Текст книги "Петербургский врач 9 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Annotation

Вадим – хирург и микробиолог, попавший волей судьбы в Петербург 1904 года, в тело медицинского секретаря, работающего у богатого врача-мошенника.

…Во дворах-колодцах тускло горят газовые фонари. Конки уступают дорогу первым автомобилям. Грязь и роскошь, наука и спиритизм, красивые женщины и фанатики-террористы. Медицина коррумпирована. Врачи используют лечение электричеством, кровопускания, «золотые уколы», магнетизм, гипноз, радоновые ванны и много чего еще.

Ростки настоящей науки с трудом пробиваются сквозь привычки и суеверия.

Петербургский врач 9

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Петербургский врач 9

Глава 1

Аня дочитала первой и ждала, пока дочитаю я. Потом сложила листы, убрала их в конверт и положила его на стол, на самую середину, как кладут вещественное доказательство.

– Что скажешь?

Голос у нее был спокойный. Даже слишком.

– Скажу, что хорошо навел справки. Очень много знает о нас, – я взял конверт в руку.

– И все, чем он грозит, правда?

– Половина – правда, половина – расчет на испуг. Вопрос в том, где граница.

Аня забрала у меня конверт и положила обратно на стол.

– Я никуда не поеду. Это ты понимаешь?

– Понимаю.

– Я не спрашиваю разрешения. Я…

– Ставишь в известность. Помню. – Я придвинул ей стул, и она села, прямая, как на уроке танцев. – Отвечать Вельяминову мы не будем ни сегодня, ни завтра. Он сам сказал: торопить не станет. Сначала надо выяснить, чего в этом письме следует бояться на самом деле, а что написано для страха.

– И у кого ты собираешься выяснять? У Ракитина?

– Нет.

Про себя я отметил, что она уже усвоила здешний порядок вещей: чуть что – Ракитин.

– Жандармы тут не совсем помощники, тут нужен юрист. В Харбине их хватает, я видел вывески: на Китайской, в Новом городе, говорят, целая улица. Где контора, где управление дороги – там и присяжные поверенные, это как воронье у обоза. Выберем не того, кто ближе, а того, кто толковее.

– Мы?

– Письмо адресовано тебе. Пойдешь со мной и будешь слушать. Вопросы задавать тоже будешь, у тебя это хорошо выходит.

За ужином мы о письме не говорили, но думали, конечно, оба.

Похищение – ерунда, она приехала сама, и полсотни людей от Петербурга до Харбина могут это подтвердить. Венчание – отец Павел все делал по правилам… хотя кто его знает, где может быть подвох. Оставалась медицинская часть, а вот она выглядела опасней остального – о том, что я колол и на каком основании, у меня и у самого не нашлось бы ответа, подходящего для суда.

Ладно, поговорим с юристом. Я врач и могу здесь только гадать.

Ночью мы спали плохо. Аня затихла быстро, но дышала нервно, что-то ей явно снилось. Я лежал и думал. Выходит, у графа в Харбине есть уши, и они весьма осведомленные. От этой мысли легче не становилось.

Утром я отпросился у Сазонова по семейному делу. Тот отпустил без лишних вопросов.

Аню я забрал из дома, и извозчик повез нас в Новый город. День стоял серый, с поземкой. У управления дороги, как всегда, толклись люди в шинелях, а через квартал, на чистой улице с каменными домами, нашлась и вывеска: «Присяжный поверенный А. М. Розенталь. Ведение судебных дел». Дом был солидный, лестница метеная, и медная табличка на двери начищена – для человека, продающего надежность, это тоже реклама.

Письмоводитель, молодой человек с холодными руками, принял у нас верхнее платье и спросил, как доложить. Я назвался. Ждать пришлось недолго.

Розенталь оказался человеком лет сорока пяти на вид, плотным, с короткой темной бородой, тронутой сединой, и в очках со стальными дужками. Кабинет у него был под стать табличке: шкаф со Сводом законов, полки с делами в картонных папках, на столе порядок, из окна виден угол управления КВЖД. Он усадил нас, сел сам и приготовился слушать. Именно приготовился: положил перед собой лист, взял карандаш и замер.

