Текст книги "Петербургский врач 9 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

– Я помню. Ты рассказывал.

Она вытерла глаза ладонью.

– Это она сказала. А он ее не слышит. Он никого не слышит.

Я держал ее, пока слезы не перестали идти. Потом она отодвинулась, посмотрела на бутылку и сказала уже почти нормальным голосом:

– Кахетинское. Красное. Мы его купили к новоселью и не открыли. Позови Семёна.

Семён поднялся через две минуты и остановился в дверях столовой.

– Вадим Александрович. Что-то случилось?

– Случилось. Кажется, хорошее. Снимай передник и садись.

Он снял, сложил вчетверо, положил на стул у двери и сел на самый край, будто на минуту. Я рассказал коротко: Синод, судя по всему, брак не тронет. Граф проиграл, хотя сам еще не знает. Семён слушал и кивал, и на слове «проиграл» выпрямился.

– Ну и слава Богу, – сказал он. – Анна Николаевна, я за вас очень рад.

– Я тоже, Семён. И это в том числе твоя заслуга.

– Да что вы. Я только ходил, где скажут.

Аня разлила вино, себе немного, мне полстакана. Перед Семёном она поставила третий стакан и посмотрела на него.

– Я же не пью, Анна Николаевна. Вы знаете.

– Знаю. Один глоток.

Кахетинское оказалось легким, кисловатым, с осадком, и пилось как вода. Выпили за победу, не называя ее вслух, чтобы не сглазить. Семён выпил едва-едва и поставил стакан. Потом Аня сказала «за Семёна», и он покраснел до ушей.

Полстакана вина после всех этих нервотрепок действуют, как несколько рюмок водки. Я откинулся на стуле и почувствовал, что впервые за неделю ни о чем не думаю.

– Одного мне жалко, – сказал я. – Что Мельгунов сегодня вечером будет ужинать у себя с целой челюстью. Я бы с большим удовольствием ее сломал. Вот так.

Не вставая, я показал в воздухе свой любимый левый крюк. Коротко, без замаха.

Аня засмеялась. Семён посмотрел на мою руку внимательно, и опустил глаза.

– Бить я так не умею, Вадим Александрович.

– И не надо.

– Не умею. – Он подвинул стакан. – А вот бороться меня учили. В Харбине, еще до войны. Рядом жил японец, прачечную держал. Тихий такой, маленький. Так он по вечерам во дворе показывал мне борьбу, ихнюю, японскую. Жиу-житсу называется. Хвалил меня. Говорил, что у меня понятливые руки.

Я смотрел на него. Аня тоже.

– Семён. А чего ты молчал?

– Так вы не спрашивали.

Я встал. Вино сыграло свою роль. Я обошел стол, взял Семёна за локоть и потянул со стула.

– Вставай. Пойдем.

– Куда?

– Сюда. – Я отвел его на середину комнаты, подальше от стола и стульев. – Покажи на мне. Что ты умеешь.

– Вадим Александрович, ну как же. На вас-то.

– На мне.

– Я вам чего-нибудь поврежу.

– Не повредишь. Аня в случае чего вправит, она уже все кости знает. Ну, почти все. Смелее.

Семён вздохнул, посмотрел на Аню, будто спрашивал разрешения, и сказал «ну хорошо». Потом шагнул ко мне. Он взял меня за отворот сюртука и за рукав, быстро повернулся. Дальше пол ушел из-под ног. Я просто оказался в воздухе, поперек его спины, головой вниз, и увидел под собой ковер и ножку стола.

Аня вскрикнула.

Но он меня не бросил. Подержал секунду, будто взвешивал, и поставил обратно на ноги, аккуратно, как ставят хрустальную вазу. Сам отступил на шаг и стоял, опустив руки, смущенный так, что смотреть было неловко.

– Это самое простое.

Я поправил сюртук и покрутил головой от удивления. Семен поднял меня в воздух так, будто я весил, как Аня.

– Еще, – сказал я.

– Вадим Александрович…

– Еще. Я не сопротивляюсь.

Он показал еще. Бросок через бедро, в конце которого он опять меня поставил на пол, а не бросил. Подножку, когда нога подбивает ногу. Один раз он взял меня за кисть, повернул ее так, что я согнулся и сел на корточки сам, без всякого желания, и тут же отпустил.

