Текст книги "Петербургский врач 9 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

– Вообще-то, если говорить точно, возможно и то, и другое… Поэтому схожесть объяснима.

Аня вздохнула.

– Тут ты, к сожалению, прав.

Семён принес сапоги. Смотреться в них можно было, как в самовар, и он держал их так, будто нес что-то бьющееся. Сюртук сидел, рубашка не жала, жилет застегнулся на все пуговицы. В зеркале в передней стоял человек, который выглядел прилично. Вот уж, что называется, насколько обманчива внешность, пошутил я, но шутку никто не оценил.

Аня надела шляпу перед тем же зеркалом, повернулась влево, вправо, поправила шпильку и сказала, что готова.

Внизу ждал извозчик. Мы поехали.

В доме номер четыре я уже был. Когда уезжал на войну, и когда уже вернулся. Но, разумеется, не во всех его залах и кабинетах. Сейчас около него не стояли разнообразнейшие телеги, и люди разошлись. Муравейник он сейчас не напоминал.

У подъезда виднелось несколько карет и городовой, который смотрел на приезжающих без интереса. Внутри, в прихожей, двое служителей в форменных куртках принимали шинели и подавали номерки.

За столиком у лестницы сидел чиновник с длинным списком и сверял приглашения.

– Дмитриев, Вадим Александрович. – Он нашел строку, поставил галку и поднял голову. – С супругой. Пожалуйте наверх, во второй этаж. Собрание в большом зале.

Аня поправила перчатки и взяла меня под руку. Браунинг лежал в правом кармане нового сюртука и портил ему линию. Я переложил его во внутренний. Вроде стало получше.

Зал наверху был длинный, с двумя рядами окон, закрытых на ночь тяжелыми шторами. В конце висел портрет императрицы Марии Федоровны, перед портретом стоял стол под зеленым сукном. На столе стояли в ряд футляры, красные и синие, и лежали папки. Перед столом в несколько рядов расставили стулья, и они были заняты больше чем наполовину. Врачи в сюртуках и вицмундирах, несколько офицеров, дамы, два священника, служащие общества с папками под мышкой, которые все время куда-то ходили. Никакой музыки, никаких лакеев с подносами. Собрание, а не бал. Мне это подходило.

А где же господин Борщов? Вот он, собственной персоной! Меня он тоже заметил. Подобострастно улыбнулся, поклонился. Боится, сволочь. Правильно делает.

Княгиню Гагарину я увидел раньше, чем она нас, и только потому, что она была выше всех дам в зале и стояла посередине прохода, как стоят у себя дома. Она повернула голову, увидела Аню, увидела меня и засмеялась. Смеялась она громко, и на нее даже оглянулись.

– Наконец-то! – сказала она нам. – Если бы я не назвала им ваш адрес, вас бы до сих пор искали по всему Петербургу. Они пришли ко мне с вопросом, где живет доктор Дмитриев, представьте себе. Ко мне! Как будто я справочная контора.

– Спасибо, Елизавета Сергеевна, – сказала Аня. – Значит, это вы.

– Я. Кто же еще. – Княгиня оглядела платье, шляпу, перчатки, и ничего не сказала, но в этом молчании было явное одобрение. – Вы, доктор, могли бы и сами уведомить общество, где живете. Уволились и пропали. Они вас искали по бумагам, а в бумагах вы значитесь на каком-то Суворовском.

– Я не знал, что меня ищут, ваше сиятельство.

– Теперь знаете. Идите ко мне, Анна. Отсюда ничего не видно, я вас поставлю там, где видно все. А вы, доктор, садитесь. Вас будут вызывать.

Она увела Аню вперед, к боковой стене, где стулья стояли под углом к столу, и я остался в третьем ряду один. Канцелярия, которая, отчаявшись, догадалась спросить у княгини Гагариной, заслуживала уважения.

Собрание началось с опозданием в четверть часа, что для собрания было почти вовремя.

Из боковой двери вышли несколько человек, и по тому, как встал зал, я понял, кто из них главный. Старик в генерал-адъютантском мундире, с седой бородой, с орденами, шел медленно и не глядя по сторонам, и его пропустили к середине стола. Граф Воронцов-Дашков. Председатель Главного управления. Я знал его по портретам и представлял себе почему-то немного другим. Довольно суровый, даже грозный внешний вид.

