Текст книги "Петербургский врач 9 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

Вдову он принял последней, потому что она вошла последней. Прошение ее он читать не стал, спросил только фамилию мужа и год, потом что-то отметил на полях и сказал, что деньги будут выданы в кассе с понедельника. Она не поблагодарила. Встала, поклонилась и вышла.

За дверью стало пусто. Секретарь заглянул, доложил об этом и в очередной раз с недоумением посмотрел на меня. Я поднялся.

– Спасибо, господин Борщов. Я еще зайду. Мало ли какие вопросы придется решать. У меня, знаете, много дел в Петербурге, и некоторые пойдут через ваше ведомство.

– Заходите, – со скрытой ненавистью сказал он. – Буду очень рад вас видеть.

Чай у него на столе остыл, и лимон в блюдце подсох. Я вышел мимо секретаря и по лестнице спустился в коридор, где женщины в черном по-прежнему ждали своих ответов. Тут я ничего сделать не мог. У меня в бумажнике лежало одно письмо, а не десять из разных кабинетов.

В академию я ехал на извозчике и по дороге решил пока не пользоваться знакомствами. Лучше они пригодятся для чего-нибудь другого. Не выйдет – тогда пойду другим путем.

Академия стояла на своем месте, тоже никуда не убежала, за оградой, длинная и желтая. В канцелярии я нашел ту же дверь и того же человека. Кувшинников не изменился нисколько: сухощавый, в очках, в вицмундире, лет пятидесяти, за столом, на котором лежали три стопки бумаг, каждая под своим пресс-папье. Он поднял голову, посмотрел на меня, и я увидел, что он вспоминает. Он вспомнил быстро. Сухо улыбнулся.

– Аттестат, – сказал он. – Гимназический, с отличием. Вы хотели пойти на лекаря с улицы, и я вам не советовал подавать прошение.

– Не советовали. Я и не подал.

– Правильно сделали. Но что-то изменилось?

– Побывал на войне.

Я сел без приглашения и стал выкладывать на его стол бумаги, одну за другой, в том порядке, в каком они лежали в портфеле. Приказ о зачислении зауряд-врачом. Предписание в распоряжение главноуполномоченного. Удостоверение о службе врачом отряда подполковника Лихарева в устье Ляохэ, с печатью отряда. Приказ по Харбинскому сводному госпиталю о назначении заведующим вторым хирургическим отделением, гнойным, на двести коек. Отзыв главного врача Сазонова, на двух листах, очень хороший. Копия акта комиссии статского советника Державина о лечении гнойных больных препаратом из плесени. Телеграмма инспектора Мезенцева о том, что мой труд о тифе принят управлением и передан в ученый комитет. Охранное свидетельство Комитета по техническим делам на дыхательную трубку и дыхательный мешок. Оттиск статьи из «Русского врача». И последним – свидетельство о том, что к проживанию в столицах и поступлению на службу господин Дмитриев препятствий не имеет. К документам у меня были заверенные выписки.

Кувшинников читал все. Не пролистывал, а читал, с первой строки до подписи. Дочитав, он сложил бумаги в стопку.

– Любопытно, – сказал он. – Очень. Я, признаться, за тридцать лет службы такого набора не видел. И сразу скажу, чтобы вы не питали иллюзий. Это не гарантия. Конференция может допустить вас к испытанию на степень лекаря, а может не допустить. Постановления на этот счет нет, есть практика, а практика, как вы знаете, людей со стороны не жалует. Бумаги ваши прочтут, и, может быть, прочтут даже с интересом. Но интерес может еще ничего не значить.

– Понимаю.

– Тогда садитесь и пишите прошение. Тогда я вам не советовал. Теперь – советую. Отказать могут и теперь, но обстоятельства изменились, и очень.

Он придвинул мне лист гербовой бумаги и стал объяснять. На имя начальника академии, Александра Ивановича Таренецкого. Начальник сам направит, куда положено. Титул полностью. Изложение обстоятельств коротко: гимназический аттестат такой-то, служба в Красном Кресте по военному времени такая-то. Выписки из документов. Просьба одна: о допущении к испытанию на степень лекаря при академии. Без объяснений, отчего я не учился, где положено, и без ссылок на устав, которые в этой канцелярии, по его словам, действовали на людей, как красная тряпка на быка.

