Текст книги "Петербургский врач 9 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

Терехов дописал строку и только потом поднял голову.

– На настоящей стадии следствия я вправе этого не делать, поэтому не делаю. Свидетели будут допрошены дополнительно, когда я сочту нужным. – Он посмотрел на Ольхина. – Вы молчите, Сергей Федорович.

Ольхин замолчал.

Протокол Терехов убрал в папку. Потом некоторое время занимался другими бумагами, перекладывал, что-то сверял. Не тянул время, а думал, и решение ему, похоже, не нравилось. Или он хотел, чтобы я так подумал. Наконец он взял чистый лист.

– Вадим Александрович, по имеющимся в настоящее время сведениям я не нахожу возможным оставить вас без меры пресечения.

– Какой именно?

– Взятие под стражу.

– На каком основании? Даже если посчитать правдой всю ту ахинею, что говорили так называемые свидетели, у меня постоянное жительство, служба, семья. Куда мне скрываться⁈

– Это принято во внимание, – сказал он без всякого раздражения. – Но. Первоначальная квалификация дела серьезная. Имеются два показания о предварительной организации отъезда. Требуется проверить документы и допросить других свидетелей, в том числе за пределами Петербурга. Часть лиц еще не допрошена, и на них возможно воздействие. И, наконец, характер вашего участия следует установить окончательно. До тех пор вы содержитесь под стражей.

Он писал, пока говорил.

– Где моя жена?

– Этого дела я не веду.

– Она арестована?

– Мне известно лишь, что Анна Николаевна доставлена по отдельной жалобе к мировому судье.

Он дописал, промокнул и позвонил в колокольчик. Вошел человек в серой шинели, с ключами на поясе. Терехов встал.

– Постановление о взятии вас под стражу. Распишитесь в том, что объявлено. Копия следует с вами.

Я расписался.

Ольхин встал.

– Вадим Александрович, ничего не подписывайте без меня. Ни объяснений, ни признаний, ни ходатайств. Я буду у вас, как только допустят. Об Анне Николаевне узнаю сегодня же. – Он повернулся к Терехову. – Разрешение на свидание я испрошу письменно.

– Испросите.

– Следуйте, – сказал служитель.

Коридор. Лестница вниз, потом еще одна. Двери, в которых он поворачивал ключи не глядя, как поворачивают дома. Потом коридор кончился, и мы вошли в крытый переход, длинный, с окнами в один ряд. За окнами мелькнул двор с сугробами, стена и в просвете кусок Шпалерной с извозчиком. Еще одна дверь, железная.

Звуки изменились. В суде слышались голоса за стенами, шаги по паркету. Здесь звук стал другой: железо, ключи, гул большого пустого пространства, в котором каждый шаг отдавался наверху. Я перешел из суда в тюрьму, не выходя на улицу, минут за пять.

– Сюда.

Приемная. Дежурный за конторкой, с книгой, толстой, как у бухгалтера. Служитель подал ему постановление. Дежурный прочел, поднял глаза.

– Дмитриев Вадим Александрович?

– Да.

Он записал в книгу, сдающий расписался, принимающий расписался. Затем вещи. Часы. Бумажник, деньги в нем пересчитали вслух. Связка ключей, три штуки, с Аниными ярлыками. Дежурный повертел ярлыки, но ничего не сказал, записал: ключей три. Все это ушло в холщовый мешок с номером, и мне дали расписаться еще раз.

Обыскивал другой, в углу, за загородкой. Карманы, сюртук, жилет, подкладку прощупал. Ботинки снять, показать, надеть. Делал он это без интереса, как санитар, который в сотый раз стелет койку. Одежду оставили мою.

Наверх меня вел надзиратель, шел впереди, не оглядываясь. Лестница железная. Дальше галерея, узкая, с решетчатыми перилами, и с нее видно вниз, во весь пролет, и вверх, где такие же галереи и такие же двери, одинаковые, с номерами и глазками. Кто-то шел этажом выше, и шаги отдавались прямо над головой.

Надзиратель остановился.

– Сто сорок вторая.

Ключ повернулся.

– Входите.

Я вошел. Дверь закрылась, и ключ повернулся еще раз, теперь снаружи.