Рядом с ним сели двое: полный генерал в мундире военного врача и штатский в вицмундире, лет пятидесяти, лысоватый, с аккуратной бородкой, из тех, кто на всех собраниях сидит с папками.

Воронцов-Дашков говорил стоя и недолго. Общество, сказал он, собрало сегодня тех, кто вернулся с Дальнего Востока, и тех, кто отправлял туда поезда и людей, и сделало это для того, чтобы вручить им то, чем государь и общество отметили их труд. Речей не будет. Он сам не любит речей, а те, кто вернулся с войны, любят их еще меньше.

Потом сел. Зал сел за ним.

Штатский с папками встал и назвал себя: управляющий делами, Вельяминов. Фамилия резанула по уху. Полковник Вельяминов, приходивший к нам в Харбине с письмом графа, был другой человек, и все-таки на одну секунду мне стало неприятно. Потом это прошло.

Первым вызвали врача, вернувшегося из Маньчжурии. Немолодой, с грустным лицом, он вышел к столу и выслушал выписку об ордене Святого Станислава третьей степени. Принял от председателя футляр и грамоту и спокойно вернулся на место. Зал похлопал. Второму, заведующему санитарным поездом, зачитали благодарность Главного управления за образцовое устройство перевозки раненых, и он, тучный, с одышкой, долго кланялся. Я посмотрел на Аню. Она слушала. Про санитарные поезда она знала много. И про образцовое устройство перевозки раненых – тоже. больше, чем все в этом зале, кроме этого человека.

Третьей была сестра милосердия, молодая, в косынке, из Кауфманской общины. Ей зачитали благодарность общества за самоотверженную работу при эвакуации раненых, она вышла, взяла бумагу, сказала «благодарю» так тихо, что услышал только первый ряд, и села, красная до ушей. Аня повернула голову и посмотрела на нее, а потом на меня, и я понял, о чем она думает. О том, что могла бы сидеть на этом стуле, в косынке. Или не сидеть нигде.

– Господин Дмитриев, Вадим Александрович, – сказал Вельяминов.

Я встал и пошел к столу. Идти было шагов пятнадцать. За это время я успел подумать, что сейчас все и закончится, и что закончится правильно. Ракитин в фанзе у Мищенко сказал ясно: скромный орден, по гражданскому ведомству, за медицину. Орден, который никому не бросится в глаза. Станислав третьей степени и был такой орден. С него начинают. Его дают учителям гимназий и столоначальникам за выслугу.

Вельяминов читал выписку из высочайшего указа. Государь император, по всеподданнейшему докладу, всемилостивейше соизволил пожаловать бывшему зауряд-врачу Российского общества Красного Креста Дмитриеву орден Святого Станислава третьей степени за труды по оказанию медицинской помощи больным и раненым воинам на театре военных действий.

Все так. За медицинскую часть. Как договаривались.

Воронцов-Дашков встал, взял у управляющего красный футляр и лист.

– Поздравляю вас, доктор. Общество благодарит вас за службу.

– Благодарю, ваше сиятельство.

Он подал руку, сухую и легкую, и я пошел на место. В футляре лежал маленький красный крест с орлами между концами, на ленте с белыми полосками. Я сел, положил футляр на колени и посмотрел на Аню. Она улыбалась. Княгиня рядом с ней хлопала, коротко и громко, как делала все.

Управляющий делами тем временем закрыл папку, положил ее слева и открыл следующую. Я ждал, кого вызовут теперь.

– Господин Дмитриев, Вадим Александрович, – сказал он снова.

В зале обернулись. Я не встал. Первая мысль была простая: ошибся, взял не ту папку, сейчас поправится. Он не поправился. Он поднял голову, нашел меня в третьем ряду и подождал.

– Прошу вас, доктор.

Я встал во второй раз. Пятнадцать шагов теперь показались длиннее.

Государь император, читал Вельяминов, по всеподданнейшему докладу, всемилостивейше соизволил пожаловать Дмитриеву, за отличия, оказанные в делах против японцев, орден Святой Анны второй степени с мечами.

