Текст книги "Петербургский врач 9 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

Оставшиеся вещи с Суворовского перевозил Семен. Сам, с ломовым извозчиком, потому что мне туда ходить было не велено, а Ане не велено было ходить никуда. Уехал он утром, вернулся к обеду с возом.

– Аграфена Тихоновна кланяться велела, – доложил Семен. – И пирог передала, с капустой. Николай Степанович велел сказать: больше никто не приходил. И еще спросили, что за жена и не рыжая ли.

– Почему рыжая?

– Полина Андреевна на картах смотрела. Выходит рыжая.

Обустраивались еще два дня. Наверху этим командовала Аня, и командовала так, что мебельщики, привезшие кровать, спросили у меня в передней, не из немок ли барыня. Внизу все решал я. Верстак Семен отскреб до желтого дерева, вымыл содой и протер спиртом, и он оказался лучше любого стола, какой можно было купить. Прочный и не качался. Над ним я велел столяру из соседнего двора набить три полки, сосновые, простые, без всякой красоты. У окна, где от стекла тянуло холодом, поставили ящик, который тот же столяр сколотил по моему рисунку: двойные стенки, между ними войлок, внутри жестяная коробка. Семен сходил на Неву, договорился с мужиками, которые пилили лед у Литейного моста, и в тот же вечер к дверям мастерской привезли первые глыбы. Лед, соль, крышка. Ледник был готов.

Пенициллин делается и в больнице на Тверской – но здесь будет свое, под рукой. Здесь будем экспериментировать и делать другие вещи. Если не будет мешать папенька кое-кого и прочие ненужные персонажи, ух я и развернусь!

Спиртовки встали на плитке у раковины. Посуду перемыли, прокипятили и расставили по полкам, как в Харбине, только просторнее: чашки отдельно, колбы отдельно, пробирки в штативах. Аня спустилась к нам, заявила, что верстак поставлен неудобно, потому что свет падает справа, а надо слева, и, узнав, что верстак привинчен к полу, замолчала и развела руками.

Семен обжил вторую комнату за вечер. Койка, стол, табурет, лампа на гвозде, полка. Револьвер он повесил в кобуре над койкой, на другой гвоздь. Новый засов на дверь во двор поставил сам, толстый. Потом обошел двор, посмотрел на арку, на окна первого этажа, на дворницкую, и вернулся с докладом: двор глухой, ходят через него дворник, кухарки из третьей и пятой квартир и мальчишка из мелочной лавки, а по ночам не будет ходить никто.

– Ночью я здесь, – сказал он. – Днем в лаборатории, а как Анна Николаевна выходит, при ней. Кузьма Егорович мне обещал показать, где во дворе ход в подвал. Проверю.

– Проверь. И спать ложись. Тебе надо отдохнуть.

– Вадим Александрович, не волнуйтесь. Я отдыхаю на ходу.

В квартире наверху к концу второго дня стояло все, что должно было стоять. Гостиная в три окна на Тверскую вышла пустоватой: стол, стулья и полка с книгами. Столовая на восток, как было велено. Кабинет у входа: письменный стол, шкаф, кушетка для осмотров, умывальник. Табличку на дверь я закажу, когда будет что на ней написать. Фразу, отличающуюся от «палатный надзиратель». Спальня. И ее комната, в одно окно, с печью в углу.

В первый вечер она вошла туда, поставила лампу, села к столу, разложила тетради. Потом встала и закрыла дверь. Я слышал из гостиной, как щелкнул замок. Потом дверь открылась опять.

– Работает, – сказала Аня из комнаты. – Я проверила.

– Что работает?

– Дверь. – Она вышла в гостиную. – Я проверила. Она работает. Можешь входить.

Ночью я лежал в новой кровати, в новой квартире, и слушал дом. Он был чужой, каменный, с электрической проводкой в стенах, и звуки в нем другие: где-то далеко хлопнула парадная, прошли шаги по лестнице, за окном проехал извозчик. Аня спала. Браунинг лежал на стуле у изголовья, там, где ему полагалось находиться ночью всегда. Все тихо и спокойно. Еще бы избавиться от ощущения, что эта тишина может быстро закончиться. Счастье хрупко.