Камера узкая, вытянутая, шага четыре в длину, два в ширину. Железная кровать у стены, откидная, с тюфяком. Стол у окна, привинчен. Табурет. Умывальник в углу. Труба отопления вдоль стены, теплая. Окно высоко, под потолком, в решетку, за ним серое небо. Под потолком электрическая лампа без абажура. Чисто. Тот, кто строил это здание, знал, что делает: здесь ничего нельзя сломать и не за что зацепиться.

Я сел на кровать. Часов не было, и время сразу перестало существовать: сколько сейчас, полдень или второй час, я не знал. В двенадцать ее вызывали к мировому. Значит, сейчас она там. Сидит на стуле перед чужим человеком, отвечает на вопросы, и рядом с ней маленький круглый Шергин. Розенталь говорил: по жалобе родителей заключение на несколько месяцев. Но никто, включая его, не верил, что до этого дойдет. Отец хочет заключения для своей дочери. Ну что же, дорогой папенька, наши пути еще пересекутся.

* * *

Анну привезли в помещение мирового участка без четверти двенадцать. Шергин приехал следом, на извозчике, и встретил ее у дверей, так что в комнату они вошли вместе. Она сказала секретарю, что защиту ее поручает присяжному поверенному Шергину, и секретарь записал.

Дело слушалось при закрытых дверях как семейное. Никакой публики, никаких газетчиков. Комната небольшая, с портретом на стене и столом под обязательным зеленым сукном. За столом мировой судья, худой, седой, в очках, в форменном сюртуке. Сбоку секретарь. У окна поверенный графа, присяжный поверенный Стахеев, гладкий, лет сорока пяти, с папкой на коленях. И свидетель. Он сидел у двери на стуле, в чистом пальто, с шапкой в руках, и когда Анна вошла, отвернулся к стене.

Она узнала его сразу. Аким, старший лакей. Он подавал ей пальто, когда ей было шесть лет. Теперь он глядел в угол, в пол, на шапку в своих руках, куда угодно, и по лицу было понятно: ему стыдно, а сделать он ничего не может. Или не хочет. Разница невелика.

– Ваше имя? – спросил судья.

– Анна Николаевна Дмитриева.

– Урожденная Батурина?

– Да.

– Возраст?

– Семнадцать лет.

– Супруг?

– Вадим Александрович Дмитриев, врач.

Секретарь сверил метрическую запись о рождении и выпись о венчании. Судья посмотрел на выпись, снял очки, надел.

– Защиту ваших интересов ведет присяжный поверенный Шергин?

– Да.

– Приступим.

Жалобу графа огласил секретарь. Она была короткая и составлена грамотно. Дочь находилась под родительской властью. Отношения ее с Дмитриевым отец запрещал прямо и неоднократно. Несогласие с браком выражал недвусмысленно. Разрешения не давал. Дочь это знала. Тем не менее вступила в брак. Просит применить закон.

Стахеев поднялся и говорил недолго. Ни одного лишнего слова. У него была записка графа. В записке граф запрещал дочери всякие сношения с Дмитриевым и добавлял, что пишет это сверх сказанного на словах, чтобы она могла обдумать все в одиночестве и не ссылалась потом на горячность разговора.

Был свидетель, готовый показать, что граф говорил дочери прямо: этот человек не может быть ее мужем. Было подтверждение, что отъезд в Италию последовал за скандалом и имел целью прекратить отношения. Была метрическая запись о браке. И не было главного: письменного согласия отца. Ни в каком виде.

– Обвиняемая знала волю отца, – сказал Стахеев. – Сознательно ей воспротивилась. Затем самостоятельно преодолела расстояние в несколько тысяч верст и вступила именно в тот брак, который отец желал предотвратить. Это не минутная вспышка, господин судья. Это продолжительное и обдуманное неповиновение родительской власти.

Он сел. Аким у двери не пошевелился.

Судья повернулся к Анне.

– Вам было известно, что отец против вашего брака с Дмитриевым?

– Отец ничего не знал о нем, кроме того, что кто-то вылечил меня, когда лучшие врачи Петербурга были бессильны. Он посчитал, что я увлеклась им. И все.