За что именно и в каких делах, в выписке не стояло. Стояло только «с мечами», и этому залу хватило. Мечи давали за бой. Врачу Красного Креста мечи не давали, и в зале сидели люди, которые это знали лучше меня. Полный генерал в мундире военного врача посмотрел на меня поверх очков. Кто-то во втором ряду сказал негромко «позвольте», но его не поддержали.

Воронцов-Дашков взял второй футляр, побольше, и вторую грамоту, и посмотрел на меня так, как не смотрел в первый раз. Внимательно.

– С мечами, доктор, – сказал он. – Это не по нашей части. Но вручить велено нам, и я вручаю с удовольствием.

– Благодарю, ваше сиятельство.

Он подал руку, и на этот раз рукопожатие было чуть дольше. Я взял футляр и лист, повернулся и пошел через зал, и зал хлопал громче, чем врачу из Маньчжурии, и во втором ряду кто-то шептал соседу. Я сел. Два футляра на коленях, красный и красный побольше.

Аня сидела у боковой стены и не улыбалась. Она смотрела на меня, и лицо у нее было удивленное. Княгиня наклонилась к ней и сказала что-то на ухо. Аня кивнула, не отводя глаз.

Дальше вручали еще двоим, я слышал имена и не запомнил их. Потом Воронцов-Дашков встал, сказал, что собрание окончено и что чай подан в соседней комнате, и вышел в боковую дверь первым, не задерживаясь. Ему было под семьдесят, и он знал, что после его ухода люди будут разговаривать свободнее.

Люди и разговаривали. Ко мне подошли сразу, и первым врач из Маньчжурии, со своим футляром в руке, и посмотрел на мои два.

– Коллега. Разрешите узнать, где вы служили?

– Сводный госпиталь в Харбине. До того при отряде, на Ляохэ.

– При отряде. – Он покивал. – Понимаю. С мечами. Понимаю.

Он ничего не понимал, и я ему не помог. Подошел полный генерал, оказавшийся из врачебной части управления, пожал руку и спросил, где я думаю служить теперь. Я ответил, что в городской лечебнице на Тверской, и он посмотрел на меня еще раз, будто хотел спросить, не ошибся ли я лечебницей. Подошли двое незнакомых, поздравили. Заведующий санитарным поездом пожал мне руку с одышкой и сказал, что рад, очень рад, и что молодежь теперь такая, что ему не угнаться.

Я отвечал, кланялся, благодарил, и все это делалось почти без моего участия. Сам я смотрел через головы. Аня с княгиней подошли к стулу, где я оставил футляры и грамоты, и Аня взяла оба листа. Развернула первый, прочла, развернула второй. Читала она долго, и княгиня ей не мешала. Потом Аня сложила оба, держала их в руках так, как держат документы, которые не собираются выпускать, и подняла на меня глаза через зал.

Гагарина добралась до меня первой. Толпа перед ней расступалась сама.

– Ну, доктор. Поздравляю. Про мечи я ничего не знала.

Она понизила голос, насколько умела, то есть немного.

– Если Батурин узнает, что его зять получил Анну с мечами, у него будет припадок. Но пусть будет! Он его заслужил. Поздравляю вас. Обоих.

Она отошла к кому-то из дам, и Аня подошла вместо нее и молча взяла меня под руку. Грамоты она держала в другой руке.

– Поехали домой, – сказала она.

– Чай в соседней комнате.

– Поехали домой, Вадим.

Ехали молча. Аня держала грамоты у груди. На Литейном горели фонари, и было холодно, и она смотрела прямо перед собой.

Дома она сняла шляпу, не снимая перчаток, положила обе грамоты на стол под лампу, рядом одну с другой, и стояла над ними. Футляры она выложила рядом и открыла первый.

– Вот это да, Вадим Александрович, – сказал Семён и, кажется, впервые за все время не нашел, что добавить.

Записку принесли в десятом часу. Звонок, голоса в передней, и Семён с конвертом на ладони, как с тарелкой.

– Мальчишка принес. Ждет ответа.

Конверт без марки, надписан крупно: доктору Дмитриеву, в собственные руки. Внутри четверть листа. Завтра, там же, в три часа дня, если мне удобно. Если неудобно, сообщить с подателем, какое время подойдет. Подпись «Б.», и больше ничего, ни обращения, ни числа.