В лечебницу я пошел на другой день, к девяти, пешком. Дорога заняла четыре минуты, я посчитал. У ворот сидели двое нищих, мужик с костылем и баба с закутанной головой. Такие у всякой больницы есть, они кормятся с посетителей и с выписанных. Мужик протянул шапку. Я дал пятак и прошел во двор.

Я снова поговорил со всеми, написал заявление, посмотрел, как растет пенициллин (рос он хорошо и правильно, все было очень «по уму»), и пошел назад. Баранов (наш смотритель) затащил меня к себе и полчаса пытал, почему я не остался в Харбине, ведь такая высокая должность и перспективы. Мои слова выслушивал недоверчиво, но осознав, что правды не дождешься, отстал, чему я был несказанно рад.

Я вернулся домой. На кухне стояла Аня, в переднике поверх платья, с закатанными рукавами, и смотрела на плиту, как на врага. В кастрюле кипело. Часть того, что кипело, не так давно выплеснулось на плиту. Семен был внизу, у себя. Судя по всему, приготовление еды было связано с некоторыми затруднениями.

– Не говори ничего, – сказала Аня.

– Я не говорю.

– В Харбине у нас была плита, с которой я справлялась. Здесь плита другая, и она со мной не согласна. – Она откинула волосы со лба тыльной стороной руки. – Обед будет. Когда-нибудь – точно.

– Аня. Так не пойдет!

– Что не пойдет?

– Все не пойдет! Ты не должна тратить время на приготовление обедов, ужинов и прочего, разве что иногда, если вдруг найдет желание. Нужна женщина. Приходящая, как там. К семи утра, до обеда, и вечером на час.

Она молчала. Начала мешать в кастрюле, хотя мешать там было нечего.

– Я знаю, что нужна, – сказала она наконец. – Я который день это понимаю. И который день не хочу.

– Почему?

– Потому что была Глаша. – Она положила ложку. – Глаша меня любила. Глаша носила мне лекарства, скрывала твои визиты, врала отцу в глаза. И Глаша проговорилась. Одно слово, случайно, не со зла, и все. Я не про то, что она была плохая. Она была хорошая. Просто в доме, где есть чужой человек, все, что говорится, рано или поздно выйдет за дверь. А теперь сам знаешь, что происходит. Мельгунов не будет ждать, пока проговорятся. Он купит. Сто рублей, двести, тысяча… у отца деньги есть, а значит, есть и у него. И человек сделает все, что ему скажут.

– Купить можно кого угодно. Дворника. Швейцара внизу, он молодой и ему точно нужны деньги. Кузьму Егоровича, у которого ключи. Всех не проверишь и всех не уволишь. От этого не спасаются тем, что в доме нет чужих. От этого спасаются тем, что в доме нечего подслушать. Все, что не для чужих ушей, мы с тобой говорим при закрытой двери и когда нет посторонних. Бумаги в кабинете, кабинет запирается. Остальное пусть слушают. Что я пью чай и что ты учишь анатомию? На здоровье.

– И кто ее выберет?

– Ты. Как в Харбине. Семен даст объявление, к нам придут, ты посмотришь. Если что, мы ее проверим через Корнеева. Да, даже таким образом.

– Господи. – Аня села на табурет напротив. – Кухарку проверять сыщиком.

– Делать нечего. Иначе не получается.

– Хорошо. – Она посмотрела на кастрюлю, потом на меня. – Пусть. Приходящая. Не живущая здесь. И выбираю я. И если я скажу «нет», то нет, без объяснений.

– Договорились

– И еще. – Она поднялась и сняла кастрюлю с огня. – Обед сегодня ты все-таки будешь есть. Из принципа.

Обед я ел. Капуста в нем была, и еще что-то, и я сказал, что в отряде Лихарева кормили хуже, что было чистой правдой, но почему-то ее не утешило.

Семен, вернувшись со льдом, выслушал задачу и переспросил только одно: как в Харбине? Как в Харбине, сказал я, слово «приходящая» жирно. Он кивнул, взял у меня рубль и через час вернулся с квитанцией из конторы «Нового времени»: четыре строки, в завтрашний номер, отдел предложений. Опрятная, непьющая, приходящая, жалованье помесячно. Адрес не наш, а конторы, до востребования, так посоветовали в редакции, и Семен совет принял.

– Раньше чем послезавтра не придут, – сказал он. – Газету еще прочесть надо.

