сиятельство, – сказал Шергин. – Более чем. Я просил судью об оставлении на свободе до съезда и получил отказ за отсутствием поручителей. С вашим поручительством я подам прошение снова. Судья может отказать и теперь, но это будет уже другой отказ. И съезд его увидит.

– А кроме того, – сказал Ольхин, – поручительство такого лица само по себе говорит съезду кое-что о деле.

– Тогда пишите.

– Одно слово, ваше сиятельство, – сказал Шергин. – Поручительство личное. Вы ручаетесь за то, что Анна Николаевна явится в съезд по вызову и не уклонится от наказания, если приговор устоит. Имуществом не отвечаете, только именем. Но имя в таких бумагах весит больше денег.

– Я знаю, что такое поручительство, Валериан Осипович. Мой покойный муж три раза ручался за людей, и один раз это обошлось ему очень дорого. Пишите.

Шергин писал прошение тут же. Писал он быстро и разборчиво, мелким круглым почерком, останавливаясь только для того, чтобы спросить у княгини полное имя, звание и адрес. Ольхин читал через плечо и раз поправил. Княгиня подписала, не перечитывая.

– Вы даже не посмотрели, – сказал Шергин.

– Я смотрела, как вы пишете. Этого довольно.

Иван вернулся через час с небольшим. Доложил, что телеграммы приняты обе, положил передо мной квитанции. Княгиня кивнула и встала. Мы встали все.

– Господа. Я сделала, что могла на сегодня. Дальше ваше дело. Вадим Александрович, проводите меня.

Я проводил ее до кареты. На лестнице она шла медленно, держась за перила, и молчала. У дверцы обернулась.

– Она вам писала про меня?

– Рассказывала. В Харбине.

– Что?

– Что вы назвали ее дурой и помогли.

Княгиня кивнула, будто услышала то, что ожидала.

– Все верно. Вытаскивайте ее, Вадим Александрович, и берегите. Спокойной ночи.

Затем разошлись и остальные. Лыков ушел последним, забрав папиросы, и на лестнице велел мне лечь спать. В квартире остались бумаги, стаканы, пустая коробка и Семён, который убирал со стола.

– Семён.

– Что, Вадим Александрович?

– Ты сам это придумал? Про телеграф?

– Сам. – Он собрал стаканы на поднос. – Пока чай наливал. Как Петр Андреевич сказал, что испрошено и не получено одно, а не спрошено вовсе другое. Я сразу подумал: значит, надо, чтобы было спрошено. А кто мог спросить, кроме меня.

На другое утро Шергин подал прошение с поручительством княгини тому же мировому. Судья принял бумагу и обещал рассмотреть.

Писать Ане я пока не стал. Письмо в монастырь читает игуменья, а Аня и без письма знала, что ее вытаскивают, и не знала только как. Этого ей знать и не следовало.

Телеграммы пришли на следующий день, обе с утра, одна за другой.

Телеграмму Ракитина я развернул первой и прочел стоя, в передней, не сняв пальто, потому что только пришел.

«Подтверждаю, что 19 февраля 1905 года в моем присутствии доктор Дмитриев поручил Семёну Луткову немедленно телеграфировать графу Николаю Батурину, испрашивая родительского согласия на брак с Анной Николаевной. Содержание поручения слышал лично. Ракитин».

Без единого лишнего слова. Он понял все, что я не написал, и ответил так, как отвечают на запрос по службе. Дата, имена, существо дела, подпись. Шергин, когда я показал ему бланк, сказал, что с таким документом он выходит к съезду с другим настроением, и что самого Ракитина надо будет допросить по поручению, но это уже техника.

Вторая телеграмма была короче и без запятых.

«Все поняла негодяи ублюдки сволочи скоты ненавижу буду в Петербурге лично со всеми разберусь Аню вытащим с вами свяжется человек Стрелецкая».

Когда она будет в Петербурге, непонятно. И что за человек со мной свяжется, тоже.

Ждать, впрочем, пришлось недолго. Он появился через два часа.

В передней позвонили. Семён взял револьвер, спрятал его в карман, открыл, поговорил с кем-то и вошел ко мне с задумчивым лицом.

– Вадим Александрович. К вам господин Гиляровский. Владимир Алексеевич.

– Гиляровский?