– Это на руку, – сказал он. – Дальше делать не надо.

– Верю.

Аня стояла у стола, прижав ладони ко рту, и переводила взгляд с него на меня.

– Семён, – сказала она. – Где ты был раньше?

– Внизу, Анна Николаевна.

Я сел на стул.

– Семён. У тебя страшный недостаток.

Он посмотрел испуганно.

– Какой?

– Ты слишком тихий и скромный. Это надо менять. Немедленно. Значит, так. Сейчас мы едем в магазин и покупаем тебе одежду для зала. Потом едем на Стремянную, к Лустало. Ты хочешь потренироваться сегодня?

– Хочу. Очень.

– Выпили мы немного, до Невского из головы выйдет. Одевайся.

– И я поеду, – сказала Аня. – Дома сидеть не буду!

– Думаю, женщины в зале Лустало не совсем обычны, но для тебя наверняка сделают исключение.

Магазин нашелся на Невском (а разве на Невском может что-то не найтись?). Здесь торговали всем, что нужно велосипедистам, гимнастам и охотникам, и приказчик, молодой, с усиками, обрадовался нам. Я объяснил, что нужно. Он посмотрел на Семёна и вопросов задавать не стал.

Шерстяное трико, черное, до колен. Майка без рукавов. Мягкие туфли на тонкой кожаной подошве, без каблука, какие носят борцы. Пояс. Семён примерял все это за занавеской и выходил показаться с таким лицом, будто его наряжали на смотр. Трико сидело. Туфли жали, взяли на номер больше. Аня велела добавить второе трико, для смены, и приказчик посмотрел на нее с уважением.

Я заплатил. Семён нес сверток под мышкой, прижимая локтем, как будто его могли отнять.

На Стремянной швейцар посмотрел на нас троих, задержался взглядом на Ане и спросил, к кому.

– К господину Лустало.

Зал гудел так же, как в прошлый раз. Лампы, пыль, мешки, глухие удары о ковер. Народу не очень много. У канатов человек десять, на ковре две пары. У стены кто-то выжимал гирю и считал вслух по-немецки. Немецкий язык вообще очень походит для счета.

Жак увидел нас первым. Он стоял у канатов, обернулся и разглядел нас.

– Докто-ор. Мадам.

Он поклонился Ане так, как кланяются в деревне, всем корпусом, и сказал по-французски, быстро и виновато. Что зал – не лучшее место для дамы. Здесь грязно, не прибрано, и одни мужские грубости.

– Не надо прибирать, – сказала Аня по-французски. – Я сяду в углу и не буду мешать.

Лустало шел из своего закутка не спеша, как всегда, в жилете и белой рубахе. Увидел Аню и не удивился, или сделал вид. Подошел, поцеловал руку.

– Мадам. Я не могу вам предложить кресло, у меня их нет. Могу предложить скамью. Вон ту, у стены, она чистая, на ней сидят родители, которые приводят сыновей. Вы, я полагаю, привели мужа?

– Мужа и еще одного человека, – сказал я. – Господин Лустало, это Семён Лутков. Он служит у меня. Я хотел бы, чтобы он позанимался в вашем зале.

Лустало оглядел Семёна с головы до ног так же, как в прошлый раз оглядел меня. Плечи, руки, как стоит. Семён под этим взглядом вытянулся, как перед офицером.

– А он умеет что-то?

– Бороться.

– Вот как. – Лустало не переменился в лице. – Пусть переоденется. Посмотрим.

Аня села на скамью у стены и положила руки на колени. Через минуту про нее забыли все, кроме Жака. Он поглядывал в ее сторону с беспокойством, как на вазу, поставленную на край стола.

Семён вышел из раздевалки в новом трико и в туфлях. Худой, жилистый, с белым рубцом на плече, где его ранили. Рядом с борцами на ковре он выглядел, как сельский учитель среди грузчиков. На него посмотрели без интереса. Лустало сказал что-то по-французски человеку у ковра, коренастому, с бычьей шеей, и тот кивнул.

Сначала Семёна просто взяли в работу. Показали стойку, захват, как здесь принято, попробовали его на ковре в полсилы. Коренастый водил его, как учитель, и Семён слушался, повторял, и было видно, что все это ему не нужно и он это делает из вежливости. Потом они начали потихоньку бороться. Коренастый попробовал его бросить. По-настоящему, не в полсилы. И не бросил, потому что Семён перенес вес тела и бросок не получился.