Я рассказал все с самого начала, без украшений: кто такая Анна, как она приехала, чем болела, как я ее лечил и чем, как нас венчали и где. Дойдя до средства, я на секунду задумался – и рассказал все как есть: состав в точности не установлен, изготовление мое собственное, к общему употреблению не допущено, вводилось под кожу тяжелой больной. Врать юристу – то же, что врать врачу: себе дороже, а вскроется на самом интересном месте.

Розенталь слушал не перебивая, только карандаш время от времени касался листа. Когда я закончил, Аня положила перед ним конверт.

– Вчера вечером нам привезли вот это.

Он вынул листы, прочел. Потом, не говоря ни слова, перечел второй раз, уже медленнее, и по тому, где останавливался его взгляд, я видел, что читает он не слова, а параграфы за ними. Дочитав, он аккуратно сложил письмо, снял очки и протер их платком.

– Ваш батюшка, Анна Николаевна, проконсультирован очень хорошо. Я бы сказал – у лучших людей.

– То есть это не пустые угрозы? – спросил я.

– Пустых здесь почти нет. Есть трудноисполнимые. Это разные вещи, и я предлагаю разобрать их по порядку, чтобы вы понимали, где у вас крепко, а где тонко.

Он надел очки.

– Начну с крепкого, его меньше.

Он отделил от письма верхний лист и отложил в сторону.

– Расторгнуть ваш брак одним своим требованием граф не может. Согласия родителей у вас не было, это так, и закон такого согласия требует. Но совершенного брака отсутствие согласия не уничтожает – на этот счет есть прямые разъяснения, у Победоносцева в курсе гражданского права об этом сказано ясно. За венчание без родительского дозволения полагается свое: по жалобе родителей виновных можно подвергнуть заключению на несколько месяцев, можно поставить вопрос о лишении наследства. Но брак от этого браком быть не перестает.

– Наследство пусть оставит себе, – сказала Аня.

– Не зарекайтесь, оно вам может пригодиться на адвокатов. – Розенталь произнес это без улыбки. – Второе вытекает из первого. Пока брак действителен, вы – замужняя женщина и из-под родительской власти вышли. Прислать за вами людей, увезти вас силой к отцу или к матери граф не вправе, и никакой полковник ему в этом не помощник. Заметьте, он это знает: в письме вас уговаривают ехать добровольно. Если бы мог приказать – приказал бы.

Аня выдохнула. Я бы на ее месте с выдохом подождал, и следующая фраза Розенталя подтвердила мою правоту.

– Теперь о тонком. Дело о законности самого венчания граф начать может, и это не угроза, а обычный порядок. Такие дела ведет духовный суд, а решает в конечном счете консистория, или даже Синод. И главный его козырь – не ваш возраст. Козырь вот здесь.

Он развернул письмо и постучал карандашом по строке.

– «Твоего состояния в тот день». Расскажите мне про день венчания. Как врач, господин Дмитриев. Без снисхождения к себе.

– Заражение крови, – сказал я. – Тяжелое. За несколько дней до того – операция и бред. Венчали в палате, когда опасность миновала, но больная была слаба. В памяти, в ясном сознании – но слаба.

– Вот. – Розенталь записал что-то на листе. – А теперь послушайте, как это же самое будет изложено в прошении графа. Девица семнадцати лет, после заражения крови, недавно бывшая в бреду, обвенчана спешно, в больничной палате, со своим лечащим врачом – с человеком, от которого зависела ее жизнь и которому она не могла отказать. Свободного произволения не было и быть не могло. Врач воспользовался положением и принудил.

– Я была в полной памяти, – сказала Аня. – Спросите отца Павла. Спросите врачей, сестер, кого угодно.

– Я вам верю, Анна Николаевна. Беда в том, что спрашивать буду не я. Консистория затребует бумаги и станет опрашивать свидетелей, а у вашего отца, судя по этому письму, достанет возможностей позаботиться, чтобы разбирали дело не в Харбине и не те люди, которые чем-либо обязаны вашему мужу. Он, собственно, об этом прямо и пишет, вот, в конце. Это не слог обиженного отца. Это слог человека, которому объяснили процедуру.

