Текст книги "Петербургский врач 9 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

– Правильно. И я пока из дому не выйду. Это еще не финал.

– Одна не выйдешь точно.

– Я и говорю.

В передней позвонили. Семён открыл и вернулся с конвертом.

– Посыльный. Расписки не просил.

Конверт был казенный, с угловым штампом канцелярии Императорской Военно-медицинской академии. Внутри лист. Господин Дмитриев приглашается завтра, к десяти часам утра, в комнату номер восемнадцать главного здания на предварительную беседу с членами комиссии, назначенной Конференцией для рассмотрения возможности допущения его к испытанию на степень лекаря. Члены комиссии: профессор Яновский, профессор Турнер, профессор Кравков, профессор Федоров. Явиться с документами.

Я прочел и передал Ане.

– Ну хоть здесь быстро, – сказал я.

– Что это будет?

– Беседа. Посмотрят, соображаю ли я вообще в медицине. Не экзамен, разумеется. То есть завтра решат, стоит ли меня вообще экзаменовать.

В академию я пошел пешком, через Литейный мост, с запасом: опоздать к четырем профессорам значило закончить беседу до ее начала.

Кабинет номер восемнадцать пришлось поискать. Коридор во втором этаже был длинный, с высокими окнами, и по нему ходили студенты в мундирах, кучками и по одному. На меня не смотрели. Штатский в сюртуке в этом коридоре мог быть кем угодно: просителем, поставщиком, чьим-нибудь родственником. Дверь под номером восемнадцать была заперта. Я встал у окна напротив и стал ждать. Браунинг в правом кармане сюртука казался тяжелее обычного. Носить его к профессорам было глупо, но выходить сейчас на улицу безоружным было бы еще глупее.

Они появились через несколько минут, все четверо, со стороны лестницы, и шли не торопясь, разговаривая. Все в форменных сюртуках. Впереди высокий, лет пятидесяти, с седеющей бородой и бледным кабинетным лицом. Рядом другой, помоложе, с острой бородкой и жестким взглядом. Сзади двое: широкий, с окладистой бородой, и самый молодой, лет тридцати пяти, подтянутый, с усами, который на ходу вынул часы, посмотрел и убрал.

Я стоял у окна, меня они не знали, рядом находились студенты, и поэтому услышал, что они говорили.

– Сколько нам потребуется? – спросил тот, что с острой бородкой.

– Если господин действительно нигде не учился, полагаю, недолго, – ответил молодой с часами.

– Двадцать минут? – сказал широкий.

– Не будем говорить заранее, – сказал высокий и достал ключ.

Они вошли. Дверь закрылась. Я подошел к двери. Из-за нее слышно было, как двигают стулья. Потом она открылась, и высокий, стоя на пороге, посмотрел в коридор и нашел меня.

– Господин Дмитриев? Войдите.

Комната была небольшая, с окном во двор и длинным столом. За стол сели все четверо, лицом к двери. Для меня стул стоял по другую сторону. Папку с документами я положил на край стола.

Высокий заговорил первым. Это был Яновский. Терапевт, ученик Боткина, старший здесь по возрасту и, надо думать, по положению. Портреты профессоров я видел на стене в коридоре и как следует изучил.

– Господа, прошение вам известно. Проситель установленного медицинского курса не проходил, однако служил зауряд-врачом на театре военных действий и представляет необычные свидетельства о своей практической деятельности. Прошу определить, заслуживает ли его ходатайство дальнейшего движения.

Он повернулся ко мне.

– Господин Дмитриев. Это не испытание на звание лекаря. Никаких прав результат сегодняшней беседы вам не дает. Мы решим только, докладывать ли о вас Конференции в благоприятном смысле. Вопросы будут задавать все. Отвечайте коротко.

– Понял.

Молодой с усами вынул часы и положил на стол перед собой, циферблатом вверх. Федоров, хирург, самый молодой из четверых, уже два года как со своей клиникой. Широкий с окладистой бородой был, стало быть, Кравков, фармаколог. Значит, с острой бородкой – Турнер.

Начал Турнер. Он не смотрел ни в бумаги, ни на коллег.

– Назовите кости предплюсны.

– Таранная, пяточная, ладьевидная, кубовидная, три клиновидных. Семь.