Вокруг ковра начал собираться народ.

– Еще, – сказал Лустало по-русски.

Коренастый попробовал еще, с другой стороны, и опять ничего. На третий раз он разозлился, полез в захват грудью, но только получилось так, что он шмякнулся на ковер всем весом, и звук был такой, что у стены перестали считать по-немецки.

Стало тихо. Потом кто-то засмеялся, и коренастый, поднимаясь, засмеялся тоже.

– Черт, – сказал он. – Как это ты?

Семён смутился так, что чуть не полез извиняться.

Лустало подошел к ковру. Он не улыбался. Лицо – суровое, и очень.

– Схватку, – сказал он. – Настоящую. Кто хочет?

Захотел рыжий парень, выше Семёна на голову и тяжелее на пуд. Похоже, из приказчиков. Судя по мощным рукам, ходил сюда давно. На ковре стоял уверенно. Они сошлись. Рыжий давил, шел вперед, ловил за руки, и первую минуту Семён только уходил. Потом рыжий вроде поймал Семена, обрадовался, но точно рано, потому что тут же перелетел через него и упал на спину.

Зал загудел. Коренастый хлопал в ладоши, Жак что-то кричал по-французски, и я разобрал только «докто-ор» и «где вы его взяли». Аня на скамье тоже захлопала.

Лустало поднял руку, и стало тише.

– Жиу-житсу?

– Да, – скромно ответил Семен.

– Японец учил?

– Да.

Семен был по-прежнему скромен.

– Я слышал об этой борьбе, – сказал Лустало по-русски, медленно. – В Париже один показывал. Но хуже, чем вы. Приходите. Я буду рад, если вы будете приходить в мой зал. Вы будете учить моих, а мои будут учить вас. Это честный обмен.

– Спасибо, – сказал Семён. Голос у него сел.

Домой ехали втроем на одной пролетке. Семён сидел напротив, со свертком на коленях, и смотрел в темноту. На Невском горели фонари, и шел мокрый снег, который к утру растает.

– Ну что, – сказала Аня. – Теперь вы знаменитость.

– Скажете тоже, Анна Николаевна.

Мы проехали Литейный. Семён помолчал, потом кашлянул и сказал в сторону, в темноту.

– Так это они еще не все видели, что я умею. Там еще душить можно. Руки, ноги ломать. И все такое. Как вы думаете, им это будет интересно?

– Еще как, – помолчав, ответил я. – Как доктор говорю – переломы, это очень интересно.

* * *

Глава 21

В лечебницу я пришел к девяти, и, как всегда, первым меня встретил Рыжик. Он вышел из-за сарая, обнюхал полу пальто и деловито проводил до крыльца. Как будто я никуда не пропадал.

В ординаторской сидели Беликов и Кулагин. Лебедев с утра оперировал, Веденский ушел по делам. Я сказал, что главные мои неприятности разрешились, подробности рассказывать не буду, а работать могу. Хоть и с оглядкой.

– Что вы имеете в виду? – спросил Беликов.

– Обходы с кем-то из вас. Назначения предлагаю, а не делаю. Подписываете вы. У стола стою вторым.

– Разумно. – Беликов надел халат. – Петр Андреевич, возьмите Вадима Александровича с собой.

Кулагин покраснел.

На втором этаже лежало четырнадцать человек. Кулагин шел впереди с ведомостью, Дарья Егоровна сзади, а я посередине и молчал, пока меня не спрашивали. Получалось непривычно. Обычно я говорил первым.

У окна лежала швея с флегмоной ладони. Укололась иглой, ладонь раздуло, пальцы согнуты и не разгибаются, краснота уходит на предплечье.

– Я бы вскрыл, – сказал я. – Сегодня. Разрез по ладони вдоль, дренаж, а потом мазь. Как вы считаете, Петр Андреевич?

Он посмотрел на ладонь, на меня, опять на ладонь.

– Вскроем. После обхода.

Дальше старик с крупозной пневмонией на четвертые сутки. Хрипы с обеих сторон, губы синие, пульс частый, мягкий, на пределе. Сердце сдавало. Кулагин давал наперстянку.