Я перевернул листок, написал на обороте: в три часа, Д. Отдал Семёну.

– Дай ему гривенник.

А около одиннадцати дня явился уже другой посетитель.

– Вадим Александрович. Священник. Спрашивает вас и Анну Николаевну, обоих. Говорит, по поручению, и бумагу показывает. С печатью.

Он стоял в передней, не раздеваясь, с портфелем в руке. Лет пятидесяти, худой, в очках, борода узкая, седая, аккуратно подстриженная. Плащ-накидка без рукавов, под ней ряса и наперсный крест. Взгляд, я бы сказал, неприязненный.

– Дмитриев, Вадим Александрович?

– Да.

– Священник Феодор Ключарев, Знаменской церкви. Имею поручение Санкт-Петербургской духовной консистории.

Он раскрыл портфель и подал мне лист.

Консистория поручала священнику Ключареву отобрать объяснения от Анны Николаевны Дмитриевой, урожденной графини Батуриной, и от врача Вадима Александровича Дмитриева по делу о законности брака, совершенного в Харбине. Дальше стояло число венчания, название госпиталя и имя отца Павла. И последняя строка, отдельно: проверка производится по распоряжению, последовавшему из Святейшего Синода.

Значит, папенька дошел до самого верха.

– Обычно объяснения отбираются в присутствии консистории, – сказал отец Феодор. – По вызову. В вашем деле сделано исключение. Из бумаг видно, что Анна Николаевна недавно перенесла тяжелую болезнь, и консистория нашла возможным опросить ее на дому. Мне поручено увидеть ее лично.

– Она здорова.

Аня к дверям не подходила, я просил ее подождать.

– Тем лучше. Поручение от этого не меняется.

Отказать было можно. Он не стал бы спорить, записал бы одну строку: муж объясняться отказался и супругу к опросу не допустил. И ушел бы. Но это неправильно. Не стоит так обращаться с Синодом. Негатив ко мне от этого только усилится.

Аня все-таки вышла к нам. Она уже слышала все, и судя по лицу, это ей явно не понравилось.

– Проходите, отец Феодор, – сказала она.

В гостиной он сел к столу, вынул из портфеля несколько листов и чернильницу с завинчивающейся крышкой, поставил ее перед собой и только потом посмотрел на нас обоих.

– Я хотел бы сначала говорить с Анной Николаевной. Одной.

– Разумеется, – сказал я.

Аня взглянула на меня. Я кивнул и вышел в кабинет.

Там я сел за стол и попробовал читать. Не вышло, думалось не о том. Тогда я взял лист и стал писать по памяти историю ее болезни, число за числом. Спрашивать будут именно это. Заражение крови от укола булавкой на перевязке. Трое суток без памяти, жар под сорок, пульс за сто. Потом пришла в себя, сначала с провалами в памяти, затем без них. Дальше несколько дней, и венчание. Голос отца Феодора за стеной был слышен плохо, голос Ани еще хуже.

Он позвал меня минут через сорок. Аня сидела там же, где я ее оставил, спокойная, строгая, с прямой спиной. Лист перед отцом Феодором был исписан до половины, и он положил на него чистый.

– Останьтесь, Анна Николаевна, – сказал он.

Он спросил меня, кто я. Врач Красного Креста, ординатор харбинского сводного госпиталя, заведовал вторым хирургическим отделением. Сейчас пока не работаю.

– Расскажите о болезни. Как есть.

Я рассказал по своему листу. Рана, гнойник, жар, бред. Когда пришла в себя, как быстро возвращалась память, что помнила, чего не помнила. Он спрашивал коротко и по делу, в числах, и дважды переспросил. Один раз про то, сколько дней прошло от бреда до венчания.

– Несколько. Точное число есть в истории болезни. И в свидетельстве главного врача госпиталя, что больная в ясном сознании. Оно подписано в день венчания.

– По вашей просьбе.

– Сазонов подписывает то, что осмотрел сам, и ничего сверх. Он тридцать лет служит, и просить его о лишнем бесполезно.

Отец Феодор поднял на меня глаза. Прежнего взгляда, полного неприязни, в них уже не было. Было другое. Я бы сказал, любопытство.

– Средство неизвестного состава вы больной вводили?