– Ветви бедренной артерии.

Я перечислил. Поверхностные, потом глубокую артерию бедра с ее огибающими и прободающими, потом нисходящую коленную.

– Где проходит подколенная артерия?

– В подколенной ямке, продолжает бедренную по выходе из приводящего канала. Лежит глубже всего, на кости и на капсуле сустава, вена поверхностнее, нерв еще поверхностнее и снаружи. У нижнего края подколенной мышцы делится на переднюю и заднюю большеберцовые.

– Какие нервы могут быть повреждены при переломе шейки малоберцовой кости?

– Общий малоберцовый. Он огибает шейку снаружи, под кожей. Отломок, гематома, тугая повязка – и стопа повисает.

Турнер продолжал, не меняя голоса. Ранние признаки туберкулезного коксита у ребенка. На что смотреть при врожденном вывихе бедра, когда ребенок идет. Как вправить вывих плеча по Кохеру и в какой момент ждать щелчка. Я отвечал коротко, как просили. На вывихе плеча Турнер впервые посмотрел не на стену, а на меня, кивнул и откинулся на стуле. Больше он не спрашивал.

Федоров пошел по хирургии. Огнестрельное ранение живота, шесть часов, пульс сто двадцать, живот как доска. Я сказал: вскрывать. Не ждать. Каждый час ожидания – это то, что из дырявой кишки успевает вытечь в живот. Ревизия, ушивание, дренаж. Потом он сказал про мою мазь.

– Двадцать четыре тяжелых, семнадцать на поправку, – сказал он. – Это очень интересный результат.

Я скромно кивнул.

Яновский спрашивал терапию. Крупозная пневмония: что слышно в первые сутки, что на третьи, когда ждать кризиса и как отличить его от начала нагноения. Чем плеврит с выпотом отличается от пневмонии при выстукивании и как идет верхняя граница тупости. Я назвал линию Дамуазо, и он согласился. Потом спросил, что я услышу при недостаточности аортального клапана и где буду слушать.

– Диастолический шум, дующий, во втором межреберье справа и по левому краю грудины. В точке Боткина слышно лучше всего. Пульс скорый и высокий. Давление на плечевой артерии большое, и на бедренной, если приложить трубку, можно услышать двойной тон.

– Что еще увидите, не прикладывая ничего?

– Как качается голова в такт пульсу. И как бледнеет и краснеет ноготь, если на него нажать.

– Брюшной тиф, вторая неделя. Что у него с пульсом?

– Медленный не по температуре. И двойной под пальцем, дикротический.

Потом он спросил, что я делаю с пневмонией, когда сердце начинает сдавать, и я ответил: наперстянка, камфора под кожу, вино, а если совсем плохо, то и это не помогает. Он кивнул опять, и я не понял, доволен он или просто отметил.

К этой минуте мне стало казаться, что дело идет хорошо. Час, наверное, прошел, никак не двадцать минут. Турнер молчал, Федоров не смотрел на часы. Я отвечал и чувствовал под собой твердую землю.

Заговорил Кравков. Голос у него был тихий, и за целый час он не сказал ни слова.

– Хлороформ и эфир. Что опаснее для сердца и почему?

– Хлороформ. Он останавливает сердце сразу, в первые минуты, еще до того, как больной уснул. Эфир дольше и грязнее, но убивает дыхание, а не сердце, и его можно успеть остановить.

– Наперстянка. Отчего ее нельзя давать долго?

– Накапливается. Действие не проходит с последней дозой, и на пятый или шестой день больного тошнит, пульс редеет, а потом путается.

– Хорошо. Возьмите перо.

Перо, чернильница и лист лежали на столе с самого начала, и я думал, что это для них.

– Выпишите рецепт. Больная, тридцать лет, бронхит, кашель без мокроты. Микстура с ипекакуаной на три дня.

Я написал. Настой корня ипекакуаны, нашатырно-анисовые капли, сироп, по столовой ложке через два часа. Он взял лист, прочел и вернул.

– Настой из какого количества корня и на сколько воды? У вас написано «настой ипекакуаны», и все. Аптекарь вернет вам это с вопросом. Дальше. Капли у вас в каких единицах? Аптекарь их не отмеряет, а взвешивает. Граммы. И сироп какой? Сироп бывает разный.