– Вы знали, что согласия он не даст?

– Я не спрашивала его о таких вещах.

– Но согласия на брак он не давал?

Анна помолчала. А что тут скажешь.

– Нет.

– Тем не менее вы вступили в брак?

– Да.

– Почему?

И она рассказала Харбин. Приехала на войну сестрой милосердия. Работала в Красном Кресте. Заболела, заражение крови. Была при смерти. Ее снова лечил Дмитриев, они встретились случайно. Когда стало лучше, она сама сказала ему, что хочет венчаться. Не в бреду, в сознании, при священнике и врачах, все они это подтвердят. Хотела стать его женой немедленно, а не через три года.

– Не считала возможным откладывать жизнь неизвестно на сколько, – сказала она. – Вот почему.

Судья записал что-то себе и спросил, не меняя голоса:

– Вы раскаиваетесь в том, что вступили в этот брак вопреки воле отца?

Шергин, сидевший рядом, положил ладонь на край стола, у самой ее руки. Анна видела эту руку и понимала, что она значит, но гордость не позволила ей сказать то, что было нужно.

– Нет, – сказала она.

– Если бы вы снова оказались в тех же обстоятельствах?

– Я снова вышла бы замуж за Вадима Александровича.

Стахеев удовлетворенно наклонил голову.

Заговорил Шергин.

Первое. Брак законен и действителен. Отсутствие родительского согласия его не уничтожает, на этот счет есть прямые разъяснения. Суд разбирает не брак, а только ответственность обвиняемой.

Второе. Обстоятельства исключительные. Война. Харбин. Тяжелая болезнь. Прямая угроза жизни, подтвержденная врачами письменно. Расстояние до Петербурга, при котором испросить согласие было невозможно физически. Чрезвычайное разрешение духовного начальства, испрошенное по всей форме.

Третье. Обвиняемая не совершила ничего постыдного. Не вступила в связь, не обманула, не скрывала брака, не искала выгоды. Она стала законной женой человека, которого выбрала. За это ее и судят.

Четвертое. Ей семнадцать лет. При назначении наказания суд обязан применить правила о несовершеннолетних, по закону тысяча восемьсот девяносто седьмого года: для возраста от семнадцати до двадцати одного года исправительные наказания понижаются обязательно на одну степень, а по обстоятельствам дела и на две.

– Защита просит оправдать, – закончил он. – Если же суд найдет состав доказанным, просит назначить наименьшее наказание из допустимых законом. И заранее заявляю, что о применении правил о несовершеннолетних будет сказано во всякой инстанции, куда дело дойдет.

Стахеев привстал, насколько требовала вежливость, и ответил.

– Граф Батурин не ищет мести своей дочери и не определяет суду меру наказания. Он просит только применить закон. Что касается болезни, то она объясняет поспешность брака. Но не объясняет, отчего Анна Николаевна решила, что родительская воля для нее больше не существует. Обвиняемая только что заявила суду, что не раскаивается и при тех же обстоятельствах поступила бы так же. Предоставляю определение меры наказания усмотрению суда.

– Последнее слово обвиняемой, – сказал судья.

Анна встала.

– Я люблю своего отца и не хотела причинять ему боль. Но я не признаю преступлением то, что стала женой человека по собственной воле. Если суд считает мой брак неповиновением, я не могу изменить того, что произошло. Но от мужа я не откажусь.

Она села. Аким у двери наклонил голову еще ниже, окончательно уставясь в пол.

Судья удалился. Дверь за ним закрылась, и в комнате остались секретарь, поверенные, свидетель и Анна. Никто не разговаривал. Стахеев перекладывал что-то в папке. Шергин сидел неподвижно и смотрел перед собой, и понять по нему нельзя было ничего. Анна думала не о себе. Она думала о том, что сейчас в окружном суде, за две улицы отсюда. Шергин, когда она спросила его перед началом, ответил: узнаю позже.

Прошло минут двадцать. Потом дверь открылась.

Судья сел, надел очки и прочел с листа.