Я писал под его взглядом и ловил себя на том, что рука идет тяжело. Опись документов заняла чуть ли не полстраницы. Кувшинников проверил ее по стопке, пункт за пунктом, поставил на прошении номер и число и убрал все вместе в папку, на которой написал мою фамилию.

– Куда переслать ответ?

– Гостиница «Франция», Большая Морская. Если перееду, сообщу.

– Сообщите. – Он положил папку на левую стопку, под пресс-папье. – Когда будет ответ, сказать не могу. Неделя, месяц… Кто знает. Но быстро не ждите и не приходите справляться, здесь этого не любят.

– Коль будут не рады, не приду.

– И еще. – Он помедлил. – Я не вправе давать вам советов, я делопроизводитель. Но если будете подключать знакомых, смотрите, чтоб не навредить. Некоторым не нравится, когда на них давят.

Тут он был очень прав. Мысли у нас сошлись. Я поблагодарил и вышел. Теперь, наверное, надо заехать к Корнееву. Может, появились какие-то новости, хотя так быстро я их не ждал.

Дверь квартиры восемь открыла та же женщина в переднике и провела в тот же кабинет. План Петербурга на стене со вчерашнего дня обзавелся новыми булавками, хотя я не считал.

Корнеев поднялся навстречу, указал на кресло и начал без предисловий.

– Дело пошло быстрее, чем я рассчитывал, доктор, и не потому, что я хорош, а потому, что люди попались известные. По вашему описанию их узнали в первый же день. Рубец через губу и рыжина – это Сысоев, Ефим, сорока трех лет, лужский мещанин. Судился дважды. Первый раз за разбой на Шлиссельбургском тракте, отбыл. Второй раз за то же в Петербурге, но тут его оправдали за недостатком улик. С тех пор живет, как живут такие: нигде не служит, но на что-то кормится. Второй, молодой, – Тюрин, Яков, двадцати шести. Судим за грабеж, отбыл, ходит при Сысоеве третий год. Сам по себе он ничто. Что скажет старший, то и сделает.

– Где они сейчас?

– Сысоев снимает угол на Разъезжей, у одной вдовы. Тюрин живет там же. Из дому выходят днем. Теперь второе, и это важнее. За Лукьяном я поставил людей, как обещал. Вчера в пятом часу он вышел из трактира, взял извозчика, что для него редкость, и поехал на Знаменскую. Дом двадцать один, квартира во втором этаже, дверь с медной дощечкой. Пробыл четверть часа и вернулся к себе. Сегодня утром я справился о жильце. Мельгунов Аркадий Степанович, сорока девяти лет. По учетам значится как доверенный по делам графа Батурина. При графе, как я выяснил дополнительно, лет пятнадцать. Ведет его дела по имениям, по дому, по всему, что не касается света. Такие люди бывают при каждом большом доме. Вот и тут нашелся.

Он замолчал и неотрывно посмотрел на меня.

– Вам эта фамилия известна, доктор?

– Нет. Но я могу узнать. Сегодня же.

– Узнайте. Важно понимать, что это за человек.

– Наблюдение не снимайте, – сказал я.

– Можно. И еще, доктор. Мы теперь знаем, кто эти люди, но не знаем, что им велено. Записку у вашего соседа они спрашивали не для того, чтобы поздравить вас с приездом. Пока вы для них не объявились. И не объявляйтесь! Не ходите на Суворовский, не ходите к Сенной, и, если можно, не ходите вечером пешком.

– Мне это уже говорили, – сказал я. – Спасибо, что повторили.

Женщина в переднике заперла за мной дверь на два оборота.

Аня ждала меня в гостиной.

– Ну что?

– Двоих установили. Оба судимые, оба живут на Разъезжей, оба ждут, пока доктор объявится.

Я снял сюртук, вынул из кармана браунинг и положил на стол.

– А буфетчик, у которого они оставили адрес, вчера ездил на Знаменскую. К человеку по фамилии Мельгунов. Аркадий Степанович, сорока девяти лет, доверенный по делам графа Батурина. Аня, кто такой Мельгунов? Это его люди выясняют, приехали ли мы из Харбина.