– Я бы добавил камфору под кожу. И вина. Столовую ложку, каждые два часа.

– Вино у нас по особой записи, – сказала сзади Дарья Егоровна. – Николай Петрович спрашивает.

– Спросит, отвечу, – сказал Кулагин и записал.

Мальчишка с переломом голени в гипсовой повязке жаловался, что чешется. Пальцы на стопе были теплые и розовые, и я сказал, что пусть чешется, это признак жизни. Женщина после операции грыжи просилась домой. Рабочий с рожей на лице лежал с полотенцем на глазах и просил не трогать. Его и не трогали.

За час мы прошли все, и ни разу не понадобилось объяснять Кулагину, что делать. Только предлагал периодически. Мне это понравилось.

В одиннадцатом часу в палату заглянул Григорий Иванович.

– Вадим Александрович. Посыльный к вам.

Внизу у дверей канцелярии стоял парень в красной фуражке, из артели посыльных, что сидит на углу Тверской, и держал казенный конверт с угловым штампом академии. К конверту булавкой была приколота записка. «Принесли утром, с городской почтой, после твоего ухода. Аня». Посыльному она, судя по его лицу, заплатила и с избытком.

Я вскрыл конверт тут же, у окна.

Расписание испытаний на степень лекаря господина Дмитриева, назначенных Конференцией. Четырнадцать предметов, столбиком, с числами и часами. Первым стояла нормальная анатомия. Сегодня. В два часа пополудни, в анатомическом институте. Дальше физиология, послезавтра, в десять утра. Гистология через день после нее. Фармакология с рецептурой еще через два дня. И так до конца страницы, через день, через два, а кое-где и подряд, с утра один предмет и вечером другой.

Я посмотрел на часы. Без четверти одиннадцать.

– Это что такое? – сказал я вслух, ни к кому не обращаясь. – Три часа! За три часа присылать такое!

Николай Васильевич поднял голову от бумаг.

– Помечено каким числом?

– Вчерашним.

– Тогда все правильно. Вчера отправили с вечерней почтой, утром доставили. Почта в городе ходит исправно, дважды в день. А бывает, что и три. Просто в академии не подумали, что вы человек занятой.

– Они не подумали, а мне сдавать.

Кулагин, который спустился следом, сказал, что с управой у нас то же самое: требуют к утру то, что прислали накануне вечером. Это меня почему-то не утешило.

Беликов вышел из кабинета на голоса, прочел расписание и вернул мне.

– Идите.

– Александр Павлович, флегмона…

Я не сопротивлялся, просто сказал.

– Флегмону вскроет Петр Андреевич. Он и без вас умеет держать нож. Идите, Вадим Александрович. Анатомия за ночь не изменилась, повторять нечего, а опоздать можно.

Он был прав. Я снял халат, надел пальто и вышел.

На Литейном мосту извозчик поехал шагом, потому что перед нами тащились ломовые с бревнами.

Кувшинников сидел на своем месте, за своими бумагами.

– Явились, – сказал он. – Хорошо.

– Могли бы послать за два дня.

– Мог бы не я. Расписание составляет секретарь, отправляет канцелярия. Я делопроизводитель.

Он открыл книгу.

– Распишитесь в явке.

Я расписался. Он подал мне лист плотной бумаги с моей фамилией, названием предмета, сегодняшним числом и пустыми графами для отметки и подписей.

– Испытательный лист. Отдадите председателю. Книжки вам не будет, вы не студент. Отметку внесут в ведомость, комиссия подпишет протокол, и все это ляжет в ваше дело. Лист вернется ко мне.

– Понял.

– Служитель вас проводит. Анатомический институт во дворе, отдельное здание. Не опоздайте, там это очень не любят.

Служитель, старик в казенном сюртуке, повел меня двором, мимо длинных желтых корпусов, к зданию поменьше и даже постарше, с высокими окнами и мокрым весенним снегом на ступенях. Дверь открылась, и в лицо ударил запах: спирт, карболка и тот сладковатый, тяжелый, который ни с чем не спутаешь и который держится в анатомических зданиях десятилетиями. За этой дверью я мог бы найти дорогу с закрытыми глазами. Все здесь было старым. Полки, банки, желтые препараты в них, стеклянные крышки, залитые сургучом, и сами стены, выкрашенные когда-то в белый, а теперь в мрачный цвет старой кости.