Признать Анну Николаевну Дмитриеву виновной во вступлении в брак против решительного запрещения родителя. Подвергнуть заключению в женском монастыре православного исповедания сроком на восемь месяцев. По распоряжению Санкт-Петербургской духовной консистории местом содержания назначить Староладожский Успенский женский монастырь. Приговор может быть обжалован в мировой съезд.

Восемь месяцев. Она успела подумать только это.

Шергин встал раньше, чем судья договорил последнюю фразу.

– Защита заявляет неудовольствие на приговор. Прошу занести. Защита считает назначение наивысшего срока неправильным, в том числе ввиду несовершеннолетия осужденной и обязательных правил закона тысяча восемьсот девяносто седьмого года, которые судом не применены.

– Мотивы будут изложены в окончательной форме приговора, – сказал судья.

– Прошу до вступления приговора в законную силу оставить Анну Николаевну на свободе под поручительством.

– Поручителей в настоящее время нет. Рассматривать нечего.

Он закрыл дело.

К Анне подошел полицейский чиновник.

– Пожалуйте, сударыня. Карета внизу.

Она встала. Шергин успел сказать ей вполголоса, что будет у нее завтра, что бумага пойдет сегодня же и что ей нужно только одно: молчать и ждать. Она кивнула и прошла мимо Акима. Он поднялся, когда она проходила, как поднимался всегда, когда барышня выходила из комнаты, и держал шапку у груди. Она на него не посмотрела.

Внизу у крыльца стояла закрытая карета с решетчатым окошком в дверце. Чиновник подал руку. Анна села, дверца закрылась, и карета тронулась.

* * *

Историческая справка.

Кто-то может подумать, что ситуация нереалистична. Отец-монстр – это из фильмов ужасов. Но нет, подобные события в те времена были нередки. В Петербурге 1905 года сословный гонор значил для старой аристократии гораздо больше, чем личное счастье детей.

Вот лишь несколько примеров.

Дело графини Прасковьи Шереметевой

Прасковья, дочь одного из богатейших людей России, влюбилась в человека, которого семья считала недостаточно знатным, и тайно обвенчалась.

Брат графини, узнав о тайном браке, пришел в такое бешенство, что силой вывез сестру из Петербурга в глухое имение. Ее держали под замком, лишили связи с внешним миром и мужем. Семья использовала колоссальные связи при дворе, чтобы замять дело. Мужа запугали, а Прасковью планировали насильно постричь в монахини. Дело дошло до императора. Только вмешательство самодержца спасло женщину от монастыря.

Великий князь Михаил Александрович и Наталья Брасова

Самый громкий мезальянс начала 20 века (1912 год). Брат Николая II влюбился в Наталью Шереметьевскую (Вульферт), которая не принадлежала к царской крови (дочь московского адвоката).

Императорская семья (как «родители» в широком смысле) пришла в ужас. Николаю II доложили о тайном венчании в Вене.

Государство обрушило на них весь административный ресурс. Михаила уволили со всех военных постов, лишили званий и запретили въезд в Россию (отправили в изгнание). Над его имуществом и капиталами (исчислявшимися десятками миллионов рублей) была учреждена государственная опека. Он не мог распоряжаться собственными деньгами.

Дело Ольги Чертковой

В конце XIX века Ольга Черткова (Гудович) решила развестись со своим знатным мужем из-за невыносимой жизни и уйти к человеку, которого любила.

Муж и его влиятельная родня решили уничтожить ее социально.

Поскольку светского развода не существовало, дело решал Святейший Синод. Семья мужа подкупила свидетелей, наняла сыщиков, которые следили за каждым шагом женщины, чтобы уличить ее в прелюбодеянии. В результате Синод расторг брак, но Ольге было пожизненно запрещено вступать в новый брак (классическая епитимья Синода для виновной стороны). Кроме того, светское общество Петербурга объявило ей тотальный бойкот: перед ней закрылись двери всех салонов, с ней не здоровались.

Вот так-то!

* * *

Глава 11

* * *

Письмо пришло с утренней почтой, вместе с газетами, счетом от портнихи и приглашением на чей-то юбилей. Княгиня Гагарина отложила его в сторону, потому что почерк не узнала. Обратный адрес был ей незнаком. Тверская, дом у Таврического сада. Такого адреса она не помнила ни за кем.