– Так точно. Владимир Алексеевич.

Гиляровских в России, надо думать, много. Но скорее всего им был именно тот, о ком я подумал. Московский репортер, один из самых известных в России. Легенда.

– Проси.

Он вошел так, как входят в трактир, где его знают. Крупный, широкий в плечах, в пальто нараспашку, с усами, с шапкой в руке. Лет пятидесяти.

– Доктор Дмитриев? Гиляровский. В Москве говорят «дядя Гиляй», можете и вы. Здравствуйте. Ольга Сергеевна Стрелецкая мне друг, а друзей я не оставляю. Она телеграфировала мне в гостиницу, чтобы я вас навестил и посмотрел, что тут делается.

Рукопожатие было такое, что я на секунду подумал о своих пальцах.

– Проходите, Владимир Алексеевич. Семён, чаю.

– Чаю не надо, я на минуту. – Он сел, и стул под ним жалобно скрипнул. – Впрочем, наливай, любезный, раз уж пришел. Я в Петербурге по газетным делам, застрял на несколько дней, и тут телеграмма от Ольги. Она пишет, что вашу супругу заперли в монастырь, а вас в Шпалерку.

Он оглядел меня, столовую, документы на столе.

– Вижу, вы уже выбрались. Теперь займемся супругой. Рассказывайте.

Я рассказал. Коротко: Харбин, болезнь, венчание, Петербург, жалоба графа, мировой, восемь месяцев, Старая Ладога. Про Мельгунова и свидетелей не сказал ничего, про Семёна и телеграф тоже. Про княгиню пришлось, потому что это было уже в деле.

Гиляровский слушал, не перебивая. Когда я закончил, он откинулся на стуле, и стул опять высказался.

– Живую, молодую, красивую женщину. Венчанную. Отдали в монастырь при живом муже. По жалобе отца. В тысяча девятьсот пятом году.

Он хлопнул себя по колену.

– Вот это материал! Простите, доктор. Для вас несчастье, я понимаю. А для газеты счастье. Первая полоса. И роман об этом можно написать, ей-богу, какой сюжет!

Он достал из кармана записную книжку в потертом кожаном переплете и карандаш.

– Владимир Алексеевич. Подождите.

Он поднял глаза.

– Не надо пока писать.

– Это почему?

– Потому что дело обжаловано и пойдет в съезд. Съезд это те же мировые судьи, только несколько вместо одного, и они не любят, когда на них давят через печать. Появится статья, и они решат, что защита ищет сочувствия в газетах, потому что в законе искать нечего. Стахеев, поверенный графа, скажет им это первым.

Гиляровский подумал. Книжку не убрал, но и не открыл.

– Значит, так, – сказал он. – Я понял. Все правильно. Стрелять пока не требуется. Нужно только громко взвести курок. Чтоб все видели его.

– Именно!

– Понимаю. Тогда сделаем иначе. Когда съезд?

– Пока не назначен. Надеюсь, скоро.

– Я буду. Приеду нарочно, если уеду раньше. Сяду в первом ряду, положу книжку на колено, и ничего не буду писать. Меня в этом городе знают меньше, чем в Москве, но знают. Председатель съезда спросит у секретаря, кто это, и секретарь ему скажет. И они поймут без статьи: если рассудят по совести, я уеду, и никто ничего не прочтет. А если не по совести, эту историю будут читать миллионы. Так?

– Так, да!

– Ну и хорошо. – Он спрятал книжку. – Вы, доктор, правильно меня остановили. Ольгу б не остановили, она бы уже писала. За это я ее и люблю, но в вашем деле это риск.

Он помолчал и спросил уже другим голосом, тише:

– А супруга ваша, она какая? Ольга пишет: Аня. Как о сестре.

– Она в Чите тифозные бараки прошла и санитарный поезд. В Харбине чуть не умерла от заражения крови.

Я подумал, что еще сказать.

– Если при монастыре есть больница, она уже там. Лечит. И, возможно, командует.

Гиляровский засмеялся. Громко, всем телом.

– Она потрясающая! Верю. Такую в келье не удержишь. Ну что ж, тем лучше для газеты, если до нее дойдет.

Гиляровский выпил чашку чая в три глотка и встал.

– Теперь напомните, чтобы я не путал. Монастырь?