Комната для испытаний находилась в конце коридора. Длинная, с двумя окнами во двор, со столом, за которым сидели четверо, и с отдельным столиком у окна, где скрипел пером писарь. У стены стояли шкафы с препаратами и скелет на железной подставке. Он смотрел на дверь, как швейцар.

Во главе стола профессор: старик лет шестидесяти с лишним, маленький, седой, с сухим лицом и очень внимательными глазами. Рядом с ним прозектор, лет сорока, в клеенчатом переднике поверх сюртука, с красными от спирта руками. Дальше третий член комиссии, помощник профессора, лет тридцати пяти, с бородкой, в пенсне. Он смотрел на меня суровей всех. И писарь, которому все было явно безразлично. Знать бы, кто профессор. Как его зовут! А то как-то совсем неудобно!

Я представился. Сказал что-то вроде «для сдачи экзамена прибыл».

Господа из комиссии себя не назвали.

Что ж, буду сдавать неизвестным лицам.

– Господин Дмитриев, – сказал профессор. – Лист.

Я подал испытательный лист. Он посмотрел, положил перед собой и придвинул на середину стола стопку сложенных карточек.

– Извольте взять вопросы.

Я вытянул одну. Развернул. Три темы. Строение сердца и ход венечного кровообращения. Черепные нервы, в особенности блуждающий с его ветвями. Топографические отношения гортани, щитовидной железы и трахеи.

– Отвечайте с первого, – сказал профессор. – Без подготовки, если можете.

Я мог. Начал с того, что сердцу самому нужна кровь. Получает оно ее только через две венечные артерии, от самого корня аорты, из-за клапанов, и главным образом в диастолу, когда клапаны открывают устья. Поэтому закупорка ветви оставляет участок мышцы без питания, и он омертвевает. Потом пошел по порядку. Правая венечная, левая, ее ветви, передняя межжелудочковая и огибающая. Вены и венечная пазуха, куда они собираются и открываются в правое предсердие. Мелкие вены, которые открываются в полости прямо, без пазухи. Дошел до клапанов и сказал «митральный». Спохватился, назвал двустворчатым и привел латинское название, какое принято здесь. Потом то же самое случилось с «коронарными». Венечные. Я это знал, просто язык шел впереди.

Профессор слушал, не перебивая. Когда я закончил, он сказал:

– Вы начинаете с конца, господин Дмитриев. С того, для чего орган и что с ним случается. Описательная анатомия излагается в ином порядке. Сначала где лежит, что рядом, откуда приходит и куда уходит. Потом все остальное, если оно вообще уместно.

– Понимаю.

– Впрочем, некоторые подробности вы знаете лучше, чем они изложены в руководстве. – Он сделал пометку. – Второй вопрос.

На блуждающем нерве я уже следил за собой и шел, как было надо. Ядра в продолговатом мозгу. Выход через яремное отверстие, два узла. Ветви: к твердой оболочке, к уху, к глотке, верхний гортанный с двумя ветвями, наружной и внутренней. Сердечные ветви. Возвратный нерв: справа огибает подключичную артерию, слева дугу аорты, и оба поднимаются к гортани в борозде между трахеей и пищеводом. Легочные ветви и сплетения. Пищеводное сплетение, где правый и левый нервы перепутываются так, что на желудок приходят уже не правый и левый, а передний и задний. Желудочные ветви, печеночные, чревные. Помощник в пенсне спросил про остальные черепные нервы, и я перечислил все двенадцать с их отверстиями. Он кивнул так, будто ожидал, что я собьюсь на седьмом, и был разочарован.

Третий вопрос я излагал медленно и осторожно. Подъязычная кость. Щитовидный хрящ. Перстневидный, единственное полное кольцо. Между ними связка. Ниже кольца трахея, и ее верхние кольца закрыты спереди перешейком щитовидной железы, обычно второе, третье и четвертое. Доли железы по бокам, они заходят на гортань. Сосуды: верхние щитовидные артерии от наружной сонной, нижние от щитошейного ствола. Вены. Возвратные нервы позади долей, в той самой борозде. Общие сонные артерии снаружи от всего этого, под мышцами, и туда лучше не заходить.