Я это уже слышал, только в другом городе.

К Корнееву я поехал в четвертом часу, на извозчике, с сотней рублей в бумажнике.

Дверь квартиры восемь открыла та же женщина в переднике и провела в тот же кабинет. Булавок на плане прибавилось, и я увидел новую там, где ей полагалось быть: на Тверской, у Таврического сада, и рядом еще одну. Корнеев, стало быть, знал мой адрес раньше, чем я успел его сообщить. Я удивился, но не слишком. Потом сообщил свой адрес вслух, для порядка, и он кивнул, не записывая.

– Дом с башней. Знаю. Пять минут до лечебницы.

– Четыре.

– Тем хуже. – Он сел. – Садитесь, доктор. Деньги потом, сперва дело, потому что дело изменилось.

Я сел.

– Сысоев с Тюриным на Разъезжей, из дому выходят, Лукьяна пока не посещают. Но за эту неделю Сысоев два раза ездил на Тверскую. На извозчике, туда и обратно, четверть часа на месте, оба раза утром, около восьми. Мой человек ехал за ним, и то, что он видел, стоит ваших денег. Сысоев выходил у Таврического, шел пешком до лечебницы, останавливался у ворот и говорил с нищими. Не подавал, а говорил. С мужиком на костыле, второй раз с бабой в платке. Потом уезжал.

Я молчал.

– После этого я поставил человека на ворота, – продолжал Корнеев. – И вот что он увидел. Картина одна и та же. Утром, с половины восьмого до девяти, у ворот сидит мужик с костылем. Врачи приходят, служители, посетители с передачами. Он смотрит. В девять уходит, и до вечера у ворот никого. В шестом часу приходит баба, сидит до семи, пока не разойдутся, и уходит. Остальное время у ворот пусто, ни нищих, ни калек. Для лечебницы это странно, доктор. У лечебницы нищие стоят весь день, там кормятся. А эти стоят по расписанию, и расписание у них странное.

– Все понятно, – вздохнул я.

– Дальше еще веселее. Мужик ходит без костыля. Мой человек видел, как он уходит: до угла хромает, за углом костыль под мышку. Это нанятые для слежки люди. Кто-то решил, что если вы не появились на Суворовском, то это не значит, что вы не вернулись в город.

– Сегодня утром я прошел через ворота в девятом часу, – сказал я. – И дал ему пятак.

Корнеев ничего не ответил, только развел руками.

– Так, – сказал он. – Теперь они знают.

– Да.

– Печально, хотя рассчитывать на то, что ваше появление удастся скрыть, было бы наивно. Они ждали вас на Суворовском, как говорится, «на дурака»: приедет, объявится, соседи скажут. Вы не объявились. Тогда кто-то из них сообразил, что доктор Дмитриев, если он в Петербурге, возможно будет не там, где живет, а там, где работает, и что работает он на Тверской, это известно. Скорее всего это решил не Сысоев, а тот, кто им платит.

– Разумеется, – проговорил я. А что еще тут скажешь?

– Мне нужно еще одно, – добавил я. – Знать, где сейчас граф. В Петербурге или за границей. Жена уехала из Италии, семья оставалась там. Вернулся он или нет, я не знаю, а разница большая.

– Большая, – согласился Корнеев. – Если граф здесь, Мельгунов ходит к нему с докладом и получает распоряжения. Если граф в Италии, Мельгунов получает телеграммы. По телеграфу подробностей не спрашивают. Пишут: узнайте. Или: примите меры. А какие меры, человек решает сам. Узнаю. Это просто. Дом на Английской набережной, там дворник, швейцар, поставщики, прислуга ходит в лавки. Дома хозяин или нет, на такой улице видно за день. Скажу послезавтра вместе с остальным.

– Спасибо.

– Запишу в счет. – Он закрыл книгу и посмотрел на меня так, будто прикидывал, стоит ли говорить дальше. – Доктор, дам вам совет, за который денег не возьму. Вам нужен адвокат.

– Юридических разбирательств пока нет, хотя вы правы.

– Будут. Не сегодня, так через месяц. То, что происходит сейчас, происходит не просто так. Адвокат нужен заранее.

Он помолчал.