Она не ответила. Она стояла у стола, держась рукой за спинку стула, и смотрела не на меня, а на браунинг. Потом села.

– Аркадий Степанович, – сказала она. – Господи.

– Кто он?

– Это совершенно страшный человек, Вадим.

* * *

Глава 8

– Он невысокий, ниже тебя на голову, но крепкий. Всегда в черном, я его в другом цвете не видела ни разу, даже летом, в имении. Седой не по возрасту, волосы зачесаны назад. Глаза светлые, почти без цвета. Смотрит и не мигает. Когда он улыбается, глаза остаются, какими были.

– Давно ты его знаешь?

– Всю жизнь. Он приходил к отцу с бумагами несколько раз в неделю. Летом жил в имении во флигеле у конторы. На именины поздравлял первым, до всех гостей. Из поездок что-нибудь привозил: коробку с ракушками из Крыма, куклу из Варшавы. Кланялся и говорил: мое почтение, Анна Николаевна. Мне шесть лет, а я уже Анна Николаевна.

Она усмехнулась.

– Я считала его скучным. Папин управляющий, приходит и уходит. А в двенадцать лет Глаша сказала мне шепотом: Аркадий Степанович у графа по сложным делам, вы, барышня, с ним поменьше разговаривайте. Что такое сложные дела, она и сама не знала. Я решила, что как в романах: векселя, чужие письма, долги.

Аня помолчала.

– Оказалось почти так, но не совсем.

– Откуда ты знаешь?

– Слышала. Один раз. Мне было пятнадцать. У отца в Петербурге есть доходный дом. Большой, в пять этажей, он приносит, по словам отца, очень много. А рядом с ним стоял участок, маленький, с лавками и флигелем. Купца Рябинина, второй гильдии. Алексей Семенович, я его фамилию потом слышала в доме много раз. Отцу этот участок был нужен, чтобы пристроить дворовый корпус. Еще этажи, еще жильцы. Он предложил Рябинину хорошие деньги. Тот отказался. Предложил больше. Опять отказался.

– Почему?

– Лавку открыл его отец. Он в ней вырос. И деньги ему были не особенно нужны, у него все было.

Аня подняла на меня глаза.

– Ты это понимаешь. Я это понимаю. А отец– нет. Для него человек, который не продает за хорошие деньги, не упрямый, а больной. Мешает делу. И тогда он сказал Аркадию Степановичу: уладьте с Рябининым, я не намерен еще год торговаться из-за этого сарая.

– Это ты тоже слышала?

– Нет. Это я потом поняла.

Она пошевелила пальцами на столе.

– Отец, думаю, имел в виду что-то обычное. Найти долги, что у Рябинина в лавках не по правилам, надавить через тех, кому он должен. Объяснить, что судиться с графом дорого. Тогда он поймет и продаст. Это грязно, но так делают все. А Аркадий Степанович сделал даже иначе.

Она замолчала на полминуты.

– У Рябинина был сын. Павел, лет двадцати двух, помогал отцу в торговле. И через какое-то время у него дома при полицейском осмотре нашли краденые вещи. Много. Его забрали. Понимаешь, Вадим, купеческий сын, которому ничего не нужно, оказался скупщиком краденого. Никто в это не верил, ни полиция, ни соседи. Но вещи-то лежали. Дело пошло.

– Подбросить краденое и заплатить, чтобы нашли, – сказал я. – Работа на три дня, если знать, кому платить. Он, похоже, знал.

– Да. – Аня кивнула. – А потом Рябинину через третьего человека дали понять. Не прямо, конечно. Участок продается графу Батурину, и с сыном все как-нибудь образуется. Он подписал. Обвинение развалилось, Павла выпустили. Все довольны. Дворовый корпус построили.

Она провела пальцем по столу, будто стирала что-то.

– А через месяц к отцу пришел Ланской. Петр Васильевич, его юрисконсульт, старый, совсем старый, он еще деду помогал. Самый почтенный человек, какого я знала. И я шла к отцу с какой-то ерундой, с книгой, и дверь кабинета была приоткрыта, а отец говорил громко. Я остановилась в коридоре.