Помощник в пенсне снял пенсне.

– Допустим, инородное тело совершенно закрыло вход в гортань. Где вы произведете разрез?

Ага. Вот это уже совсем моя тема.

– Если есть время, трахеотомия. Верхняя или нижняя, смотря по перешейку. Если времени нет и человек уже синеет, через промежуток между щитовидным и перстневидным хрящами. Через связку.

– Это не операция, – сказал он. – Это вскрытие гортани ножом посреди улицы. Академия учит трахеотомии. То, что вы предлагаете, калечит гортань, дает перихондрит, стеноз…

Я подумал, что покойнику перихондрит не грозит. Вслух, правда, это не сказал.

– Согласен. Поэтому это доступ временный. Дышать дали, а трахеотомию сделали потом, спокойно, и первый разрез закрыли.

– Временный! А кто вам сказал, что вы будете иметь право…

– Николай Николаевич, – сказал профессор.

Помощник замолчал.

– Нас сейчас интересует не то, имеет ли испытуемый право резать. Нас интересует, понимает ли он, что именно он рассекает.

Я стал объяснять. Кожа. Фасция. Иногда передние яремные вены, их надо отвести. Мышцы, которые по средней линии расходятся сами, если идти по белой линии шеи. Связка, между хрящами, шириной в палец. По ее верхнему краю идут перстнещитовидные ветви от верхних щитовидных артерий, они сходятся к середине, и поэтому резать нужно ближе к перстневидному хрящу, а не к щитовидному. Сразу за связкой полость гортани, ниже голосовых связок. Вниз уходить нельзя: там перстневидный хрящ, а за ним перешеек железы, и он кровит. Возвратные нервы в этом месте позади, снаружи, и в разрез не попадают, если не уходить с середины.

– Достаточно, – сказал профессор. – Теперь покажите.

Прозектор встал и открыл дверь в соседнюю комнату. Там на цинковом столе лежал препарат шеи, отделенный, с откинутой кожей и отпрепарированными сосудами, желтый от спирта. Мне дали указку, пинцет и зонд.

Я показывал. Хрящи, один за другим, указкой. Связку зондом, чтобы видно было, где она кончается. Перешеек железы, который здесь лежал на третьем кольце. Возвратный нерв слева, в борозде, тонкий, как нитка, и я провел вдоль него зондом снизу вверх, до места, где он уходит под нижний рог щитовидного хряща.

– Отчего повреждение этого нерва дает нарушение голоса? – спросил прозектор.

– Он двигает все мышцы гортани, кроме одной. Перережьте его, и связка на этой стороне встанет посередине и не будет ни размыкаться, ни смыкаться. Голос сядет. Если перерезать оба, обе связки встанут посередине, и человек будет задыхаться. Тогда трахеотомия, и уже не временная.

Потом я перевел указку вниз, ниже перешейка, на переднюю стенку трахеи, и остановился. По ней снизу, из-за грудины, поднимался сосуд. Не крупный, с гусиное перо, но артерия, и шла она вверх, к перешейку, там, где по рисункам в руководствах ничего не идет.

– Здесь, – сказал я, – если искать то, что нарисовано в руководстве, сосуд можно перерезать. У покойного вариант. Непарная щитовидная артерия. Идет по трахее снизу, к перешейку. Судя по направлению, от плечеголовного ствола.

Прозектор подошел ближе. Взял у меня пинцет, приподнял сосуд, повел по нему вниз, разгребая клетчатку, до самой грудины, и постоял так.

– От плечеголовного, – сказал он. – Верно.

Он положил пинцет. Помощник в пенсне не сказал ничего. Профессор смотрел не на препарат, а на меня.

– Вы видели ее раньше? На живых?

– Один раз. При нижней трахеотомии. Тогда я ее увидел вовремя.

Мы вернулись в комнату. Профессор сел и отложил карточку в сторону.

– Последний вопрос. Не по вопросам. Перед вами человек с глубокой раной шеи. Кровотечение прекратилось. Можно ли считать, что крупный сосуд не поврежден?

– Нельзя.

– Отчего?