– И не самый дорогой. Самые дорогие берут деньги за фамилию. Клиент платит не за ум, а за то, что о нем скажут в суде: у него такой-то. Жаль, пользы от этого очень немного. Нужен умный, грамотный, не ленивый и, самое главное, порядочный. Порядочность в этом ремесле важнее ума.

– Почему?

– Есть великая адвокатская тайна. Заключается она в том, что чем хуже клиенту, тем лучше адвокату. Чем больше у человека бед, тем больше он отдаст, чтобы от них избавиться. Поэтому иные поверенные из одного дела делают три и тянут, пока у клиента есть чем платить. Непорядочный вас не предаст, нет. Он просто устроит так, что вы будете должны ему до старости.

Корнеев чуть двинул губами, что заменяло ему улыбку.

– У вас такой есть? В смысле, порядочный?

– Нет. В Харбине был, толковый, судя по беседе. Но Харбин далековато по карте.

– Вот именно.

Он вынул из ящика стола лист, написал несколько строк и подал мне.

– Ольхин, Сергей Федорович. Присяжный поверенный. Бассейная, дом семь, квартира три, принимает с пяти. Скажете, что от меня и от Лыкова. Он нас обоих знает, по разным поводам.

– Каким?

– Со мной работал, пока я служил. С Петром Андреевичем воевал: тот вел следствие, Ольхин защищал. По-моему, оба друг друга уважают, а это в суде редкость.

Он встал.

– Если пойдете сейчас, застанете. Народу у него по вечерам много, но вас он примет.

Женщина в переднике заперла за мной дверь. Я посмотрел на часы: без четверти пять. В принципе, успею.

Дом на Бассейной был обыкновенный, каменный, в пять этажей, с лавкой в нижнем этаже и чистой лестницей. На двери в третьем этаже висела табличка: «Присяжный поверенный С. Ф. Ольхин. Прием ежедневно, кроме воскресений, от пяти до восьми». Ни позолоты, ни фамилии крупными буквами.

Открыл письмоводитель, старик с плохо выбритым подбородком и в нарукавниках. В передней на стульях уже сидели двое: женщина в сером с папкой на коленях и молодой человек купеческого вида, который держал шапку в руках и смотрел в пол. Я назвался, сказал, от кого, и старик ушел с этим за дверь. Вернулся через минуту.

– Сергей Федорович примет вас после этих двух. Подождите.

Ждал я минут двадцать. Женщина вышла спокойная, купец с красными глазами, видимо, очень расстроенный. Потом позвали меня.

Кабинет был небольшой и весь в бумагах, но в бумагах, разложенных по порядку: на столе стопки, на полках папки с надписанными корешками, на подоконнике кассационные решения Сената в бумажных обложках, стопкой, и верхняя раскрыта на закладке. Из мебели стол, два кресла для посетителей, шкаф со Сводом законов. Никакого ковра.

Ольхин встал мне навстречу. Лет сорока, высокий, худой, слегка сутулый. Чисто выбрит, коротко стрижен, с едва заметной сединой, в пиджаке. Глаза внимательные. Руку пожал коротко и крепко.

– Садитесь. Корнеев с Лыковым вместе – это редкость. Алексей Петрович вас прислал, значит, дело того стоит. А Петр Андреевич, стало быть, вам покровительствует? Я против него в суде стоял раз десять. Он ведет следствие так, что защите работы почти не остается. Уходит, говорят.

– Уходит.

– Жаль. Хороших следователей меньше, чем хороших адвокатов, а хороших адвокатов совсем мало.

Он придвинул чистый лист.

– Рассказывайте. С начала и ничего не пропуская. Что вам кажется неважным, я решу сам.

Я рассказал. В очередной раз за месяц. Кто я. Что было до войны на Английской набережной: посыльный с лекарством, дочь графа, скандал, циркуляр Извекова и неблагонадежность. Война, Харбин, Аня в госпитале с заражением крови, венчание в палате. Письмо графа с полковником. Что говорил в Харбине Розенталь: статья о похищении, врачебное управление, и что самое опасное из трех – последнее. Что я зауряд-врач без диплома и служу в городской лечебнице палатным надзирателем, а лечу как врач, под Беликовым. Что прошение в академию подано и ответа нет. Что за три дня до нашего приезда на Суворовском появились грабители с фамилиями Сысоев и Тюрин, что след от них ведет к Мельгунову, а от Мельгунова к графу, и что с сегодняшнего утра они знают, что я вернулся в Петербург.