Я исправил. Полграмма на сто восемьдесят, капли в граммах, алтейный сироп.

– Дальше. Малокровие у девицы, восемнадцати лет. Железо. Пилюли.

Железо восстановленное я знал и написал, и дозу написал верную. А дальше застрял. Пилюли надо было выписать так, чтобы аптекарь их скатал: с чем скатать, из чего масса, сколько штук. Я написал «тридцать штук» и остановился.

– Массу для пилюль, – сказал Кравков. – Из чего. И слова «сколько потребуется» вы, я вижу, не знаете тоже. А пилюли Бло вам знакомы?

– Знакомы по названию. Состав наизусть не помню.

– Сернокислое железо и углекислый калий в равных частях, – сказал он без выражения. – Их выписывает каждый студент третьего курса. Дальше. Порошок Довера, на прием, десять порошков.

Этот я знал: опий, ипекакуана, сахар. Написал. Кравков прочел и кивнул. Легче не стало, потому что он уже задавал следующее.

– Сулема для промываний. Раствор один на тысячу. Как выписываете?

Я написал. Он посмотрел на лист, потом на меня.

– Ядовитое. Что полагается на рецепте с ядовитым?

Я не знал. То есть я знал, что полагается что-то: пометка, особая графа, что-то, что аптекарь смотрит раньше, чем название. Что именно и где, я не помнил и сказал, что не помню.

– Фаулеров раствор, – сказал Кравков. – Мышьяк. Внутрь, каплями. С чего начинаете и до скольких доходите?

– С трех капель три раза. Довожу до десяти.

– До восьми, – сказал он. – И число капель при мышьяке пишется словами, а не цифрой, потому что цифру подправить легче. Вы этого не знали.

– Не знал.

Он собрал листы, сложил один к другому и положил перед Яновским.

– Вы собирались получить звание лекаря, не умея правильно выписать рецепт?

– Собирался научиться до испытаний, – сказал я, мысленно выругавшись.

Кравков посмотрел на меня еще секунду и повернулся к Яновскому. Яновский посмотрел на Турнера, на Федорова. Турнер чуть повел плечом. Федоров взял часы со стола и убрал в карман.

– Благодарю вас, господин Дмитриев, – сказал Яновский. – Подождите в коридоре. Вас позовут.

Я встал, взял папку, до которой никто не притронулся, и вышел. Дверь за мной закрылась плотно.

Коридор был тот же. Студенты, окна, свет. Я вернулся к окну напротив, где стоял утром, и посмотрел на часы. Без четверти двенадцать. Мы просидели там час с лишним, а не двадцать минут. Все было хорошо, пока не начались рецепты. Насколько это повлияет, не знаю. Неужели из-за этого могут не пропустить? Обругал себя – надо было готовиться, а то стал слишком самоуверен. Но теперь только ждать.

* * *

Глава 15

Дверь открылась через несколько минут. Федоров стоял на пороге и в коридор не вышел, только повернул голову в мою сторону.

– Господин Дмитриев. Прошу.

Я вошел и сел на прежнее место.

– Комиссия совещание закончила, – сказал Яновский. – Мы находим ваши познания достаточными для того, чтобы ходатайствовать о допущении вас к установленному испытанию на звание лекаря.

Я мысленно прокричал «ура», но ждал, что за этим последует «однако». Предчувствия меня не обманули. Оно последовало.

– Прошу понять правильно. Звания у вас нет, и к испытанию вы пока не допущены. Постановляет Конференция академии. Мы только представим ей заключение, и заключение будет благоприятным.

– Благодарю.

Кравков поднял голову от листов.

– Мы единогласны в том, что вас следует экзаменовать. В том, что вы экзамен выдержите, единогласия нет.

– Понял.

– Сомневаюсь. – Он положил на листы ладонь, широкую, с короткими пальцами. – Больного лечить вы умеете. Сообщить аптекарю, чем именно, не умеете. Для врача это не мелочь. Это половина ремесла. Студенты учатся этому несколько лет.

– А если лекарства уже знать?

Он посмотрел на меня с усмешкой.

– Тогда быстрее. Много быстрее. Но спрашивать с вас я буду так же, как с остальных, и вы, надеюсь, поняли это еще до совещания.

Яновский тронул папку пальцами.