– Сосуд мог закрыться сгустком. Или сократиться и уйти в ткани, особенно если перерезан поперек. Или давление упало настолько, что течь нечему. Все это до поры. Сгусток отойдет, давление поднимется, и будет вторичное кровотечение, а оно хуже первого. Проверить надо пульс на височной артерии с этой стороны и с другой, сравнить. Смотреть, не растет ли под кожей припухлость. Приложить ухо: если сосуд поврежден, а кровь идет в ткани, там будет шум. Смотреть, не появились ли параличи и не села ли рука. И если это лечебница, а не улица, расширить рану, найти сосуд и перевязать.

– Это уже хирургия, – сказал помощник.

– Да, – сказал профессор. – Мы зашли слишком далеко. Господин Дмитриев, подождите в коридоре.

Я встал у окна и стал смотреть во двор, где служитель сгребал снег. Совещались они минуту. Слышно было, как говорит помощник, потом профессор, коротко, и опять помощник. Потом дверь открылась.

– Войдите.

Я вошел. Писарь дописывал что-то в протоколе.

– Испытание по нормальной анатомии вами выдержано, – сказал профессор. – Отметка комиссии: весьма удовлетворительно. Однако советую перед следующими предметами обратить внимание не только на практику, но и на принятую терминологию. Академия испытывает вас по своей программе, а не по вашей.

– Благодарю.

– Лист верните в канцелярию.

Он подписал лист, за ним прозектор, потом помощник, не глядя. Профессор подал лист мне.

– Послезавтра у вас физиология. Профессор Павлов не любит, когда опаздывают.

Ишь ты, Павлов! А кто принимал сейчас, я так и не понял. Ладно, потом узнаю.

А у Павлова, говорят, характер очень «так себе». Он гений, а остальные… Скажем так, «не гении», и должны знать свое место. Ну, посмотрим.

Я вышел. Половина четвертого. Все вместе заняло час с небольшим.

Кувшинников принял лист, посмотрел на отметку, ничего не сказал и убрал под пресс-папье. Только уже в дверях, когда я надевал пальто, произнес, не поднимая головы:

– Поздравляю.

В лечебницу я вернулся в пятом часу. Флегмону Кулагин вскрыл, гной пошел, швея спала. Беликов выслушал, кивнул и поздравил. Лебедев сказал, что такую отметку у них в академии ставили не каждому. Я ответил, что мне пока рано радоваться, впереди еще тринадцать предметов, и с фармакологией у меня, как известно, отношения особые.

Дверь открыла Аня.

– Ну?

– Сдал.

Она взяла меня за отвороты пальто и насмешливо посмотрела в лицо.

– Тогда я тебя покормлю.

Записка от Беседина лежала на столе в кабинете. Принесли час назад. «Сегодня в восемь, кофейная на Литейном, напротив окружного суда, второй этаж. Вас встретит Борис Андреевич Леснов. Он ваш рекомендатель. Записку сожгите». Я сжег ее в печке, что было, наверное, лишним, но почему бы и нет, черт возьми. Так даже интереснее.

В кофейной на втором этаже было пусто, если не считать двух студентов у окна и человека в дальнем углу, который поднялся мне навстречу.

Лет сорока. Среднего роста, худой, сутуловатый, темно-русые волосы уже сильно поредели надо лбом. Короткая аккуратная бородка, небольшие усы. Лицо вытянутое, бледное, с глубокими складками у рта, как у человека, который много лет пьет чай без сахара. Глаза серые, внимательные и не холодные.

– Леснов. Борис Андреевич.

– Дмитриев.

– Знаю. Садитесь.

Он заказал два чая и, пока несли, сказал о себе. Чиновник городской управы, ведает водопроводом, вот уже двенадцать лет. Знает, где в Петербурге вода чистая, а где ее лучше не пить, и это, по его словам, гораздо более секретные сведения, чем все, о чем мы будем говорить.

– Значит, так, – сказал он, когда чай принесли. – «Полярная звезда». Около сорока человек. Собираемся в среднем четыре раза в месяц, в частной квартире. Во главе ложи Досточтимый мастер. Это Михаил Борисович Кольчугин. Есть должностные лица: два стража, секретарь, оратор, казначей. Есть ритуал, есть степени, есть клятва. Для вас все это выглядит, наверное, как игра.

– Пожалуй, что так.

– Для многих это не игра. Имейте в виду. Там есть люди, которые действительно верят, что таким путем можно исправить человека, а потом и страну. Не смейтесь над ними, они этого не прощают.