Ольхин слушал и писал. Не все подряд, а в отдельных местах, быстро, сокращениями. Два раза он перебил. Первый раз, когда я сказал про венчание.

– Метрическая выпись у вас на руках?

– На руках.

– А скорбный лист? История болезни жены, с подписями врачей, где сказано, что больная была в сознании?

– Жена собирала по списку, который дал Розенталь.

Второй раз он перебил, когда я дошел до врачебного управления.

– Розенталь прав, – сказал Ольхин. – Только я поставлю это выше, чем он. А вот врачевание без права на то – статья простая, и разбирается она быстро. Скажите мне честно, как своему адвокату: вы лечите в лечебнице сами?

– Оперирую. Веду больных. По бумагам все делают другие.

– Хорошо, – вздохнул Ольхин, давая понять, что хорошо это как раз не очень.

Он посмотрел на исписанный лист, потом на меня.

– Теперь о том, чего вы от меня ждете. Дела пока нет. Нет прошения, нет жалобы, нет повестки. Доверенность на ведение дела делается у нотариуса, когда есть дело. Сейчас мы с вами подпишем условие, обычное, письменное: я принимаю на себя ведение ваших дел, вы платите задаток, дальнейшее по каждому делу отдельно. Задаток сто рублей. Больше не возьму, потому что пока не за что, а меньше не возьму, потому что дело будет, и я хочу, чтобы вы это понимали.

– Условие подпишу сейчас. Деньги завтра с утра, с собой столько нет.

– Завтра так завтра.

Он составил бумаги, прочел вслух, я подписал, он тоже. Письмоводитель принес книгу и внес туда число и фамилию. Один экземпляр отдали мне.

– Что теперь? – спросил я.

– Теперь ждать. – Ольхин откинулся в кресле. – Ход последует, доктор, в этом я не сомневаюсь. Я слышал о графе Батурине. Знаком не был, но слышал. Такой человек не остановится оттого, что дочь написала ему письмо. Он двинется. Куда, я не знаю. На месте его поверенного я начал бы с врачебного управления, потому что это быстро и бьет по вам, а не по дочери. Но у него есть еще Мельгунов, а Мельгунов не поверенный. Что сделает Мельгунов, вам скажет Корнеев, не я.

– Что делать мне?

– Ничего. Служить, лечить, ждать ответа академии. Если придет бумага, любая, из любого места, вы не отвечаете на нее ни строки. Ни объяснений, ни оправданий, ни «я вам сейчас все расскажу». Берете бумагу и везете ко мне. Если придут спрашивать без бумаги, из любого ведомства, отвечаете одно: обращайтесь к моему поверенному, Ольхин, Бассейная. И молчите. Молчание в таких делах тоже показание, и обычно самое лучшее.

Он взял со стола визитную карточку, перевернул и написал на обороте.

– Здесь адрес, где я живу. Шестая Рождественская, от вас пешком четверть часа. Прием у меня здесь до восьми, а после восьми ищите там. Если понадобится ночью – поднимайте, поднимусь. Бумаги приходят днем, полиция приходит утром, а люди, которых нанимают такие, как ваш Мельгунов, часов не выбирают. Я не хочу узнать о том, что с вами случилось, из «Петербургского листка».

Я взял карточку. Обычная, без вензелей, и на обороте адрес.

– Спасибо, Сергей Федорович.

– Пока не за что. Благодарить будете потом, если будет за что.

Он поднялся.

– И вот еще, доктор. Корнеев вам наверняка сказал: чем хуже клиенту, тем лучше адвокату. Он всем это говорит, кого ко мне посылает.

– Сказал.

– Так вот, это правда. Но не про меня, хахаха. Потеря репутации – иногда потеря очень большая. Он открыл дверь.

– До завтра. Деньги можете прислать с вашим человеком.

* * *

p.s. Судя по всему, уже получил и возвращается.

Глава 10

…Утром, в девять часов, в дверь постучали. Три удара, пауза, еще три. Кулаком, не костяшками.

Семён поставил стакан, встал из-за стола и вынул револьвер раньше, чем я успел отодвинуть стул. Он поднялся к нам полчаса назад, мы его напоили чаем. Деньги для Ольхина уже лежали у него в кармане. Мы тихо сидели в столовой, и тут вот.