– Положим, он этого добьется, – сказала Аня. – Признают, что венчание незаконно. Что тогда?

– Тогда, Анна Николаевна, все возвращается на исходные места. Брака нет – нет и замужней женщины. Есть несовершеннолетняя дочь графа Батурина, состоящая под родительской властью до двадцати одного года. И вот тогда он в полном своем праве: определить ваше местожительство, истребовать вас к себе, а всякого, кто станет между вами и им, преследовать законом. Поэтому за брак вам следует держаться так, как держатся за перила над водой. Это не оборот речи, это юридическое существо вашего дела.

Аня ничего не ответила.

– А священник? – спросил я.

– Священнику разбирательство обеспечено при любом исходе. Брачный обыск, разрешения, само венчание больной вне обычного порядка – если граф подаст, духовное начальство обязано будет проверить каждую мелочь. Пусть ваш отец Павел трижды прав и в итоге полностью оправдается – само дело он получит: объяснения, запросы, вызовы. Для приходского священника это годы нервов.

– Он венчал нас по совести, – тихо сказала Анна.

– Не сомневаюсь. Но разбирать будут не совесть, а бумаги. – Розенталь перевернул лист письма. – Дальше. Уголовное преследование, о котором граф пишет, – вещь тоже не выдуманная. Статьи о похищении незамужней женщины для вступления в брак из Уложения никуда не делись, и жалоба родителей по ним имеет собственный вес.

– Она приехала сама, – сказал я. – Через полмира, одна.

– Знаю. И вы это, вероятно, докажете. Вопрос – где и когда. Возбудить дело и доказать вину – разные ступени. Для первой довольно жалобы и настойчивости, а настойчивости вашему тестю, полагаю, не занимать. Дальше – следствие, допросы, переписка между ведомствами. Оправдательный конец такого дела наступает нескоро и поэтому радует мало.

Он помолчал, снова взял письмо.

– А вот это, господа, самое серьезное место во всем письме. Скажу вам прямо, Вадим Александрович: Синода бойтесь во вторую очередь. В первую бойтесь медицинского начальства.

– Почему?

– Врачебное управление в министерстве недавно перестроили, теперь этими делами ведает главный врачебный инспектор, и надзор поставлен строже прежнего: врачебная деятельность, аптеки, лаборатории – все под ним. Теперь смотрите, что напишет граф. Врач ввел его семнадцатилетней дочери, находившейся в тяжелом состоянии, вещество неизвестного состава. Действующее начало не установлено. Концентрация не установлена. Изготовление кустарное, домашнее. Введение – под кожу, то есть путь наиболее ответственный. – Розенталь поднял на меня глаза. – Было? И сильная реакция на лекарство?

– Был жар и озноб после первого укола. Это ожидаемое действие, оно проходит.

– Для вас – ожидаемое действие. Для чиновника из врачебного управления – «сильная реакция после введения неизвестного вещества». Почувствуйте разницу. Медицинский совет, когда рассматривает новые средства, спрашивает о составе, способе приготовления, дозировке, испытаниях. Что вы ответите про состав?

– Правду. Что состава в точности не знает пока никто, а действие измерено и записано.

– Вот именно. – Он положил письмо. – Поймите меня верно: я не сужу, спасли вы жену или нет. По-человечески я вижу перед собой живую и, простите, на редкость ясно мыслящую госпожу Дмитриеву. Но проверяющему это придется доказывать – и доказывать будете вы, по всей форме, с бумагами, пока ваша работа стоит. И вот тут я обязан сказать вам главное. – Розенталь снял очки.

– Чтобы уничтожить вас, Вадим Александрович, вашему тестю даже не нужно выигрывать. Ни единого дела. Достаточно, чтобы дела начались. Вас на время расследования отстраняют от госпиталя. Требуют истории болезни. Запрещают применение вашего средства – до выяснения, разумеется, но выяснение имеет свойство длиться. Вызывают объясняться: сперва здесь, потом выше. Параллельно консистория спрашивает о венчании, а следователь – об обстоятельствах приезда вашей супруги. Все разом, и длиться это будет месяцами.