– Конференция собирается на днях. Если она примет наше заключение, вы будете сдавать.

– Позвольте спросить, когда?

– Расписание составит секретарь. – Он подождал, не спрошу ли я еще, и добавил сам: – Программа полная. Изъятий ввиду вашей службы на театре военных действий сделано не будет.

– Я об изъятиях ни в коем случае не просил.

– Тем лучше, – сказал Турнер, не поворачивая головы. – Потому что их бы и не предложили.

– Когда я узнаю решение Конференции?

– Из канцелярии доставят уведомление, – сказал Яновский. – До того считайте, что сегодня не решено ничего.

– Благодарю вас, господа.

– Благодарить будете после испытаний, – буркнул Кравков. – Если найдется за что.

В коридоре я остановился у своего окна и решил постоять. Конференция препятствовать не будет, в этом можно быть уверенным. Не пойдет она наперекор этим четверым, если не случится что-то совсем необычное. Так что все-таки победа. Промежуточная, но сверхважная.

Но мне надо готовиться. Рецептура, пилюльные массы, «сколько потребуется», как ставить пометки на ядовитом, число капель словами, и прочее. Все, что студент проходит на третьем (или на каком?) курсе, мне предстояло вбить в голову за столько недель. Будем учить латынь с Аней вдвоем. Студентов в доме прибыло.

Я пошел обратно пешком, тем же путем, и на мосту перестал думать о комиссии, потому что было о чем думать помимо нее.

Граф с Мельгуновым никуда не исчезли, разве что разозлились из-за неудачи. Они могут продолжить свои атаки, и они продолжат. Закон во многом на их стороне. Врач без диплома лечил дочь и даже руководил отделением в больнице, а перед этим непонятно как стал заурядом. Если покопаться, можно много чего найти. А адвокаты умеют это делать. Им за такое платят деньги.

Надо не ждать. Действовать после того, как что-то случится, оказалось плохой тактикой. Еле отбились. Вполне могло сложиться так, что я сейчас бы находился в тюрьме, а Аня в монастыре.

Нам нужен Ракитин. Бумагу об увольнении из Красного Креста мне выдали за десять минут и не задали ни одного вопроса, и вышло это не само собой. У этого человека (точнее, у его службы) в Петербурге были руки. Просить его о помощи не хочется. Но не просить было бы глупо. Я для него сделал очень много. Хотя и он для меня. Не факт, что без его участия Аня была бы сейчас вообще жива, не говоря уже о том, что роль его телеграммы в вытаскивании ее из монастыря трудно переоценить.

Почтово-телеграфная контора находилась на Литейном. У окошек стояли трое. Я взял бланк, сел к столу под лампой и написал текст три раза, потому что первые два никуда не годились. В первом было слишком много ненужных слов. Во втором слишком много того, что телеграфисту знать не полагалось. Третий я перечитал дважды и понес в окошко.

«Харбин, управление дороги, подполковнику Ракитину. Дело выиграно, Ваша телеграмма решила все. Благодарю. Противная сторона не отступит, средства и связи ее велики. Один не справлюсь. Прошу совета и помощи. Подробности письмом. Дмитриев».

Телеграфист посчитал слова, назвал сумму, я заплатил и ушел.

Аня открыла дверь сама, не дожидаясь Семёна. Она стояла в передней в домашнем платье, с закатанными рукавами.

– Ну что?

– Комиссия постановила ходатайствовать о допуске к испытаниям. Теперь конференция, потом уведомление. Если оно придет, начну сдавать. Всю программу, без изъятий, как взаправдашний студент.

Она ничего не сказала. Просто взяла меня за отвороты сюртука мокрыми руками, притянула к себе и постояла так, уткнувшись лбом мне в грудь.

– У тебя все получилось. Даже не верится. Пойдем обедать.

За обедом я рассказал про Кравкова и рецепты.

Аня засмеялась.

– Будем учиться вдвоем. Я буду спрашивать тебя и сверять ответы по учебникам. И попробуй не ответь!

Я только развел руками. Потом сказал ей, что попросил помощи у Ракитина, потому что иначе никак. Аня подумала и согласилась.

– Но эти люди от тебя снова чего-то попросят, – сказала она.

Мне пришлось снова развести руками.