– Староладожский Успенский. Женский.

– Вас взяли когда?

Я назвал число.

– Следователь?

– Терехов, окружной суд. Дело прекращено.

– Мировой?

– Шергин знает участок и фамилию. Поверенный жены, Валериан Осипович. Живет на Кирочной.

– Поверенный отца, не к ночи он будь помянут?

– Стахеев.

Он повторил все это про себя один раз, шевеля губами, записывать не стал.

– Я найду Шергина сам.

Он взял мою руку, и я опять подумал про пальцы.

– Держитесь, доктор. Ольге я телеграфирую, что вы живы и упрямы. Это, по-моему, главное.

Он вышел, и мне показалось, что каменная лестница загудела под его шагами.

* * *

Глава 14

…Аня спала.

Она лежала на боку, лицом ко мне, с ладонью под щекой, и дышала медленно и глубоко, как спят люди, которым ничего не снится или снится что-нибудь хорошее. Лампу я прикрутил, но не погасил. Ей свет не мешал.

Я смотрел на ее руку, лежащую поверх одеяла. Кожа на костяшках потрескалась, ногти обрезаны совсем коротко, у большого пальца порез. Руки сиделки. Показать их мне она за весь вечер так и не дала, сказала «потом», и я не настаивал. Похудела. Ключицы стали заметнее, и платье, единственное, в котором ее увезли и в котором привезли, висело теперь на спинке стула так, будто было с чужого плеча. Может, я и преувеличиваю, но немного.

Мне спать не хотелось. Я лежал и перебирал день с самого начала.

Народу в зале съезда собралось много.

В первом ряду сидела княгиня Гагарина, в черном, прямая, с сумкой на коленях, и рядом с ней Гиляровский. Он сделал все, как обещал. Записная книжка на колене – как вытащенный из кобуры револьвер, карандаш в руке. Этого хватило. Стахеев, войдя, посмотрел на первый ряд, задержался на нем ошеломленным взглядом. Узнал! Точно, узнал. И перепугался, хотя виду не подал.

У стены стоял Лыков, у двери Корнеев. И еще человек десять, которых я не знал: чиновник в вицмундире, две дамы, трое молодых людей с хитрыми лицами и тоже с записными книжками. Наверное это публика, которую обещал Гиляровский. Откуда он ее взял, спрашивать неудобно.

Мельгунова в зале не было. Графа не было тоже.

Аню ввели через боковую дверь. Впереди судебный пристав, в мундире, с цепью на груди, за ней немолодая монахиня в черном, которая села у стены и сложила руки. Аню посадили отдельно, на скамью, где положено сидеть обвиняемой. Я встал и пошел к ней. Пристав шагнул навстречу и поднял ладонь.

– Нельзя. До окончания.

– Я муж.

– До окончания, – повторил он.

Спорить с приставом было глупо, и я сел. Между нами было шагов пятнадцать и проход. Она смотрела на меня, я на нее. Лицо спокойное. Я знал, чего ей стоит это спокойствие.

Секретарь прочел приговор мирового, потом отзыв защиты. Он читал монотонно и быстро.

Стахеев заговорил первым. Дочь знала волю отца. Отец запретил брак прямо, словами и запиской. Дочь проехала несколько тысяч верст и вступила именно в тот брак, который был запрещен. Приговор законен, и оснований его менять нет. Показаний свидетелей со стороны защиты на мировом суде не было, а тут они вдруг появились, что странно.

Вызвали Семена.

Стахеев начал издалека.

– Вы понимаете, что такое присяга?

– Понимаю.

– Вы понимаете, что за ложное показание под присягой полагается наказание по Уложению? Даже не арест. Тюрьма.

– Понимаю.

– Тогда объясните съезду, отчего вы молчали до сегодняшнего дня. Ваша хозяйка в монастыре. Вы живете с вашим хозяином в одной квартире. Чего вы ждали?

– Боялся, – сказал Семён.

– Чего?

– Того самого. Что скажу, а меня посадят.

– А теперь не боитесь?

– Теперь боюсь. Только молчать хуже.