Я слушал и думал. Больные в отделении. Мещеряков. Наблюдения, партии, ведомости Гринберга, статья. Все это висело теперь на одной жалобе одного человека.

– И последнее, чтобы картина была полной, – сказал Розенталь. – Пока вы муж и жена, увезти Анну Николаевну силой нельзя, я говорил. Но если граф добьется возбуждения дела – все равно какого, духовного или уголовного – и вызова вас в Петербург или в консисторию, положение переменится. Вас могут обязать явиться для разбирательства. Это не «домой под конвоем». Но рассчитывает он, думаю, именно на то, что по существу выйдет так: вы там, госпожа Дмитриева здесь.

– Утешительно, – сказал я.

– Я не утешитель, я поверенный. – Он собрал листы письма. – Итог такой. Ваш тесть не всесилен. Уничтожить ваш брак росчерком пера он не может, забрать дочь силой не может тоже. Но он богат, упорен и – это хуже всего – действует не выдумками, а в пределах порядка, который в самом деле существует. С таким противником можно спорить. Нельзя одного: делать вид, что его нет.

– Что вы советуете? – спросила Аня.

– На сегодня – немногое. Письменно графу не отвечать вовсе: он письменного ответа и не требует, а всякая ваша строка станет бумагой в деле. Полковнику, когда решите, несколько слов, вежливых и коротких, без объяснений. Дальше: соберите и держите под рукой все, что касается венчания и болезни. Метрическую выпись, имена поручителей, скорбный лист с подписями врачей – все, из чего видно, что больная была в сознании и запись сделана по форме. Предупредите священника, чтобы его книги были в порядке: пусть проверит сам, раньше чужих. И живите, как жили. Если начнется – а я не поручусь, что не начнется, – идите ко мне прежде, чем объясняться с любым начальством. Первые объяснения портят дела чаще, чем первые ошибки.

Я спросил, сколько должен за совет. Он назвал цену умеренную, для конторы с такой табличкой даже скромную, и, принимая деньги, прибавил, что дела духовного суда ведет с меньшей охотой, чем гражданские, но вести будет, если понадобится: такие дела, сказал он, попадаются поверенному раз в десять лет, и упускать их грех.

На улице мороз стоял тот же, а день будто потемнел. Аня взяла меня под руку, и полквартала мы прошли молча.

– Он умеет, – сказала она наконец. – Отец. Даже за десять тысяч верст умеет сделать так, чтобы у людей испортилась жизнь. Сейчас понимаю, что воевать придется долго и скучно, бумагами. – Она сжала мой локоть. – Ничего.

Извозчик довез нас до Пристани к сумеркам. Во дворе у поленницы стоял человек, и я узнал его раньше, чем рука дошла до кармана с браунингом: Черепанов.

– Вадим Александрович, добрый вечер. На два слова.

– Я поднимусь, – сказала Аня и пошла к лестнице, не оглядываясь: порядок этот она знала уже не хуже меня.

Черепанов подождал, пока наверху стукнет дверь.

– Велено передать: господин Ли просит вас сегодня к семи. Там же, где всегда.

– Понял. Буду.

Он тронул шапку и ушел за угол, в сторону лавки. Я постоял, послушал двор – тихо, только у Ковалева внизу двигали что-то железное – и поднялся к себе.

– Ужин будет к твоему возвращению. И, Вадим… – Она помедлила. – День сегодня такой, что я скажу это. Возвращайся, пожалуйста.

– Всегда возвращался.

– Вот и продолжай в том же духе.

Браунинг я переложил в карман сюртука и вышел.

Наблюдателя я приметил через два квартала – знакомый парень в ватной куртке, все тот же неторопливый шаг по другой стороне. До угла Фуцзядяня он довел меня честно, а там отстал: дальше начиналась земля, где меня встречали и без него.

Войлочная дверь подалась туго, китаец у входа глянул сквозь меня и повел вниз, за дощатую перегородку. Чайник уже стоял на столе, и пар из носика шел тонкой струйкой – заварили только что, к моему приходу.