– И что слышала?

– Не все. Обрывки. Ланской спросил, понимает ли отец, как приобретен участок Рябинина. Отец сказал, что понимает. Отец говорил: я велел заставить его продать, а не сажать мальчишку! Ланской ответил тихо, я не разобрала, что-то про суд, что до суда не дошло. Потом отец сказал: если этот Рябинин когда-нибудь откроет рот… И Ланской: доказательств у него нет. А потом отец сказал одну вещь… Что Аркадий Степанович начинает забывать, что ему поручают работу, а не выдают право делать все, что взбредет в голову. Я велел добиться продажи, сказал он. Я не велел стряпать уголовное дело.

– Значит, понимал.

– Понимал. И Ланской спросил: вы его удалите? И была пауза. Длинная. И отец сказал: нет.

Она посмотрела на меня.

– Он сказал: я с ним поговорю. И все. Участок получен, скандала нет, Аркадий Степанович полезен. Поэтому так: отец может быть им недоволен. Может считать, что он перешел границу. И все равно будет им пользоваться. Потому что удобно.

– А Мельгунова ты потом видела?

– Конечно. Через несколько дней я встретила его в передней. Он шел от отца. Поклонился: мое почтение, Анна Николаевна. И уехал. Ничего с ним не случилось, Вадим. Ни-че-го. Отец с ним поговорил, надо думать, он кивнул головой и поехал дальше по делам.

Она откинулась на спинку стула.

– Вот поэтому я и говорю: страшный. Отец кричит, отец бросает чернильницы, пишет письма. А этот делает то, что посчитает нужным. Отец скажет ему: узнайте, приехали ли они. И он узнает. А что он сделает потом, неизвестно.

– Ты думаешь, граф его недооценивает.

– Я думаю, отец до сих пор считает его слугой. Хорошим, полезным, немного зарвавшимся. А он ничей. Я видела его глаза, когда он кланялся мне в передней. Мне было пятнадцать, я только что стояла под дверью, и я тогда подумала, что если бы ему приказали убить Рябинина, он и это бы с легкостью сделал.

Аня взяла со стола свою закрытую тетрадь, подержала и положила обратно.

– Я ничего не боялась, Вадим. Но его надо опасаться.

Да, она права.

– Хорошо, – сказал я. – Тогда порядок такой. Без Семёна ты за порог не выходишь. Ни в лавку, ни на пять минут на Невский. Вообще.

– Я поняла.

– Не будешь спорить?

– Не буду.

Я встал и постучал во внутреннюю дверь. Семен появился сразу.

– Слушай внимательно. Из номера с Анной Николаевной выходишь всегда. Куда бы она ни шла. Идешь позади, на два шага, смотришь по сторонам, а не на витрины. Револьвер при тебе, днем и ночью, разрешение тоже.

– Разрешение при мне. – Он тронул левый бок. – И револьвер при мне. Я без него и в Харбине не ходил.

– Знаю. Теперь знай, кого опасаться. Двое. Одному лет сорок, широкий, рыжеватый, рубец через верхнюю губу. Второй молодой, худой, молчит. Оба судимые, оба за разбой. И третий, который платит, лет пятидесяти, седой, обычно в черном. Этот сам не полезет, но лицо запомни. Кроме них, есть кто угодно еще, кого мы не знаем. Поэтому всякий чужой, который идет за Анной Николаевной дольше квартала, для тебя тот самый.

– Понял, Вадим Александрович.

Он подумал.

– А если что, стрелять?

– Если нападение, стрелять.

Он кивнул.

Ночью Аня уснула первой, а я лежал и думал.

Не стрелять же Мельгунова. На фронте я стрелял и не жалел. Но здесь, к сожалению или к счастью, ситуация другая. Папенька, судя по всему, в бешенстве, раз дошел до такого человека. Сам-то он где, в Петербурге или еще в Италии? Телеграф, конечно, работает, но по нему все вопросы не обсудишь, и это дает Мельгунову дополнительную свободу.

Утром я взял портфель с харбинскими документами и поехал в больницу на Тверской.