Распечатала она его последним, за кофе, в очках, которые не любила и носила только дома.

'Дорогая Елизавета Сергеевна.

Пишу вам из Петербурга. Я здесь только что появилась и не писала раньше, потому что не хотела писать «жива, здорова» без адреса. Теперь адрес есть, и он в конце письма.

Сначала о том, что вы, вероятно, уже знаете, но я хочу, чтобы вы знали это от меня. В Чите я не осталась. Про санитарный поезд я написала вам неправду: он ходил к фронту, за ранеными, и я ездила с ним. Вы велели: Чита и точка. Я не послушалась. Мне не стыдно за поезд, но стыдно, что я вам солгала. Простите.

Зимой я заболела. Заражение крови от укола булавкой на перевязке, глупее не придумаешь. Меня сняли с поезда в Харбине без памяти, и врачи в госпитале не обещали мне и трех дней. Спас меня Вадим Александрович Дмитриев. Тот самый доктор, который уже спасал меня в Петербурге, когда я лежала на Английской набережной и все считали, что я умираю от последствий воспаления легких. Он служил хирургом в том госпитале, куда меня привезли. Я не знала, что он там. Он не знал, что я еду. Оказывается, так бывает не только в романах.

Когда я пришла в себя, я сказала ему, что хочу быть его женой, и мы обвенчались там же, в госпитале, при священнике и врачах. Разрешения родителей я не просила, потому что его бы не дали, а ждать четыре года я не собиралась. Об этом я не жалею и жалеть не буду.

Теперь о том, как мы живем. Вадим Александрович уволился из Красного Креста и выходит на службу в городскую лечебницу на Тверской, где служил до войны. Квартира у нас рядом, в новом доме с башней на углу, у Таврического сада, третий этаж. Она большая и светлая, столовая на восток, и мебель я выбирала сама, чего не делала никогда в жизни. Деньги есть. Не такие, как у папы, ковров у нас нет и лакеев тоже, но нам хватает, и я впервые знаю, откуда деньги берутся. Я веду записи мужа и помогаю ему в лаборатории. Я счастлива, Елизавета Сергеевна. Написала это слово и проверила, не преувеличила ли. Нет.

Я была бы несказанно рада, если бы вы когда-нибудь приехали к нам. Не отговаривать, теперь поздно. Просто посмотреть, что вышло из вашей дуры.

Любящая вас Анна Дмитриева'.

Княгиня прочла письмо дважды, второй раз медленнее, и положила на стол. Сняла очки. Слез не было. Все, кто ее знал, сказали бы, что она не плачет вообще, и это была правда, но правда о привычке, а не о том, что она чувствовала. С минуту она сидела, глядя в окно. Потом повернулась к столику у стены, где в темной рамке стояла фотография: князь, в мундире, с усами, снятый за несколько лет до смерти.

– Вот как бывает, – сказала она фотографии. – Сама выбрала, сама поехала, сама вышла. А у нас с тобой вышло иначе.

Князь смотрел так, как смотрят с фотографий, и не возражал.

Ответ она написала тут же, за тем же столом, не откладывая. Написала коротко, потому что длинно не умела: что Анна Николаевна дура и всегда была дурой, что она, княгиня, приедет в четверг к четырем часам, и чтобы муж был дома, она желает на него посмотреть. Подписалась как всегда. Заклеила конверт и позвонила.

Вошла Марфа, горничная, служившая у нее десять лет, полная, в наколке, с лицом, на котором все, что она думала, было написано крупно и разборчиво.

– Ты помнишь Аню, дочь Батурина? Ту, что жила у нас перед отправкой на Восток.

– Как не помнить, ваше сиятельство.

– Вышла замуж за врача. Вернулась в Петербург, живет на Тверской, у нее все хорошо. Поеду к ней в гости.

Марфа всплеснула руками.

– Ой, слава богу. Ой как хорошо. Такая хорошая девочка, ваше сиятельство, и худенькая была такая, я все думала, как она там, при раненых…

– Ну, теперь не думай. Позови Фрола.