Председатель попросил изложить по существу, и Семён так и сделал. В Харбине, в госпитале, в день венчания. Вадим Александрович велел идти на телеграф и дать графу Батурину телеграмму, что просит согласия на брак с дочерью. Дал три рубля, бумажкой. Он не пошел. Деньги пропил в трактире у вокзала, каком, не помнит, там их три рядом. Вадиму Александровичу сказал, что отправил. Тот поверил, потому что ему было не до того: Анна Николаевна лежала при смерти.

– Отчего же пришли теперь?

– Оттого, что она в монастыре из-за меня. Я струсил и соврал, а сидит она. Дальше молчать я не мог.

Стахеев пошел по мелочам, как и предсказывал Шергин.

– В котором часу это было?

– Утром.

– В котором?

– Часов в десять. Или в одиннадцать.

– Так в десять или в одиннадцать?

– Не помню. До обеда.

– Где стоял доктор, когда давал вам поручение?

– В коридоре. У палаты.

– Какими словами?

– Слов не помню. Помню смысл: иди на телеграф, дай графу телеграмму, что прошу согласия.

– Кто еще это слышал?

– Господин подполковник Ракитин. Наверное. Рядом стоял.

– Свидетель не помнит ни часа, ни слов, – сказал Стахеев съезду. – Зато помнит подполковника. Прошу занести.

Занесли. Семён стоял и смотрел перед собой. Ни разу не взглянул на меня, и правильно сделал.

Потом поднялся Шергин и подал телеграмму Ракитина. Секретарь прочел ее вслух: число, поручение, «содержание слышал лично», подпись.

Стахеев потребовал отложить дело. Телеграмма не показание. Подполковника надлежит допросить по месту службы, по поручению съезда, под присягой. Что же до свидетеля, то он только что сознался в растрате и в обмане хозяина, и полагаться на такого человека нельзя ни в чем. Госпожа Дмитриева должна оставаться там, где ей определено.

Шергин встал. Говорить ему пришлось долго. Откладывать незачем, сказал он. Телеграмма подтверждает главное в показании свидетеля: было поручение, был день, был приказ просить согласия. Свидетель показал против себя. Человек, который хочет помочь ложью, не сознается заодно в поступке, за который его самого могут судить. И главное. Муж обвиняемой не пытался обвенчаться тайком, не спросив отца. Он распорядился спросить и был уверен, что спросили. Где здесь умысел на неповиновение? Его нет ни у мужа, ни у жены. А без умысла нет и статьи.

Товарищ прокурора (так называлась должность его помощника), молодой, с аккуратным пробором, поднялся и сказал уже коротко. Умысел на сознательное неповиновение родительской власти по делу не доказан. Сомнения, которые возникли, надлежит толковать в пользу обвиняемой. Оставлять приговор в силе он оснований не видит.

Тогда Стахеев сделал то, о чем предупреждал Ольхин.

– Свидетель Лутков перед лицом съезда сознался в присвоении вверенных ему денег. Это преступление, предусмотренное Уставом о наказаниях. Прошу съезд возбудить дело и задержать его теперь же, не выпуская из здания.

Председатель, седой, с усталым лицом, ответил не сразу. Он посовещался, не вставая, и сказал, что съезд рассматривает жалобу Дмитриевой Анны Николаевны и никакого другого дела перед ним нет. Лутков вызван свидетелем, а не подсудимым. Судить его без отдельного производства и без обвинения съезд не вправе. Признание будет внесено в протокол, а вопрос об ответственности свидетеля остается за надлежащими властями, если они найдут нужным им заняться.

Он повернулся ко мне.

– Господин Дмитриев. Имеете что-либо заявить по этому обстоятельству?

– Имею. Деньги, три рубля, мне возвращены. Имущественных требований к Луткову у меня нет и не будет.

Товарищ прокурора добавил, что не видит причин задерживать свидетеля в зале. Стахеев настаивал. Он настаивал до той минуты, пока председатель суровым голосом не сказал «довольно». Тогда он сел, и закрыл папку.

Семёна отпустили. Он вышел в ту же дверь, в которую вошел, и в проходе задел плечом Корнеева. Тот посторонился.

Съезд удалился на совещание. Оно длилось недолго, я не смотрел на часы. Потом дверь открылась.

Приговор мирового судьи отменить. Обвинение признать недоказанным. Дмитриеву Анну Николаевну считать по суду оправданной. Из-под надзора освободить немедленно.