Ли поднялся мне навстречу, обозначил поклон и указал на табурет. Сел, разлил чай – сначала мне, потом себе, все как всегда.

– Точны, доктор.

– Служба приучила.

– Помню. – Он отпил глоток и пододвинул ко мне сверток. – Это за прошлое дело. Мы платим за сделанную работу.

Сверток я убрал во внутренний карман и отпил чаю. Торопить Ли было бесполезно, да и незачем: по тому, как он молчал, я уже понимал, что позвали меня не за расчетом.

– Вы знаете мост через Сунгари, – сказал он.

– Видел, как все. По нему я в Харбин и приехал.

– По нему все приезжают. И все, что нужно вашей армии, приезжает по нему же: снаряды, мука, люди, медицина. Один мост. Другого нет.

Он говорил спокойно, как о погоде, и я так же спокойно кивнул. Но по спине побежали мурашки. Ой, как не нравится мне все это.

– Осенью, до ледостава, наши люди работали у моста, – продолжал Ли. – Под основание одного из быков, под водой, уложен заряд. Хороший заряд, уложен правильно. Взорвать его тогда не успели – по причинам, которые вас не касаются. Заряд лежит и ждет. Вода ему не вредит.

– И при чем тут я?

– Сейчас объясню. – Он долил мне чаю. – Зимой через реку ездят по льду, вы это знаете. Переездов два. Общий – в стороне от моста, крюком: берега почти везде крутые, удобные съезды только у моста, вот дорогу для всех и отвели подальше от поста, в обход. А вторая дорога идет у самого моста, вдоль него, там, где съезды. По ней пускают не всех: военных, чиновников, врачей. На въезде пост, спрашивают бумаги. Ваши бумаги там подходят.

– Подходят, – мрачно согласился я. – Дальше.

– Вы поедете через реку этой дорогой. В санях, с кучером. Кучер будет наш человек – он приехал издалека, специально для этой работы, русской речи почти не знает, поэтому говорить на посту будете вы: врач едет по надобности, кучеру говорить не положено. При нем будет предмет. По дороге, в нужном месте, он опустит его на лед. Предмет прожжет лед и уйдет на дно, к основанию быка. Через положенное время он взорвется, и от него взорвется то, что уложено осенью. Вас в этот час на реке уже не будет. От вас нужны сани, ваши бумаги и спокойное лицо. Больше ничего.

Я держал пиалу и смотрел, как оседают чаинки. Прожжет лед. Стало быть, начинка вроде термитной, и делал ее не кустарь. Человек, привезенный из Японии ради одной поездки. Заряд, уложенный под водой еще до ледостава. Это не список из канцелярии и не порванный провод. Это мост, по которому идет все.

– Почему я? – спросил я. – У вас люди есть, вы сами сказали.

– Потому что вас пропустят. Наших людей на ту дорогу не пускают. Вас проверять не станут. Врач на военной дороге – обычное дело, врачей там ездит по десятку в день. И потому, что вы показали себя человеком, который делает, что говорит. Мы это ценим. Такое дело абы кому не предлагают.

– А если на посту захотят посмотреть сани?

– Смотреть будет не на что. В санях поедет врачебная кладь – ваша, настоящая: сумка, ящик с бинтами, что возите обычно. Врач едет за реку по врачебной надобности.

Ли посмотрел на меня поверх пиалы.

– Вы задаете правильные вопросы, доктор. Продолжайте задавать их себе, когда поедете.

– Когда?

– Скоро. День вам назовут. До того живите, как живете: служите, лечите, ходите с женой по лавкам.

Он сказал это без насмешки, просто перечислил.

– Теперь о том, что после. После такого дела вам оставаться здесь нельзя, мы это понимаем. Своих людей мы не бросаем. Вас и вашу супругу вывезут – путь готов, надежный. Англия – союзница Японии. Там вы будете жить спокойно, под другим именем или под своим, как захотите. Врач с вашими руками нужен везде, а средства у вас будут такие, что можно и не служить. Считайте это платой. Другой такой работы вам никто и никогда не предложит.