– Вводил. Под кожу. Своего изготовления. Об этом есть мои же записи, я их не прятал.

– Вы понимаете, как это выглядит в деле?

– Понимаю. Выглядит так, что больная жива.

– Вадим, – сказала Аня.

– Что?

– Ничего. Отвечай на вопросы.

Отец Феодор перевел взгляд с нее на меня, обратно на нее.

– Больная просила венчания сама, или вы ее спросили?

– Сама. Я и не думал.

– Он думал, – сказала Аня. – Он только не решался.

– Аня.

– Я говорю, как было. Он лечил. О чем он думал, я видела по лицу. Спросила первой я.

Отец Феодор отложил перо.

– Я вас понял, – сказал он. И помолчал. – Вы понимаете, что я приехал сюда, уже составив мнение? По бумагам оно складывается само. Девица семнадцати лет, только что в бреду, венчана в палате с врачом, от которого зависела. Дальше в этих бумагах написано слово «влияние». Я ехал смотреть на влияние.

Мы молчали.

– Я ошибался, – продолжал он. – Это я и напишу. Я видел женщину, которая думает и говорит свободно. Даже очень… Мужа своего она явно не боится. У вас… как это сейчас называют, современная семья. Своего отношения к этому явлению я сейчас излагать не буду в силу очевидных причин.

– Спасибо, – сказала Аня.

Наверное, поблагодарила именно за то, что не стал говорить о том, что он думает о семьях, в которых женщине дозволяется вот так спорить с мужем. Кстати, не затеяла ли Аня это специально? В очередной раз пришла мысль, что я ее недооцениваю.

– Не благодарите. И если сказать обо всем в целом – решаю не я. Мое дело опросить, изложить и подать. Что будет с этим листом дальше, знает консистория, а над консисторией есть еще инстанции. Но я скажу вам то, чего говорить не обязан, потому что вы должны это знать сегодня, а не через месяц от поверенного.

Он закрутил чернильницу и убрал листы в портфель.

– В деле имеется заключение двух экспертов. Врачей. Эксперты находят, что в день венчания Анна Николаевна по состоянию здоровья и недостаточности жизненного опыта не могла до конца сознавать происходящего и понимать значение своих действий.

– По каким документам? – спросил я.

– По госпитальным. Копии листов, история болезни. Задействованы силы, против которых мой лист в деле стоит немного.

Он встал. Аня встала тоже.

– Отец Феодор. Вы сами что напишете?

– Я уже сказал. Что видел.

В передней Семён подал ему плащ. Отец Феодор надел его, взял портфель, у двери обернулся и коротко поклонился. Дверь закрылась. Семён задвинул засов.

Аня вернулась в гостиную и остановилась у стола.

– Что все это значит, Вадим? – тихо сказала она.

– То, что если два врача пишут, что ты в тот день не понимала, что делаешь, то дальше можно писать что угодно. Что ты и теперь не понимаешь. Что тебе нужен попечитель. Что решать за тебя должен отец.

Она села на подлокотник кресла.

– Значит, теперь я сумасшедшая.

– Теперь ты больная, которую венчали в бреду. Сумасшедшей, наверное, будешь в следующей бумаге. Шучу. Причем неудачно.

– Кто эти эксперты?

– Не знаю. Двое врачей, которых нашел Стахеев и которым заплатил Мельгунов. Как-то так.

Она посмотрела на часы над дверью. Половина первого.

– Ладно, что теперь делать. В три у тебя Беседин.

– Он самый.

– Тогда так. Ты идешь к нему и рассказываешь все, что было сегодня. А я пишу Ольхину. Сейчас, не откладывая.

– Я сам напишу.

– Я тоже это могу сделать. Пусти.

Она уже сидела за моим столом и снимала колпачок с чернильницы.

* * *

Глава 20

Беседин на этот раз сидел без газеты. Пальто он снял и повесил на крючок у окна, из чего я заключил, что разговор будет длинный. Днем в кофейной было люднее: заняты четыре столика, у буфета пересчитывали сдачу.

– Поздравляю, доктор, – сказал он, вставая. – С обеими наградами.

– Спасибо.

Принесли кофе.