Фрол, казачок лет восемнадцати, явился через полминуты, взъерошенный, в куртке, застегнутой не на те пуговицы. Княгиня подала ему конверт.

– Тверская, дом с башней у Таврического сада, третий этаж. Госпоже Дмитриевой, в руки. Ответа не жди, скажи, что княгиня будет в четверг.

– Слушаюсь.

Он убежал. Княгиня перешла к окну, где стояло ее кресло, взяла книгу и стала читать. Роман был английский, старинный, длинный и скучный, но она читала все, что начинала, до конца, из принципа.

Фрол вернулся через час. Она услышала его на лестнице раньше, чем увидела: он бежал, а по ее лестнице не бегал никто. Потом он встал в дверях, красный, запыхавшийся, с шапкой в руке и с конвертом в другой, и глаза у него были круглые.

– Ваше сиятельство… Там вчера всех арестовали…

– Кого – всех?

– Всех. Доктора увезли в тюрьму, а барыню… барыню в монастырь. Дворник говорит. Полиции полон двор был, с самого утра, обыск делали. Швейцар молчит, а дворник со мной поговорил, он еще с городовым говорил, и все знает.

Княгиня закрыла книгу и положила ее на подоконник. Марфа, стоявшая за спиной Фрола, потом говорила, что видела у барыни такое лицо два раза в жизни, и оба раза ничего хорошего для тех, кому оно предназначалось, не вышло.

– Ярцева ко мне, – сказала княгиня. – Немедленно. Чем бы он ни занимался. Если он у любовницы, стащишь его с любовницы, и чтобы через десять минут был здесь. Хоть в одном белье. Хоть без.

Марфа покраснела до ушей. Привычный к таким оборотам Фрол краснеть не стал, сказал «понял» и исчез.

– Марфа, будем одеваться. К выезду. Не серое. То, в котором я езжу в Сенат.

Ярцев прибежал через четверть часа, в пальто нараспашку, без перчаток и с таким видом, будто последний квартал действительно бежал. Виктор Матвеевич Ярцев служил при комитете княгини второй год, по хозяйственной части, и хозяйственная часть при нем стала выглядеть иначе: пропавший вагон с бельем нашелся через три дня, а поставщик, поставлявший в лазарет гнилую марлю, узнал о своем страшном будущем от Ярцева раньше, чем успел ее продать. Ему было под тридцать. Худой, быстрый, с короткими усами и глазами, которые успевали осмотреть комнату раньше, чем он успевал поклониться. До комитета он где-то служил, и княгиня знала где, а больше не знал никто.

– Садитесь. Слушайте и не перебивайте.

Она рассказала. Дочь графа Батурина, которую он видел в этом доме перед отправкой отряда. Харбин, болезнь, доктор Дмитриев, венчание в госпитале. Вернулись недавно, живут на Тверской. Вчера обыск, его увезли в тюрьму, ее, по слухам, в монастырь.

– Мне нужно знать все. Кто ведет дело, по какой статье, где он, где она, кто судил, кто защищает и что можно сделать. Через час. Быстрее, если сумеете.

– Все будет сделано.

Он поклонился и вышел, и на лестнице снова застучали торопливые шаги, только теперь вниз.

Одевалась она долго, потому что торопиться было некуда: раньше чем через час никто ничего не узнает, а ехать наугад она не собиралась. Черное платье, то самое. Шуба. Шляпа. Марфа подавала и молчала, что с ней бывало редко, а потом все-таки не выдержала.

– Ваше сиятельство, а в монастырь за что? Она же замужем. Венчанная.

– За то и в монастырь. Что венчанная без спросу. Есть такой закон, Марфа. Писали его, чтобы гусары девиц не увозили, а применяют вот так.

Марфа при слове «гусары» перекрестилась и больше не спрашивала.

Ярцев вернулся через час с небольшим.

По жалобе графа Батурина судебный следователь окружного суда Терехов ведет предварительное следствие о похищении дочери его с целью вступления в брак. Статья тысяча пятьсот сорок девятая, часть вторая. Обыск и допрос, в тот же день взятие под стражу. Доктор в Доме предварительного заключения на Шпалерной. Поверенный Ольхин, Сергей Федорович.