К Корнееву я пошел пешком, и по дороге встретил толпу.

Люди пели. Много голосов. По площади со стороны Лиговки шла толпа, человек триста или четыреста, рабочие, в пальто, в полушубках, в картузах, шли плотно, посередине мостовой, и над передними рядами качался на палке красный лоскут. Не флаг, а кусок материи, привязанный к палке. Из толпы кто-то швырял вверх пачки листков, они разлетались и ложились на снег. Прохожие жались к стенам. Извозчик у гостиницы стегнул лошадь и уехал подальше.

С другой стороны площади стояла полиция. Цепь городовых от угла до угла, черные шинели, за ними два десятка конных, и в стороне, отдельно, несколько казаков на лошадях. Впереди цепи пристав, в шинели, при шашке.

Я встал у стены, под вывеской. Хорошо бы конечно уйти, но я решил увидеть, что будет дальше.

Пристав что-то кричал. Слова были известные: разойтись, немедленно, именем закона. Ему свистели. Толпа не остановилась и не побежала, а шла как шла, только медленнее, и передние ряды остановились от цепи шагах в двадцати от нее. Потом полетел камень, еще один, потом что-то, что звякнуло.

Городовые пошли вперед. Двое из цепи бросились к палке, один схватил ее, толпа сомкнулась, и на месте, где только что был красный лоскут, стало не видно ничего, кроме спин. Кричали. Кого-то тащили за шиворот, кого-то отбивали.

Выстрел ударил из середины толпы, сухо, как ломают доску. Потом второй, откуда не понять. Я увидел, как городовой вытащил револьвер и выстрелил в воздух. Еще два выстрела, вразнобой. Затем пошли конные.

Они врезались в толпу с фланга, и толпа рассыпалась. Только что было четыреста человек, и вот их нет: бегут врассыпную, в подворотни, во дворы, на Лиговку, лошади идут через ряды тех, кто еще остался, и шашки у конных наголо. Как я понял, не для того, чтобы рубить, а чтобы видели.

Впрочем, один ударил. Я видел, как он замахнулся с седла на парня, который бросился к нему, и как парень схватился за руку и сел на снег.

Все заняло, может быть, минуту. На площади остались шапки, листки, палка без лоскута, кто-то лежал у тумбы, и вокруг него уже стояли двое городовых. И парень у края мостовой сидел, зажав руку ладонью, и смотрел, как течет сквозь пальцы.

Я пошел к нему. Не побежал. Бежать в такие минуты опасно, могут принять за одного из манифестантов.

– Вставай. Идем.

Он посмотрел на меня снизу, не понимая. Лет двадцать, лицо круглое, пальто тонкое, не по погоде. Рукав на плече разваливался, из-под пальцев текло.

– Я врач. Вставай, кому говорю.

Он встал. Я взял его за здоровую руку, повел к ближайшей подворотне. Конный посмотрел на нас сверху и отвернулся – его это больше не касается. В подворотне было темно, но не слишком. В глубине ворота во двор стояли приоткрытыми. Дальше я его не повел.

– Садись. Сюда, к стене. Руку дай.

Я не стал резать рукав: он и так был разрублен. Рванул по разрубу вверх и в сторону. Рубаха под ним была уже красная, и ее я порвал тоже.

Рана шла по наружной стороне плеча, сверху вниз, чуть наискось, длиной в ладонь. Мышцы не рассечены насквозь, до кости не дошло. Кровь шла густо, но текла, а не била. Значит, артерия цела. Я приложил к ране сложенный вчетверо платок и прижал ладонью.

– Держи вот так. Сам. Сильно, не бойся.

Он прижал. Пальцы у него подергивались.

Индивидуальный пакет лежал у меня во внутреннем кармане с самого Харбина. Мало ли что может случиться, и вот, случилось. Я разорвал оболочку и вытащил бинт.

– Пальцами пошевели. Всеми.

Он пошевелил. Все пять слушались.

– Кисть подними. Вверх, ко мне. Так. Пальцы растопырь.

Поднял. Растопырил. Значит, нерв цел, а он проходит как раз там, где рубили, и мог быть перебит. Я тронул запястье: пульс бился, кисть теплая. Все, что могло быть плохо, было хорошо. Оставалась рана, но ее зашьют.