– Я понял, – сказал я.

– Беретесь?

Я отпил чаю. Спешить с ответом не полагалось, да Ли и не ждал спешки.

– Берусь. Сделаю, что от меня зависит. Ехать, показывать бумаги я умею. Остальное – дело вашего человека, и за него я не отвечаю.

– Большего от вас не требуется. – Ли поднялся. – Готовьтесь и ждите. И вот еще что, доктор. Дело это – последнее. После него мы в расчете полностью, и никто никогда ни о чем вас больше не попросит. Думайте об Англии. Говорят, хороший климат.

Он ушел. Я досидел сколько полагалось, допил остывший чай и выбрался наверх, в мороз. Фуцзядянь жил своим вечером: дымили жаровни, орал зазывала у съестной лавки. Никому здесь не было дела ни до петербургского графа, ни до моста, ни до меня.

Извозчика я брать не стал. До Пристани дорога длинная, и я решил пройтись.

* * *

Глава 2

Дорога сделала свое дело. Мозги проветрились, разум прояснился. К дому я подошел с готовым решением: Ане надо рассказать все.

Разболтать ей некому: светских знакомств у нас нет, визитов она не делает, с Гольдиным и Стрелецкой собирались куда-то выбраться, но куда и когда – не решили. Голова у нее соображает, я в этом убеждался не раз. Если что-то пойдет не так, пойдет оно не только для меня, и лучше, чтобы жена понимала, что происходит. От кого бежать и в кого стрелять – даже так можно сказать. Неведение защищает только в романах, и то не факт.

Ужин стоял на краю плиты, и, пока я раздевался, она молча собрала на стол. По моему лицу она все видела, но вопросов не задавала.

Я сел, съел полтарелки и отодвинул. Потом достал из внутреннего кармана сверток и положил на стол…

– Деньги? – спросила Аня.

– Да. – Я развязывать не стал. – А теперь слушай. Разговор будет долгий, и он не для передачи никому. Совсем никому.

– Я поняла.

И я рассказал – на этот раз все. Про Ли, про то, чем я ему обязан и чем он считает, что я ему обязан, про Мельникова, и наконец про мост. Про заряд под быком, уложенный осенью. Про сани, кучера, который не знает русского, и предмет, который прожжет лед. Про Англию.

Аня слушала, сложив руки на столе. Один раз встала – подвинуть чайник, чтобы не выкипел, и села обратно. Когда я закончил, она помолчала, но недолго.

– Ну вот, – сказала она. – Не зря я училась стрелять.

– Аня.

– Я серьезно. – Она подперла щеку ладонью. – Знаешь, о чем я подумала? Как скучно я жила в Италии. Утром прогулка, днем рисование, вечером мама принимает синьору Феррари. Самым большим событием месяца был концерт в курзале. А теперь мне предлагают Англию в награду за то, что мой муж взорвет мост. Согласись, есть разница. Небольшая, но все-таки.

– Есть, – согласился я. – В Италии тебя не могли убить.

– Об этом я и хочу спросить. – Она перестала улыбаться. – Надеюсь, ты не собираешься его взрывать?

– Взрывать я его точно не буду. – Улыбка у меня вышла кривая. – Остальное сложнее.

– Тогда думаем дальше. Даже если допустить, что мост с твоей помощью взлетит на воздух, ни в какую Англию мы не поедем. Нас убьют здесь, в тот же день. Везти двух человек тайком через полмира – это месяцы, деньги, чужие границы, и всю дорогу мы будем знать то, что знаем. А застрелить нас в Харбине можно за минуту. Я бы на их месте выбрала второе.

Вот так. Дочь графа Батурина, семнадцать лет, вся наука – от домашних учителей. Я пришел к тому же выводу на середине дороги, а она – за две минуты, не вставая из-за стола.

– Да, ты права. Очень похоже именно на это. – сказал я. – Поэтому слушай главное. С завтрашнего дня ты осторожна вдвойне. Дверь никому чужому не открывать, от дома одна не отходить, все покупки – с Семеном или со мной. Увидишь возле дома что-то непонятное – не разглядывать, подняться к себе и запереться. Браунинг держи там, где достанешь за секунду, а не в ящике.