– С ним я когда-то, кажется, разговаривала, – сказала княгиня.

– Он принял меня сразу, как только я назвал ваше имя. От него я знаю то, чего иначе не узнал бы: в деле два свидетеля, оба показывают, что Дмитриев готовил отъезд Анны Николаевны заранее. Один утверждает, что в октябре прошлого года получил от него деньги на содействие.

– В октябре она была в Италии, – сказала княгиня. – А он здесь. Дальше.

– Анна Николаевна. Мировой судья, статья тысяча пятьсот шестьдесят шестая, брак вопреки запрещению родителей. Слушали при закрытых дверях. Восемь месяцев заключения в женском монастыре, назначен Староладожский. Защищал присяжный поверенный Шергин, отзыв на приговор подал в тот же день. Просил оставить на свободе до решения съезда, судья отказал: поручителей нет.

Княгиня думала с минуту, глядя в стену над головой Ярцева. Он ждал молча.

– Так. Сперва надо сломать дело против мужа. Оно ложь от первого слова до последнего, и я единственный человек в Петербурге, который может доказать это в один день. У нее приговор, там суд, там Шергин, там месяцы. А это можно кончить быстро.

– Вы правы, – сказал Ярцев. – Из вас вышел бы отличный сыщик, ваше сиятельство.

– Ну-ну. Шутник.

Она встала.

– Я еду в окружной суд. К следователю, давать показания.

– Может быть, сперва послать предупредить? Вдруг он выехал. Или занят.

– Он на месте и не занят.

Ярцев кивнул.

В окружном суде на Литейном княгиня Гагарина не бывала давно, но здание за это время не изменилось, и люди в нем тоже. Швейцар внизу спросил, к кому доложить.

– Судебный следователь Терехов.

Молодой чиновник, к которому ее проводили, посмотрел в книгу, потом на нее.

– Илья Родионович в отсутствии, ваше сиятельство. Изволили выйти.

– Так найдите его.

Она сказала это негромко, но тон возражений не предусматривал. Чиновник открыл рот, закрыл его и послал сторожа. Потом предложил ее сиятельству подождать в приемной председателя, где мягко. Княгиня ответила, что ей и здесь хорошо, и села на скамью у стены, между просителями. С обеих сторон от нее сразу образовалось свободное место. Мимо ходили люди с папками, останавливались, смотрели, шли дальше. Кто-то, судя по всему, узнал ее, потому что через десять минут по коридору прошел чиновник постарше, поклонился и спросил, не угодно ли чего. Пока нет, ответила княгиня.

Терехова нашли через пятнадцать минут, в прокурорском крыле. Лицо у него было таким, какое бывает у человека, когда он еще не знает, что случилось, но готовится к худшему.

– Чем могу служить, ваше сиятельство?

– Я хочу дать показания по делу доктора Дмитриева. Как свидетель.

– Ваше сиятельство, у меня в настоящее время… – Он посмотрел на часы, на нее, на портфель. – Дела.

Он не договорил. Отказать ей было можно, по закону свидетелей вызывают, а не принимают с улицы. Он это знал. Она тоже знала. Но он посторонился и показал на дверь.

– Прошу.

Кабинет, стол, два стула, шкаф, полный дел. Писаря на месте не оказалось, и Терехов сел писать сам.

– Вы с поверенным, ваше сиятельство?

– Зачем мне поверенный? Вы шутите.

– Я понял. Извините.

Он записал число и час. Имя, звание. Вероисповедание. Спросил про возраст.

– Пишите: достаточный.

Он написал что-то, и она не стала смотреть что. В родстве или свойстве с обвиняемым не состоит. С потерпевшей знакома с ее рождения.

– Расскажите, что вам известно об обстоятельствах отъезда Анны Николаевны Батуриной от родителей.

– Известно все, потому что все это происходило у меня в доме.

И она рассказала, а он записывал, длинно и разборчиво, ни разу не переспросив. Письмо из Италии, отправленное с почтамта во Флоренции, до востребования. Ее ответ, в котором она запрещала. Приезд Анны в Петербург с попутчицей, вдовой действительного статского советника Арсеньевой, которая сдала ей девушку с рук на руки в передней. Два дня уговоров. Община, куда с семнадцатью годами не берут. Санитарный отряд комитета, вольнонаемная помощница, передовая партия, списки, которые она подписывала сама и которые лежат в комитете по сей день. Городской лазарет. Вокзал.