Я убрал платок и забинтовал. Пятно проступило сквозь марлю, но не поползло дальше. Хорошо.

– Как тебя зовут?

– Кузьма.

– Кузьма, слушай меня. Повязку не трогать, руку держать согнутой, вот так, к груди. Теперь ты сядешь на извозчика и поедешь в Мариинскую, на Литейный, в приемный покой. Скажешь: порезался. Обо что, не помнишь. Там зашьют.

– Заберут.

– Если и заберут, то только потом, а сначала зашьют руку. Если не зашить – смерть. Был бы ты им нужен, уже б забрали.

Он согласно кивнул. Я вывел его на улицу. Площадь опустела: цепь отошла к вокзалу, городовые у тумбы поднимали того, кто лежал, и он, слава богу, шевелился. Нескольких из толпы городовые отвели в сторону, должно быть, увезут для разбирательств. А вот и извозчик. Смотрит на все безо всякого выражения. Мое дело сторона, написано на лице крупными буквами.

– В Мариинскую больницу, в приемный покой. Быстро.

Он скептически посмотрел на парня, на повязку, на мои окровавленные руки. Я дал ему рубль, и на его лице появился энтузиазм.

Повозка тронулась. Я стоял на тротуаре и вытирал руки снегом. У моих ног лежала прокламация, серая бумага, мелкий шрифт, сверху крупно «Товарищи». Поднимать ее я не стал. Городовой на углу проводил меня глазами, ничего крамольного не заметил и потерял ко мне интерес.

…Корнеев поднялся мне навстречу и посмотрел на мои руки. Несколько пятен крови не оттерлись.

– Площадь. Только что. Толпа с Лиговки, полиция, выстрелы, конные. Одного рубанули по руке, я перевязал и отправил в Мариинскую.

– Садитесь.

Он сел сам.

– Убитые есть?

– Один лежал, но потом встал. Стреляли вроде в воздух.

Корнеев кивнул.

– Третья за неделю, – сказал он. – Я, доктор, много лет прослужил в сыскной, и я вам скажу, что думаю, если хотите.

– Хочу, конечно.

– Виноваты обе стороны. Какая больше, какая меньше – уже не так важно. Наверху сидят люди, которым до фабричного никогда не было дела. Сейчас они ждут, пока само пройдет. А само не проходит, и вместо решения на площадь выводят конных. Это одна половина истории. Вторая половина – тот, кто выводит на площадь четыреста человек с красной тряпкой, зная, что на площади их ждут казаки. Он понимает, чем все кончится. Ему и нужно, чтобы кончилось именно так. А страдает в итоге ваш парень с разрубленным плечом, который пришел, потому что все пошли.

– Вы совершенно правы.

– Дальше будет хуже. К осени, я думаю, много хуже.

Он снял с бювара лист.

– Но это не мое дело и не ваше. Сперва коротко об остальном. Граф по прежнему не в Петербурге. Стахеев в своей конторе, Мельгунов ездит на почтамт. Кому он пишет, я не знаю и узнать не могу.

– Графу.

– Вероятно. Теперь о главном.

Я сел прямее.

– Мои люди ходят за Сысоевым и Тюриным который день, – сказал Корнеев. – От лечебницы они сняты, это вы знаете. Мельгунов с ними после съезда не встречался, во всяком случае, мои этого не видели. Лукьян тоже. Что им велено теперь, неизвестно. А вот что они делают, известно.

– Что?

– Работают. По своему ремеслу. Выходят днем, идут куда-нибудь: Сенная, Апраксин, Николаевский вокзал. Стоят. Смотрят. Не на витрины, не на баб. На прохожих. Кто как одет, у кого часы, кто один и кто выпил. Мой человек знает, как это выглядит, он на этом десять лет людей брал. Так смотрит тот, кто выбирает. Позавчера они провожали одного купчика от вокзала до Гончарной, и мой их видел, и купчику повезло, что на Гончарной он вошел в дом.

– Мельгунов им мало платит?

– Или мало, или они такие, что мало будет всегда. Сысоев два раза сидел за разбой, и это только то, что доказано. Человек, который двадцать лет живет разбоем, от этого уже не откажется.

Я подумал.

– Алексей Петрович. А если это использовать?

– Как?