– Не собираюсь.

– Хорошо. Первый страж ложи, а по-простому, второе лицо после мастера, Александр Павлович Дорн. Тридцать девять лет. Служит в коммерческом банке, заведует отделом иностранной корреспонденции и земельного кредита. Место у него высокое и хорошо оплаченное. На собраниях он порой замещает Кольчугина, ведет часть заседания, смотрит за порядком и первым разбирает кандидатов. А в делах, которые не для собраний, он правая рука Кольчугина. Во всех. Заметьте это.

– Заметил.

– С Дорном у вас будет разговор. Один на один, до того, как ложа станет решать. Он спросит, отчего вы захотели вступить. Спросит, веруете ли, и как. Спросит про службу, про войну, про семью. И обязательно спросит, не связаны ли вы с полицией или с жандармами. Это он спрашивает у всех и смотрит при этом в лицо.

– А что о Кольчугине?

– О Кольчугине скажу немного. Юрист, совладелец страховой конторы, деньги есть. Несколько лет жил во Франции, там и вступил в ложу, вернулся и собрал эту. Говорит так, что его слушают, и люди за ним идут. Что-то у него с правой рукой, он ее бережет, и это, кажется, единственное, что ему доставляет проблемы.

Мы поговорили еще и допили чай. Он расплатился за себя, я за себя, и вышли врозь: сначала он, потом, через несколько минут, я.

Аня сидела в кабинете за моим столом с двумя книгами и тетрадью, и, когда я вошел, встала, не закрыв их.

– Как?

– Нормально. Человек как человек. Через несколько дней будет второй разговор, потруднее.

Ужинали вдвоем, поздно. Семён ушел на Стремянную еще в семь, как ушел бы на службу, и Аня сказала, что он перед выходом полчаса чистил новые туфли.

Она ела мало и все время смотрела в тарелку. Потом положила вилку.

– Вадим. Я бы тоже хотела пойти учиться. Мы говорили об этом еще в Харбине и в поезде. Не ждать, пока мне будет девятнадцать, а сейчас. Я не могу сидеть и учить кости для комиссии, которая пока существует только в моей голове. Мне нужна настоящая.

– Да, буду думать.

– Может, Гагарина нам поможет? Она половину Петербурга знает, а вторая половина знает ее.

– Я подумаю, – сказал я. – Правда подумаю. Не отмахиваюсь. Что-нибудь придумаем!

– Знаю… Спасибо!

Она снова взялась за вилку.

Утром в лечебницу пришел незнакомый человек. Он стоял в ординаторской у окна, в дорожном пальто и с потертым саквояжем, и по саквояжу я понял, кто он, раньше, чем он представился. Земский врач. Из Лужского уезда, тридцать верст от железной дороги, пятнадцать тысяч душ на участке, три фельдшера. Приехал на два дня по делам управы и хотел видеть мазь.

– Мне рассказывал коллега из Гдова, – сказал он. – Он у вас был в январе. Говорит, гнойные раны, которые он вел бы месяц, у вас закрываются за две недели. Я, признаться, не поверил. Но у меня в участке с осени четыре ампутации по поводу флегмон, и все четыре можно было не делать, если бы было чем лечить.

Веденский увел его. Я немного слышал через дверь, как он объясняет, медленно, по пунктам, а земский записывает и переспрашивает: как готовят, как хранят, на что кладут, сколько держат, при какой ране нельзя. Час с лишним. Потом земский ушел с тетрадкой и с двумя банками, которые Веденский выдал ему.

– Это шестой с января, – сказал Веденский, когда дверь закрылась. – Двое из уездов, двое из города, один из военного госпиталя. Все просят одно и то же. Слава пошла, Вадим Александрович. По Петербургу и по окрестностям. А признания официального нет.

– Будем добиваться.

В полдень принесли очередное письмо. Хорошая бумага, конверт с подкладкой, почерк чистый, без нажима, сразу видно, что человек пишет много. Александр Павлович Дорн просит господина Дмитриева пожаловать сегодня в семь часов вечера на Пантелеймоновскую, в такой-то дом, квартиру такую-то, для беседы. Если час неудобен, просит назначить свой.

Я написал на обороте визитной карточки, что буду, и отдал посыльному, который ждал внизу.