– Он давно не в ящике. – Она сказала это спокойно, и я поверил сразу. – А ты?

– А я завтра поговорю с Ракитиным. Будем думать вместе.

Анна кивнула, поднялась и стала убирать со стола. У плиты она остановилась, держа тарелку.

– Вадим. Один вопрос, и я больше к этому не вернусь. Тебе страшно?

Врать ей я себе запретил давно.

– Страшно. Не за себя.

– Хорошо, – сказала она. – Значит, будем бояться по очереди. Так экономнее.

Деньги мы убрали в дальний ящик. Трогать их не хотелось ни ей, ни мне.

Утром было все, как обычно. У Мещерякова температура держалась под тридцать семь, отделяемое уменьшалось, он изрядно ожил, ему не нравилось, что нога болит, короче, явные признаки выздоровления. Я записал все, велел Ситникову готовить перевязку и вышел во двор.

Жандарма Ракитина я нашел у конторы. Со времени истории с японцем его люди жили при госпитале постоянно, к ним привыкли, как к мебели. Стоит себе и стоит.

Этот был немолодой, с тяжелыми морщинами на лбу, я уже давно знал его в лицо.

– Голубчик, – сказал я. – Передайте Андрею Платоновичу: он нужен мне сегодня, срочно, пусть бросает все. И на людях ко мне не подходит вообще. В конторе, на втором этаже, в конце коридора есть кабинет, где лежат старые бумаги, туда никто не заглядывает. Я буду там с двенадцати. Запомнили?

– Так точно. С двенадцати. Сейчас же отправлю за ним.

Ракитин приехал как раз к двенадцати.

Кабинет был холодный, мрачный, пыльный, вдоль стен стояли полки с пачками накладных. Ракитин огляделся и положительно оценил выбор места коротким кивком.

– Слушаю, Вадим Александрович. Раз такие предосторожности – значит, было продолжение.

– Было.

Я рассказал все.

Ракитин выслушал молча, ни разу не перебив. Потом достал папиросу, размял, посмотрел на нее и убрал обратно в портсигар.

– Мост, – сказал он наконец. – Стало быть, мост. А ведь сходится. Теперь все сходится.

– Что сходится?

– По осени было одно дело. У моста заметили непонятные движения. Лодки, которых там быть не должно, люди на берегу, где людям делать нечего. Никого не поймали, но охрану усилили, а заамурцам, которые мост стерегут, дали предписание: всякая лодка, которая под мостом задерживается дольше положенного и не реагирует на крики, получает пули. И через неделю они застрелили человека. По бумагам китаец, по лицу – я видел лицо – скорее японец. Лодка его крутилась у быков в сумерках, на окрик он не ответил. История вышла мутная: родственников не нашлось, хозяина лодки не нашлось, объяснений, зачем он там плавал, не было никаких. Дело закрыли.

Ракитин отвернулся и снова поднял на меня глаза.

– Не было объяснений до сегодняшнего разговора. А теперь смотрите, как ложится. Заряд уложили осенью, взорвать не успели. Чжао с его бандитами такую работу не сделает: бросить ящик в реку он может, а подвести заряд у охраняемого моста – это совсем другое. Похоже, диверсанта заамурцы и застрелили. Вся затея если не пропала, то приостановилась, причем до зимы.

– Никакой Англии не будет. После дела нас с Анной застрелят, здесь же. Это проще и дешевле, – сказал я, переведя разговор немного на другое.

Вопрос этот почему-то меня очень интересовал.

– Возможно. Скажу больше: скорее всего. Если бы вы работали с японской разведкой напрямую, шанс бы имелся. У них, надо отдать им должное, есть понятие о чести: своих агентов они вытаскивают. Но вы для них не свой агент. Вы человек Ли, а Ли – бандит, и Чжао бандит, и вся цепочка между вами и Токио – бандиты. А теперь поставьте себя на их место. Дело сделано, доктор больше не нужен. Живой доктор – это свидетель, который, попадись он, выдаст всю цепочку. Мертвый доктор – это законченная история. Всего-то надо потратить несколько патронов.