– Подставить им человека. Пусть выберут, пусть пойдут за ним, пусть попробуют. И на этом взять. Не для полиции, для себя. Скрутить, отвести куда-нибудь, где никто не мешает, и поговорить. О Мельгунове, о том, что им велено и кем. Человеку, который только что пытался ограбить и получил по голове, есть о чем поговорить, и есть чего бояться.

Корнеев смотрел на меня и молчал.

– Вы знаете, доктор, что вы мне сейчас предложили?

– Знаю.

– Полиция этим заниматься не станет. Им не до подстав под возможных грабителей. Не до того совсем. Вы сами видели, чем она занята. Кого вы подставите?

– Себя, например, – я засмеялся.

– Хорошая шутка, но нет по многим причинам. В частности, посмотрите в зеркало. На крепкого мужчину такие не нападают. Никогда. Сысоев не дурак, он двадцать лет жив и на свободе именно потому, что выбирает. Пьяного, старого, слабого, купчика с брюхом, барыньку с ридикюлем. Для вашей затеи нужен человек, на которого они пойдут. И одновременно человек, который не испугается и не даст себя покалечить, а то и убить. Таких я не знаю. Я знаю тех, кто не испугается, и знаю тех, на кого нападут, и это очень разные люди.

– Есть у меня одна мысль, – сказал я. – Объясню, когда сам пойму, годится ли.

– Хорошо, объясните, когда посчитаете нужным.

Я заплатил ему, он записал в книгу, вымыл у него в квартире руки (а то нехорошо ходить, как маньяк), и женщина в переднике заперла за мной дверь на два оборота.

Стремянная начиналась через квартал. Я не был здесь давно, но вывеска висела на прежнем месте: усатый атлет с гирей, с которым снег и дождь за это время ничего не сделали. Швейцар другой, молодой. Он посмотрел на меня и спросил, к кому.

– К Жаку. Или к господину Лустало.

– Вы с ними знакомы?

– Да.

Зал был тот же. Гул, пыль в свете ламп, мясистый звук бросков с борцовского ковра, мешки, гири, кто-то считал вслух по-немецки. Я остановился у входа и стал смотреть.

Я нашел его сразу, потому что не найти его было нельзя. Он стоял у канатов, в трико, спиной ко мне, на голову выше всех, кто его окружал, возвышался, как гора, и показывал молодым удар: медленно, с остановкой в верхней точке, так, чтобы видели, где нога. Ноги у него были как у ломовой лошади. Когда-то правая отшибла мне плечо.

– Жак.

Он не услышал. Сказал что-то по-французски, засмеялся, повторил удар.

– Жак!

Тут он обернулся. Секунду смотрел, наморщив перебитый нос. Потом на лице появился восторг, и он пошел через зал, расталкивая учеников, как ледокол.

– Докто-ор!

Он сгреб меня, как мешок, и я напряг мышцы, чтоб ничего не сломалось. Отпустил. Взял за плечи, отодвинул, посмотрел. Потом заговорил по-французски, быстро. Письмо он получил, сохранил, ждал, когда я вернусь с войны.

– Вы живой, – сказал он по-русски, старательно, отделяя слова. – Я боялся, нет. Война.

– Живой. Ты уже лучше говоришь по-русски.

– Нет, пока плохо. – Он развел руками. – Сложные слова.

Про войну он не спросил ничего. Спросил другое, по-французски: научился ли я бить ногой с разворота, как он показывал. Я ответил, что было не до того. Жак понимающе кивнул.

Из глубины зала шел Лустало. Он шел не торопясь, как ходят хозяева. Невысокий, сухой, в жилете поверх белой рубахи, усы щегольские, мягкий кошачий шаг. Тоже узнал. Остановился в двух шагах и протянул руку.

– Вы ртуть, – улыбнувшись, сказал он по-французски. – Которая уходит от ударов. Так вас назвал Жак. Вы были на войне?

– Был.

– Вернулись целым?

– Целым.

– Хорошо. Целые люди тут нужны. – Он оглядел меня с головы до ног. – Похудели. Плечи те же, живота нет, а лицо стало старше. Так бывает. Вы пришли заниматься или по делу?

– По делу. Если у вас найдется четверть часа.

– Найдется, – сказал Лустало. – Идемте.