– Алексей Сергеевич, сегодня утром у нас был священник. От консистории. Опрашивал Аню и меня о венчании. По распоряжению Синода.

– Ключарев, Знаменской церкви.

Я посмотрел на него.

– Знаю, – сказал Беседин. – И про двух врачей, которые нашли у вашей супруги недостаточность жизненного опыта, тоже знаю. Не смотрите так, это моя работа. Вы пришли рассказать мне о плохих новостях, а у меня для вас хорошие. Редкий случай, между прочим. Обычно наоборот, хехе.

Он отпил кофе, почему-то поморщился и отставил чашку.

– Дело о вашем браке лежит у Победоносцева. Лично. Не в консистории, не у столоначальника, а у обер-прокурора Синода на столе. С Победоносцевым говорили. Не я, разумеется. Говорили люди, которых он слушает. Ага, есть и такие! И он пообещал, что брак незаконным не признает.

– Да⁈

– Именно. Он человек очень своеобразный. Вцепился мертвой хваткой в свои убеждения, а заодно и в страну, и не отпускает ни того, ни другого. Времена меняются. Такие, как он, этого не видят, и от этого хуже всем. Судьбы людей ему почти безразличны, он за веру и за государство. А что государство состоит из людей, для него слишком сложно. – Беседин махнул рукой. – Впрочем, это к вам отношения не имеет. Слово он дал, а слово свое он держит. Это в нем есть.

– Значит, все закончилось?

– Скорее всего. Если только граф не вытащит из рукава что-то совсем уж страшное. Такое, что впечатлит Победоносцева и заставит его встать в принципиальную позицию. Но что он может сделать, я не представляю.

– Спасибо огромное. Просто гора с плеч. Признаться, готовился к долгой битве.

– Не за что. Теперь о Мельгунове, – сказал Беседин. – Он тип, который ничего не боится и очень хочет денег. Ни морали, ни убеждений, ничего. Одна корысть, зато чистая, как медицинский спирт. Он может работать на две враждующие стороны разом, если платят с обеих. Талант, черт побери!

– Мне про него говорили примерно то же самое.

– Помимо всего прочего, он, как выяснилось, предлагал какие-то услуги Гапону. Еще до января. У них не сошлось, насколько нам известно, но почему не сошлось и о чем они торговались, мы не знаем. Пока не знаем.

Батюшки, везде поспел господин Мельгунов.

– И что ему было от него нужно?

– Понятия не имею. Там были деньги, а где деньги, там Мельгунов. Видимо, так.

Беседин посмотрел в окно.

– Он и граф еще что-нибудь наверняка попытаются придумать. Против брака или просто чтобы попортить вам жизнь. Люди такого склада не останавливаются оттого, что проиграли. Но что – я не представляю. По главным фронтам мы отбились.

– Мелочи тоже могут кровь попортить.

– Да, – согласился он. – Но основное, скорее всего – все. Законных козырей у графа, думаю, не осталось.

Он замолчал и повернул чашку на блюдце ручкой к себе. Потом посмотрел на меня.

– Вадим Александрович. Мне нужна ваша помощь.

Ну разумеется. Бесплатно никто ничего не делает, и полковник жандармского корпуса в этом смысле ничем не отличается от других.

И помогать, видимо, придется. Иначе обер-прокурор Синода принесет наш брак в жертву традициям с легкостью. Ему точно не нравится, когда семнадцатилетние девицы бегут от родителей. Разврат, попрание устоев, и что там еще говорят в таких случаях.

Поэтому…

– Чем я могу помочь?

– Мотодзиро Акаси, – сказал он. – Запомните это имя. Японский полковник. До войны сидел здесь, в Петербурге, военным агентом при посольстве. Сейчас в Стокгольме, в той же должности. Занимается тем, что поддерживает всех, кто против российского правительства. Финнов, поляков, наших социалистов, наших бомбистов, кого угодно. Хоть черта лысого. Через него идет огромный поток денег. Цель простая: пока армия воюет с Японией, устроить в тылу побольше беспорядков. Чем больше, тем лучше.

– Ясно.

– Япония – сильный противник. У него много возможностей. Японское правительство не скупится.

Беседин развел руками.