– Убери, – вздохнув, сказал я. – Так не стучат, когда собираются стрелять.

Он убрал револьвер. Я приказал Ане оставаться здесь и вышел в переднюю.

– Кто?

– Полиция. Откройте, господин Дмитриев.

Голос спокойный, даже привычный к подобным фразам. Помрачнев еще больше, я открыл.

На площадке стояло человек восемь, и лестница, широкая, с чугунными перилами, оказалась на них тесной. Впереди – высокий худой господин лет сорока, в форменном пальто судебного ведомства, с портфелем под мышкой. Лицо длинное, выбритое, с покрасневшим от мороза носом. За ним околоточный надзиратель, плотный, с рыжими усами, в шинели с серебряным шнуром, при шашке. Трое городовых в черных шинелях, с бляхами на шапках, стояли ступенью ниже. Двое штатских топтались у стены: один в потертом пальто с бархатным воротником, похожий на отставного чиновника, второй помоложе, в чуйке. Понятые. И еще один, совсем молодой, в чиновничьей шинели не по росту, с папкой и мотком шпагата. Этот, стало быть, будет описывать.

Оружия ни у кого в руках не было. Городовые безразлично смотрели по сторонам, околоточный на меня, а следователь мимо меня, в переднюю, и что-то там в уме уже прикидывал.

– Судебный следователь Санкт-Петербургского окружного суда Терехов, Илья Родионович, – сказал он. – Вы Дмитриев Вадим Александрович?

– Я.

– Позвольте войти. Разговор не для лестницы.

Я отступил. Они вошли не разом, а по порядку, как входят в чужой дом люди, которые делают это часто: следователь, околоточный, понятые, писарь. Один городовой остался на площадке, второй, по знаку околоточного, прошел через кухню к черному ходу, третий встал у двери в передней. Семён встал в дверях столовой так, чтобы видеть по возможности всех сразу.

Терехов раскрыл портфель, вынул бумагу и прочел, не повышая голоса. Так читают газеты и расписание поездов.

– По жалобе графа Николая Батурина мною производится предварительное следствие по обстоятельствам предполагаемого похищения дочери его, Анны Николаевны Батуриной, с целью вступления с нею в брак. Часть вторая статьи тысяча пятьсот сорок девятой Уложения о наказаниях уголовных и исправительных. В вашей квартире, господин Дмитриев, будет произведен обыск для отыскания переписки и иных предметов, могущих служить к обнаружению истины. Вот постановление, вот предписание. Ознакомьтесь.

Я взял листы. Печать, подпись, все по форме. Ольхин был прав: полиция приходит утром.

– Меня никто не похищал.

Аня стояла за спиной Семёна.

Терехов посмотрел на нее без всякого выражения.

– Это будет выяснено, сударыня.

– Здесь нечего выяснять. Я приехала к мужу сама.

– Все это вы скажете там, где вас спросят. Сейчас я не спрашиваю. – Он обернулся к околоточному. – Прошу вас.

Околоточный вынул из сумки сложенную вдвое бумагу, развернул и откашлялся. У этого голос был другой. Полицейский, громкий, рассчитанный на улицу.

– Дмитриева Анна Николаевна? Вам повестка. По жалобе отца вашего, графа Батурина, вызываетесь к мировому судье участка сего числа к двенадцати часам дня по обвинению во вступлении в брак вопреки решительному запрещению родителей, статья тысяча пятьсот шестьдесят шестая Уложения о наказаниях. Распишитесь в получении.

Глаза у Ани расширились, но она расписалась.

– Не пойму, это одно дело? – спросил я Терехова.

– Нет. Совершенно разные. Мое – уголовное, в окружном суде. То, что у госпожи Дмитриевой, – у мирового. Я к нему касательства не имею.

– Я хочу известить моего поверенного, – сказал я. – Присяжный поверенный Ольхин, Шестая Рождественская. Мой человек отнесет записку.

Терехов подумал.

– Не возражаю. С условием: ваш человек выходит с одной запиской. Ничего иного из квартиры до окончания обыска не выносится. Записку я прочту.