За раздевалкой у него была комната, маленькая, со столом, двумя стульями и с покосившимся шкафом. Мы сели, Жак прислонился к шкафу, потому что третьего стула не было, и шкаф начал стоять ровно.

Я рассказал. Не все, но довольно много. Про войну коротко, про жену подробнее: кто ее отец, что он сделал, что она сидела в монастыре и что съезд ее оправдал. Про двоих на Разъезжей. Про то, что они ходят за прохожими и что мне пришло в голову сегодня у Корнеева. Я говорил по-французски.

Лустало слушал, положив на стол руки. Жак после моих слов о том, что Аню помещали в монастырь, сжал кулак.

Когда я закончил, Лустало помолчал.

– Граф, – сказал он. – Нанятые люди. Полиция, которой не до вас. Я живу давно, доктор, и ничему из этого не удивляюсь.

Он посмотрел на Жака.

– Ты понял, зачем он пришел?

– Думаю, да, – широко улыбнувшись, сказал Жак.

– И я понял, – усмехнулся Лустало, – но пусть все-таки уважаемый доктор прямо скажет, чего он хочет.

* * *

Глава 16

– Мне нужен не боец, – сказал я. – Мне нужна приманка.

Лустало не переменился в лице. Жак у косяка поднял голову.

– Объясните.

Я объяснил. Двое с Разъезжей выбирают на улице тех, кого можно взять: слабых, пьяных, маленьких. На меня они не пойдут, а на какого-нибудь Жака тем более. Нужен кто-нибудь из зала, по кому с десяти шагов не видно, что он атлет. Из легких. Он идет по переулку один, они следуют за ним, и когда они на него нападают, подбегают остальные и скручивают грабителей. Дальше разговор. Не в участке, а на месте, потому что преступник, чтоб не попасть в участок много чего может рассказать. Будут вести себя правильно – отпустим.

– Я заплачу, – сказал я. – Хорошо заплачу. Такая рискованная работа стоит денег.

Лустало посмотрел на Жака. Жак что-то сказал по-французски, коротко. Назвал графа Батурина одним французским словом, синонимы которого имеются в русском языке, но я их приводить не буду.

– Такой человек у меня есть! – сказал Лустало, – но согласится ли!

Он вышел и вернулся через минуту. Следом вошел парень, на которого в зале я не обратил внимания. Ростом мне по плечо, худой, в трико и с полотенцем на шее. Лет восемнадцати, курносый, с вихром на макушке. Стоял, улыбался.

– Митя Щукин, – сказал Лустало по-русски, с акцентом, от которого фамилия вышла на французский лад. – Маленький. Но человека вдвое тяжелее он положит на ковер, и тот не поймет, как очутился внизу. Я это вижу каждый раз, когда он приходит в зал.

Митя засмеялся. На щеках от смеха появились ямки.

Я рассказал ему то же самое, что рассказал Лустало, только короче и без рассказа про графа. Двое, которые нападают на прохожих. Переулок. Он идет один, на него нападают, мы подбегаем. Я плачу.

– А зачем платить? – спросил Митя. – Это же весело.

– Заплачу, потому что это работа. И потому что рискованно. У кого-нибудь из них может быть нож.

– Нож, – повторил он и посмотрел на Жака так, будто нож был аргументом в пользу затеи, а не против.

– Только не ломай их, – старательно сказал Жак по-русски. – Они нужны… – Он поискал слово и не нашел. – Целые. Более-менее.

– Постараюсь.

Жак повернулся ко мне и заговорил по-французски, быстро, глядя при этом на Митю. Лустало слушал, потом хмыкнул.

– Он говорит, – перевел он, – что на парня они могут и не пойти. Парень бегает, кричит, дерется. Мало ли что! А на девушку пойдут наверняка. Он предлагает переодеть его в женское платье.

Митя захохотал. Он сел на край стола, потому что стула не было, и хохотал, вытирая глаза полотенцем.

– В платье! Меня! – Он отдышался. – А если меня кто из знакомых на улице встретит? В юбке? Что они скажут? Что подумают-то!

– Никто не встретит, – сказал я. – В тот переулок, куда ты пойдешь, наверняка твои знакомые не ходят. Туда вообще никто в трезвом уме не ходит по вечерам, поэтому они там и стоят.