– В принципе, я их понимаю. На их месте я делал бы то же самое. Япония сильный противник. Воюет она с умом. Можно ли было избежать кровопролития, вопрос отдельный, и не ко мне. Теперь у нас то, что есть.

– Я думал, что уехал с войны.

– Увы, она едет следом.

Эту фразу он сказал уже жестко, без каких-то шутливых интонаций.

Мимо окна прошел городовой, остановился, посмотрел на что-то через дорогу и пошел дальше. Беседин задумчиво проводил его взглядом.

– Вам знакомо словосочетание «Полярная звезда»?

– Только как название звезды. Но, похоже, речь сейчас не о ней.

– Совершенно верно. Это петербургская масонская ложа. В ней несколько десятков человек. О большинстве ничего плохого сказать не могу. Кто-то верит в эти идеи, кто-то пришел ради знакомств и связей, кто-то из любопытства. Адвокаты, инженеры, профессора, литераторы. Говорят о конституции, о свободе печати, о будущем страны. Ничего страшного. Разговоры. Но…

Он замолчал. Я ждал.

– Первый и пока единственный руководитель ложи. Михаил Борисович Кольчугин, сорока пяти лет. Юрист по образованию, совладелец страховой конторы, человек состоятельный. Несколько лет прожил во Франции, там и вступил в ложу. Вернулся и создал здесь свою. Он хочет перемен. Любой ценой. Пусть льется кровь – ничего страшного. Он доверяет не всем. Есть узкий круг, с которым он говорит иначе, чем на общих собраниях. Кольчугин пришел к выводу, что петициями ничего не добьешься. Нужно что-то другое. Через знакомого финского деятеля он вышел на Акаси. Хотя, может, наоборот – Акаси вышел на него. Так или иначе, Кольчугин намерен устроить контрабанду в Петербург. Не ящик револьверов, доктор. Огромные партии. Винтовки, патроны, гранаты, взрывчатка, тысячами. Скорее всего, морем, потому что по суше столько не провезешь. Если у него получится, по городу потекут реки крови. Я не преувеличиваю.

– И что я смогу сделать? Я, вообще-то, врач!

– Именно поэтому. У нас в ложе есть свой человек. Он вас рекомендует. Вы вступите в ложу.

Вот это да. Но, в общем-то, все верно. Кем я только не был, а вот масоном – нет. Непорядок. Никуда не годится. Надо срочно исправлять. Здравствуй, Аня, я масон.

Лицо у меня, похоже, сильно изменилось, потому что Беседин усмехнулся.

– Вы будете рекомендованы как врач, который делает операции, каких никто не делает. Насколько мне известно, это чистая правда, так что и врать никому не придется. Хотя, если надо, мы соврем запросто.

Я пожал плечами. В последней фразе сомнений не было никаких.

– У Кольчугина что-то с рукой, – продолжал он. – Что именно, не знаю. Но он показывал ее нескольким докторам и ни один ему не помог. Он неизбежно обратится к вам. Удастся ли вам что-то сделать, непонятно, но вы, по крайней мере, сблизитесь. Он будет вам доверять. А дальше решим, что делать. Нам нужно пресечь контрабанду. Нам нужны пароход, груз и люди, которые его встречают.

Очень хотелось отказаться. Сказать «нет». Очень. Надоели эти шпионские игры.

Но с другой стороны, Беседин помог. Может даже и спас. С третьей стороны, правда, если посчитать, кто больше сделал для кого, жандармский корпус для меня или я для него, еще неизвестно, что получится. Но здесь не торговля. Не магазин, не базар. И, помимо прочего, я не хотел, чтобы Петербург умылся кровью. Это не личная услуга Беседину или кому-то еще. Совсем другое.

– Куда деваться, – вздохнул я. – Стану масоном. Наверное, это престижно. Или еще какие-то плюсы от должности. Доплачивают, может, за масонство. Масон первого разряда – плюс двадцать рублей в месяц от государства. Так ведь, правда?

Беседин засмеялся.

– Я на вас рассчитывал, Вадим Александрович. Подробности через несколько дней. Пока ничего не делайте, просто ждите. Супруге можете сказать, что вас попросили о помощи, но без фамилий.

– Хорошо. Тогда и у меня вопрос. Я могу наконец-то выйти на службу в лечебницу?

– Конечно!