Я написал на листке: «Полиция. Обыск. Следователь Терехов, статья 1549. Жене повестка к мировому по 1566 на двенадцать. Приезжайте. Дмитриев». Терехов прочел, кивнул и вернул. Я протянул листок Семёну.

– Конверт оставь на столе. Ольхину скажи все, что видел.

– Понял.

Семён взял шапку и ушел. Городовой на площадке посторонился.

Обыск начался с кабинета. Терехов сел за мой стол, писарь встал рядом с папкой, понятые у стены, откуда им все видно. Околоточный открывал ящики.

Все, что у меня было, Терехов брал по листу. Метрическая выпись о браке. Скорбный лист с подписями Сазонова и Гольдина. Бумага из Департамента полиции о снятии неблагонадежности. Бумага из академии о приеме прошения. Контракт на квартиру. Расписки. Прочее.

Терехов читал каждое до конца, потом клал в стопку и говорил писарю: не изымается. Тот записывал. Из выписи он переписал число и место венчания, имена поручителей, священника. На скорбном листе задержался дольше и спросил, кто такой Сазонов.

– Главный врач сводного госпиталя в Харбине. Действительный статский советник.

– Благодарю.

Лабораторные тетради его не заинтересовали. Он перелистал одну, увидел столбцы цифр и рисунки чашек с пятнами плесени, закрыл и отодвинул.

Из спальни околоточный вынес мой браунинг. Держал его за рукоять, дулом вниз, и молчал. Терехов взглянул.

– Ваш?

– Мой. С войны.

– Разрешение имеется?

Отвечать не следовало, Ольхин это внушил мне ясно. Я ответил вопросом.

– Это относится к похищению?

– Нет, – сказал Терехов и повернулся к писарю. – В протокол: при обыске обнаружен пистолет системы Браунинга, владельцем указан как принадлежащий ему, к предмету следствия не относящийся. Оставлен на месте.

Околоточный отнес браунинг обратно. Хороший следователь, подумал я. С плохим было бы легче.

Анину комнату он смотрел сам. Тетради, учебники, шкатулки. В шкатулке лежал черновик ее письма отцу и папка с харбинскими бумагами, собранными по списку Розенталя. Черновик он прочел. Аня стояла в дверях, скрестив руки, и смотрела, как чужой человек читает ее письмо. Ни слова не сказала.

– Не изымается, – сказал Терехов писарю. – Копию с письма снять, с согласия владелицы, при понятых.

– Снимайте, – сказала Аня. – Оно для того и написано.

В мастерскую спускались всей толпой, через черный ход и два двора. Понятой в чуйке шел позади всех и смотрел на чашки Петри с таким видом, словно его сейчас заставят их есть. Терехов обошел верстак, потрогал ящик со льдом, заглянул на полки. Спросил, что здесь делается.

– Опыты. Лечебное средство, которое я применял в Харбине. Все это есть в бумагах, которые вы читали.

– Читал. – Он посмотрел на чашки еще раз. – Не изымается.

Ольхин приехал, когда мы поднимались обратно. Я услышал его голос в передней раньше, чем увидел: он объяснял городовому, кто он такой, тем тоном, каким объясняют один раз. Пальто расстегнуто, шапка в руке.

– Сергей Федорович Ольхин, присяжный поверенный, – сказал он Терехову. – Поверенный господина Дмитриева. Позвольте присутствовать.

– Присутствуйте. Обыск заканчивается.

Ольхин взял у меня оба листа, постановление и повестку, и прочел их тут же, в передней. Лицо не изменилось.

– Вадим Александрович, две минуты.

Мы отошли к окну гостиной.

– Ваше дело – мое. Дело вашей жены другое. Мировой судья решает единолично и сегодня. Ей нужен свой защитник, и не всякий, а тот, кто мировые дела знает наизусть. Я послал за таким по дороге, с вашим Семёном. Шергин, Валериан Осипович. Живет на Кирочной, будет через четверть часа, если дома. Вы против?

– Нет.

– Тогда ждем.

Шергин приехал через двадцать минут. Маленький, круглый, лысый, с короткой седой бородой, в пенсне на шнурке, лет пятидесяти. Пальто нараспашку. Сразу спросил, где бумага.

– Тысяча пятьсот шестьдесят шестая. Двенадцать часов. Кто судья, знаете? – спросил он околоточного. Тот назвал участок. – Знаю. Сухой человек, но закон читает. Где Анна Николаевна?