– Да, вы, наверное, правы.

– Скрывать такие вещи и убеждать в том, что никакого риска, глупо.

– Тогда, может, всех сейчас и взять? Не откладывая дело в долгий ящик?

– Нет, не выйдет. Потому что известны не все. – Ракитин прошелся вдоль полок. – Главного нет. Механика. Человека, которого привезли из Японии ради этого дела. Я не знаю его лица, имени, не знаю, где он живет. Возьмем сегодня Ли с Чжао – механик скроется, а заряд останется лежать, где лежит. И потом они попробуют снова, уже без вас, а как – придумают. Терпения у них много.

– Хорошо. Тогда так: я сажусь в сани, кучер при мне, при кучере бомба. В эту минуту берете всех разом, с поличным.

– Красиво. Я и сам об этом думал. Но вот где план ломается. Возьмем мы всех, положим. Механик с предметом у нас, Ли у нас, все у нас. А заряд – под быком. Под которым? Быков там не один и не два. Пока мы его ищем – а искать это водолазной работой, и водолазов тут хорошо если пара сыщется. Основной заряд неизвестно где. Думаете, японцы не попробуют в третий раз? Каким-нибудь хитрым способом, которого мы с вами сейчас не видим? Слишком многое на кону, чтобы рисковать.

Я молчал.

– И что же делать?

– Думать. А когда все кончится – будем надеяться, что кончится хорошо, – вам с Анной Николаевной в Харбине оставаться нельзя. Немыслимо. Кого-то мы возьмем, но всех не возьмет никто, а те, кто останется, будут знать, чья это работа. Уедете в Петербург, и уедете быстро. Очень быстро, ни с кем не прощаясь – на это не будет времени. Поэтому начинайте готовиться к отъезду сейчас. И думайте, на кого оставите отделение. Только, разумеется, никому ни полслова. Ни преемнику, ни Сазонову, пока я не скажу. Для всех вы служите здесь до конца войны.

Он вышел первым. Я выждал десять минут, глядя на пачки накладных за тысяча девятьсот первый год, и пошел к себе через двор, обычным никуда не спешащим шагом.

Ну что же. Оставаться в Харбине на всю жизнь я и не собирался – госпиталь этот временный, как вся здешняя война. Вопрос был не в том, уезжать ли, а на кого оставить. И ответ, в сущности, один: Гольдин. Больше некому, да и не нужно никого другого. Потянет. Месяц назад я бы еще подумал, а теперь – потянет. Близкое общение с госпожой Стрелецкой сделало из него другого человека: он выучился спорить, настаивать и не краснеть перед начальством, а руки и голова у него всегда были хорошие. Будущее в медицине у него есть, и не только у операционного стола – из него выйдет хороший организатор. Надо будет оставить ему все: записи, ведомости, порядок партий, каждую мелочь на бумаге – как что делается и почему именно так. Сесть и написать. Хотя он практически уже все знает.

А Семен? Что если взять Семена с собой? Человек надежный, даже проверенный. Лабораторное дело он освоил, считай, полностью. В Петербурге такой человек будет мне нужнее, чем здесь. Захочет ли? Скорее всего захочет: семьи у него нет, родни в этих краях нет, держать его тут нечему. Спрошу. Если откажется – рекомендацию напишу такую, что его оторвут с руками

Значит, Петербург. Но… Вернувшись, мы своими ногами придем в вотчину Аниного папеньки – в город, где у графа Батурина связи в каждом ведомстве и где он нас будет ждать. И начнется. Хотя справиться с нами ему будет не так просто, как ему кажется. Закон, как объяснил Розенталь, наполовину за нас. Знакомств я на этой войне нажил столько, что иному чиновнику на две карьеры хватит, даже ордена заработал. И все-таки выходило пятьдесят на пятьдесят. Папенька костьми ляжет, чтобы вышло по его. Такие люди не умеют иначе: для них уступить – хуже, чем проиграть.

Из этих расчетов меня вывел стук ведра.