Пристав отошел в сторону. Аня не сказала ни слова. Она взяла мою руку, и с этой рукой в руке мы вышли из зала. Гиляровский шел сзади, шумно дышал и молчал.

Монахиня осталась сидеть у стены. Когда мы проходили мимо, она перекрестила Аню в спину, мелко, будто хотела, чтоб этого не заметили.

…Аня повернулась во сне, рука ушла под одеяло, и стал виден кусочек ее обнаженной спины. Я смотрел на нее и думал не о ней. Папенька и Мельгунов занимали все мои мысли.

Первый раунд они проиграли. Но Батурин не тот человек, который сдается после первого раунда. И Мельгунов при нем не для того держится много лет, чтобы отступать после неудачи. Они не сдадутся. Они уже сегодня, наверное, думают, что делать. Стахеев докладывал графу телеграммой еще из здания съезда, за это я бы поручился.

И места, где нас можно ударить, известны. Самое простое из них – лечебница. Врачевание без права. Палатный надзиратель, который делает обходы и распоряжается ординаторами. Одного заявления в управу может хватить. В лечебнице сидит Баранов, который дружит со всеми, пока все хорошо, и наверняка перестанет, если что-то случится. Стахееву даже покупать никого не придется.

Может, к принцу? Ольденбургский зачислил меня росчерком. Но кто я для него? Врач с медицинским аппаратом, которого он видел несколько месяцев назад четверть часа. С чего ему лезть в драку с графом Батуриным и с судейскими из-за человека, которого он наверняка не помнит по фамилии.

Что там с наградами, которые обещали в Маньчжурии? Бумаги ушли, а куда дошли, неизвестно. Не то чтобы они мне были нужны. Но перед управой, перед судом, перед кем угодно орден в петлице все-таки весит.

Главная ошибка была в том, что мы ждали. Ждали, что сделает граф, что сделает Мельгунов, и узнали, когда уже все случилось. Выкрутились, но с трудом. Второй раз так может не выйти. Надо бить первым. Вопрос, куда и чем.

Как – пока не знаю. А для начала надо хотя бы не подставляться. Отложить выход в лечебницу на несколько дней. А когда выйду, первое время быть надзирателем по-настоящему, как написано в бумаге: простыни, порядок, что там еще полагается. Никаких обходов и распоряжений при посторонних. На операциях разве что подсказывать, а не резать. Невесело, но что делать.

На этом я все-таки уснул.

В лечебницу я пошел к девяти, и у ворот отметил настоящую нищую, старуху с кружкой, а не бабу по расписанию. Рыжик выкатился из-за сарая и проводил меня до крыльца.

В ординаторской были все четверо: Беликов в халате, Лебедев с папиросой у подоконника, Веденский за столом, Кулагин у шкафа.

Я рассказал все и подвел итог – все пока что закончено. Лебедев потушил папиросу, Веденский встал и снова пожал мне руку. Беликов подождал, пока все усядутся.

– Вадим Александрович. По вашему лицу видно, что это не все.

– Да, не все. Александр Павлович, я бы хотел выйти на службу попозже.

Веденский спросил, почему.

– Граф проиграл вчера, – сказал я. – Сегодня он ищет, где отыграться. Самое простое место – здесь. Надзиратель, который ведет больных. Одно заявление в управу, и у всех неприятности.

– Кто станет писать? – сказал Веденский. – Мы все здесь…

– Неважно, кто напишет, – сказал Лебедев. – Важно, кто подтвердит. А такие найдутся, будьте уверены.

Веденский замолчал.

– Поэтому так, – продолжал я. – Несколько дней меня здесь не будет. Потом выйду и первое время буду надзирателем по-настоящему. Простыни, порядок, лед. Обходы делаете вы, распоряжаетесь вы, подписываете вы. Если понадоблюсь у стола, позовете.

– Ничего страшного в этом нет, – сказал Веденский. – Вы преувеличиваете. Ну кто станет проверять…

– Борис Михайлович, – сказал Беликов. – Проверять станут.

Он повернулся ко мне.

– Деньги у вас есть, извините за совершенно бестактный вопрос?

– Есть.

– Тогда ждите дома и не торопитесь.

Аня сидела в столовой, с чашкой, и ничего не делала, что за ней случалось редко. Я сел напротив и рассказал про лечебницу. Она выслушала и кивнула.