– Деньги на дорогу дала ей я. Из своих. На перроне, в конверте. Больше денег ей никто не давал.

– Известно ли вам, состояла ли Анна Николаевна в это время в сношениях с Дмитриевым?

– Известно, что не состояла. Она не знала, где он и жив ли он. Я это знаю, потому что спрашивала, и не один раз: мне нужно было понять, к кому она бежит. Она бежала не к кому, а от чего. Про доктора она мне не сказала ни слова. Я узнала о его существовании сегодня утром, из письма, которое пришло ко мне из этого самого дома на Тверской. Оно при мне.

Она вынула письмо и положила на стол. Терехов прочел его до конца, как читал все, и на строке «он не знал, что я еду» задержался.

– Позволите приобщить к делу?

– Снимите копию. Оригинал мой.

– Будет снято при вас.

– Теперь о показаниях так называемых свидетелей, – сказала княгиня. – В октябре прошлого года Анна Батурина жила на вилле под Флоренцией, под присмотром отца, матери, горничной и садовника. Дмитриев служил в Петербурге.

Терехов записал.

– И последнее. Граф Батурин все это знает. Он приезжал ко мне сам, когда вернулся из Италии, с предписанием, и я сказала ему в лицо, что дочь его состоит при санитарном отряде моего комитета, куда я ее определила, и находится в пути. Про Дмитриева ни он, ни я не сказали тогда ни слова, потому что Дмитриева в этой истории не было. Так что свою жалобу граф писал, зная, что в ней нет правды. Запишите. Я подпишу.

Он записал. Потом прочел ей протокол вслух. Она слушала, не перебивая, и подписала на каждом листе. Копию с письма сняли при ней. Она забрала оригинал.

У двери княгиня обернулась.

– Я надеюсь, что в этом здании существуют закон и совесть. Если нет, тем хуже для всех, кто здесь служит.

Дверь закрылась.

Терехов сидел за столом. Три листа протокола лежали перед ним, письмо в копии рядом. Он положил локти на стол и взялся за голову обеими руками, чего с ним не случалось, кажется, с университета.

Жалоба графа была составлена хорошо. И вот теперь княгиня, комитет, списки, лазарет, вокзал, попутчица с именем, письмо. И визит самого графа к ней с предписанием, о котором граф в жалобе не упомянул. Свидетели, значит, лгали. Кто-то нашел их, научил и привел, и сделал это грамотно.

Дверь открылась без стука. Лыков входил в кабинеты этого здания без стука тридцать лет и отвыкать не собирался.

– Илья Родионович. Что у тебя по Дмитриеву?

Терехов поднял голову и посмотрел на него так, будто не сразу вспомнил, кто это.

– Дело надо закрывать, Петр Андреевич, – сказал он. – Прекращать, и поскорее. Мне такая головная боль не нужна. Сейчас иду к прокурору.

* * *

Скоро я знал в камере все. Сколько шагов от стены до стены, четыре. В какой час гаснет лампа и в какой зажигается. Когда по галерее проходит смена и как по-разному звякают ключи у того, кто приносит еду, и у того, кто выводит на прогулку. Прогулка была четверть часа по кругу, во дворе за стеной, без права разговаривать, и после нее опять четыре шага. В Харбине я оперировал двенадцать часов подряд и не устал так, как здесь от ничегонеделания.

Ольхин добился свидания в первый же вечер. Десять минут, через стол, при надзирателе, который стоял у двери и смотрел в потолок. Ольхин сказал все, что знал, и хорошего в этом не было. Виновна. Восемь месяцев. Староладожский Успенский монастырь. Шергин подал отзыв в тот же час, но съезд соберется не скоро, а до тех пор судья поручителей не принял, потому что поручителей не было. Про мое дело он сказал одно слово: ждем. Терехов свидетелей не назовет, пока не сочтет нужным, и очной ставки не даст. И ничего не подписывать. Это я уже слышал.