– Я без диплома. Надзиратель, который ведет больных. Если будут неприятности из-за того, что я лечу, не совсем имея права, к вам можно будет обратиться?

– Да, безусловно. Поможем. Это как раз то, что мы можем. – Он закивал. – Но повторю еще раз: по щелчку пальцев решаются не все проблемы. Не пишите себе на дверь «профессор медицины». Все, что можно делать тихо, делайте тихо.

– Я так и собирался.

– Правильно, – одобрил Беседин.

Мы посидели еще немного, потом он расплатился за оба кофе, надел пальто и вышел. Я посидел еще минуту. Масон. Аня будет смеяться. Или не будет.

Она не смеялась. Слушала, сидя за моим столом, где так и осталось лежать письмо Ольхину, и на слове «Победоносцев» закрыла глаза. Потом открыла.

– Пообещал.

– Да. Беседин говорит, что слово держит.

– Он Победоносцев, Вадим. Он с папой одного поля. Даже знакомы.

Она посмотрела на письмо.

– Ольхину все равно отправлю. Пусть знает про экспертов.

– Отправляй, конечно.

Про поручение я сказал, как велел Беседин: без фамилий. Есть люди, которые везут в город оружие. Есть общество, в котором я должен появиться и лечить одного человека. Что дальше, не знает никто, включая жандармов.

Она вздохнула. Без слов, просто выдохнула и провела ладонью по лицу.

– Значит, опять.

– Опять.

– Ладно. – Она встала из-за стола. – Ты знаешь, что я делала сегодня, пока тебя не было? Я написала Ольхину. А потом села за анатомию, потому что больше делать было нечего, а сидеть и ждать я не могу. И знаешь, что я тебе скажу? Это ужас, Вадим. Полный ужас. Я учу кости черепа. Их двадцать три, и у каждой по три латинских названия, и на каждой по десять отверстий, и через каждое проходит нерв, у которого еще одно название. Я выучила клиновидную. Я ее выучила, я могу нарисовать ее с закрытыми глазами. И тут я открываю следующую страницу, а там решетчатая. И она еще хуже.

– Решетчатая хуже, – засмеялся я. – Хуже нее нет ничего на свете!

– И это только кости! А потом мышцы, а потом сосуды, а потом все, что внутри. И латынь. Скоро все это нужно будет сказать вслух перед комиссией, а они будут смотреть на меня, как на графскую дочку, которая заскучала в гостиной.

Она остановилась посреди комнаты.

– И знаешь что? Я выучу. Просто мне надо было это кому-то сказать.

– Ты правильно все сделала, – я обнял ее. – Я в тебя верю. И верить в тебя очень нетрудно.

– Спасибо.

Она посмотрела на меня и, кажется, впервые за день улыбнулась.

– Хорошо. А теперь вот что. Я думаю, это надо отметить.

– Отметим. Но что именно?

– Победу над папенькой. Предварительную. Очень осторожно, чтоб не сглазить. Выпить вина. Одну бутылку на троих. Позовем Семёна. Без него бы у нас ничего не получилось. Кто присягнул у мирового, что пропил твои три рубля на телеграмму⁈

Возразить было нечего. Она пошла в столовую, и я слышал, как она открывает буфет и что-то там двигает. Потом стало тихо. Я подождал и пошел за ней.

Она стояла у буфета с бутылкой в руках и плакала. Не в голос. Просто слезы шли, а она стояла и держала бутылку.

– Аня…

– Ничего. Сейчас. – Она поставила бутылку на стол. – Устала держаться. Устала делать вид, что у меня нет эмоций….

Она помолчала, вытирая слезы.

– Я знала, что отец бывает жесток. Я это знала всю жизнь. Но не настолько же. Я все-таки его дочь, Вадим. Не чужая. Он меня на руках носил, я это помню.

Я обнял ее. Она уткнулась мне в плечо.

– И мама. Что думает мама. Каково ей сейчас. Она, может, и не хочет нашего брака. Но того, что делает отец, она тоже не хочет точно. И она сидит с ним за одним столом каждый день. И молчит. Каково ей сейчас. Наверное, хуже чем мне.

– Гривцов говорил. Она против. Она сказала, что ничего не поделаешь и не надо позорить дочь на всю Россию.