Аня вышла из своей комнаты. Она успела переодеться: темно-синее платье из Харбина, глухое по горлу, коса уложена. Лицо бледное, глаза злые.

– Валериан Осипович Шергин, – сказал он и поклонился. – Сергей Федорович просил меня взять на себя вашу защиту. Если вы согласны, мы сейчас подпишем соглашение и поедем. Если нет, я откланяюсь и не обижусь.

– Согласна.

Он вынул из портфеля готовый лист, вписал имя, дату, статью. Аня прочла и подписала на обеденном столе, среди недопитого чая. Терехов не мешал. Писарь тем временем дописал протокол обыска, и я его подписал: осмотрено то-то и то-то, изъятого нет, копия с письма снята. Понятые расписались, чиновник в бархатном воротнике старательно, приказчик кое-как.

– Теперь так, – сказал Терехов, застегивая портфель. – Вы, господин Дмитриев, проследуете со мной в окружной суд для допроса. Госпожа Дмитриева отправится с околоточным надзирателем к мировому судье. Прошу.

– Мы поедем вместе? – спросила Аня.

– Нет.

Она посмотрела на меня. Я на нее. Сказать при восьми чужих людях нечего.

– Плакать я не буду, – сказала она тихо.

– Я знаю.

Внизу у ворот стояли двое казенных полицейских линеек, а рядом извозчик, которого взяли Ольхин с Шергиным. Аню посадили в первые, с околоточным. Меня во вторые, с Тереховым. Городовой сел на облучок рядом с кучером. Швейцар в новой ливрее держал дверь с таким лицом, будто ему платят за то, чтобы запоминать. К вечеру будет знать весь дом.

Семён еще не вернулся из лечебницы.

Тронулись. Линейки пошли по Шпалерной, Анины свернули на Кирочную, и я видел только черный воротник околоточного и ее шляпу рядом с ним. Потом и это исчезло.

В окружной суд меня ввели с парадного, как посетителя. Сквозняк на лестнице стоял тот же, что и когда я поднимался к Лыкову. Его кабинет был в другом крыле, за поворотом, и по дороге я невольно посмотрел в ту сторону. Ольхин шел рядом и, не поворачивая головы, сказал вполголоса:

– Петр Андреевич здесь, в здании. К нам он не выйдет, и правильно сделает. Ему не нужно, чтобы про вас говорили, что у вас рука в суде. Я скажу ему после. Все, что нужно, он узнает сегодня.

Кабинет Терехова походил на лыковский, только шкафы доверху забиты бумагами. Стол, два стула, окно во двор. Писарь сел сбоку с чистыми листами.

– Присутствие поверенного при следственных действиях законом не предусмотрено, – сказал Терехов Ольхину. – Я вас не гоню, Сергей Федорович. Но вы не мешайте.

– Помолчу, пока будет о чем молчать.

Терехов записал день, час, мое имя, звание, возраст, вероисповедание, место службы. Потом отложил перо.

– Вадим Александрович, организовывали ли вы отъезд Анны Николаевны Батуриной от родителей с целью вступления с нею в брак?

– Нет.

– Переписывались ли вы с нею во время ее пребывания за границей?

– Получил одно письмо. Не ответил.

– Знали ли вы о ее намерении приехать на театр военных действий?

– Нет. Узнал, когда ее привезли в госпиталь без памяти.

Он записывал.

– Один свидетель показывает, что в октябре прошлого года вы передали ему пятьдесят рублей и поручили содействовать Анне Николаевне в случае ее отъезда от родителей.

В октябре прошлого года я был в Петербурге.

– Кто это?

– Вы утверждаете, что не делали этого?

– Именно.

Терехов сделал пометку.

– Другой свидетель показывает, что слышал ваш разговор с Анной Николаевной, в котором вы условились: если граф увезет ее, она должна попытаться вернуться к вам.

– Это ложь.

Вот это да, подумал я. Мельгунов нашел лжесвидетелей. Не зря его граф так ценит. И верно говорила Аня, что он страшный человек.

– Прошу занести, – сказал Ольхин. – И прошу предъявить обвиняемому протоколы допросов этих свидетелей. И допросить их в его присутствии, поскольку показания противоречат его показаниям прямо.