У ворот стоял Прохор в тулупе и, увидев меня, снял шапку, надел, снова снял.

– Вадим Александрович. Батюшки. А мы…

– Что вы? Живой, Прохор.

Из-за дровяного сарая с лаем выкатился Рыжик, увидел, кто пришел, замолчал на полдороге и остаток двора проехал на брюхе, виляя всем телом. Бирка на обрезке веревки так и болталась у него на шее. Следом вышел Бандит, сел в двух шагах и смотрел, как я глажу Рыжика. Шрам у него на бедре зарос широкой полосой без шерсти. Хороший шрам, чистый.

У прачечной курил Григорий Иванович. Он посмотрел на меня, посмотрел на портфель, бросил окурок и пошел навстречу, вытирая руку о передник.

– Здравия желаю. Сказать всем, что вы вернулись?

– Не надо. Сам.

Я поднялся по лестнице и открыл дверь ординаторской.

Лебедев сидел у подоконника с папиросой, Веденский писал. Оба подняли головы. Лебедев вынул папиросу изо рта, посмотрел на нее и положил в пепельницу.

– Явился, – сказал он, как ни в чем не бывало. – А мы тут прикидывали, представят вас к какой-нибудь награде посмертно или обойдется.

– Обошлось, Николай Сергеевич.

Веденский вскочил и полез обниматься, чего за ним раньше не водилось. Лебедев подошел следом, пожал руку, оглядел с ног до головы.

– Загорели. Похудели. В остальном тот же. – Он повернулся к двери и крикнул в коридор, не стесняясь: – Александр Павлович! Дмитриев!

Беликов вошел сразу, в халате. Остановился на пороге. Протянул мне обе руки.

– Вадим Александрович. Ну вот. Ну вот и вы.

Больше он ничего не сказал, и не надо было. Через пять минут в ординаторской сидели все: прибежал Кулагин, заглянул Зайцев, коротко поздоровался, будто не виделись пару дней. Григорий Иванович принес самовар. Лебедев достал из шкафа стаканы, а из другого шкафа, где по описи лежали бинты, бутылку.

– Рассказывайте, – сказал Беликов.

Я рассказал. Отряд Лихарева, устье Ляохэ, фанза с брезентом под накатом. Потом Харбин, сводный госпиталь, второе хирургическое, гнойное. Мазь на двадцати четырех тяжелых, из них семнадцать пошли на поправку, и комиссия Державина, которая это записала.

– А уехали почему? – спросил Лебедев. – Вас там на отделение посадили. С таких мест уезжать…

– Был конфликт с ворами-поставщиками, их повязали, причем повязали бы и без меня, но у них я оказался виноватым во всех бедах. Случилось покушение, стреляли. Слава богу, мимо, а я вот попал. Ждать второго не хотелось, и начальство мое не настаивало: отпустили с бумагами и с благодарностью, лишь бы подальше. Из Красного Креста я уволился вчера.

Лебедев хмыкнул.

– Поставщики. Это вам, доктор, не бомбисты. Бомбист хоть за идею стреляет, а эти за деньги.

– Вот именно. – Я открыл портфель и вынул документ.

– А это, Александр Павлович, вам. Хотя и не только.

Он прочел свидетельство жандармского управления, что к проживанию в столицах и поступлению на службу господин Дмитриев препятствий не имеет.

– Значит, снято, – сказал он.

– Снято.

– Слава богу. А академия?

– Прошение подано. О допущении к испытанию на лекаря. Делопроизводитель сказал: не раньше чем через неделю будет ответ, и лучше пока не спрашивать и не торопить. Что решит Конференция, никто не знает.

– Решит, – уверенно сказал Веденский. – С такими бумагами не могут не решить.

– Могут, Борис Михайлович. Все могут. Расскажите лучше, что у вас.

Дальше рассказывал в основном Кулагин.

Плесень жива. Мазь идет на гнойных, лечили сотни человек. Внимание метод привлек, множество врачей приходило учиться. Медицинский совет на все пока ответил: наблюдения заслуживают внимания, продолжать разрешено, для общего употребления данных недостаточно. Боятся пустить на всю страну. В кривых руках вырастет что-нибудь не то, и придется отвечать.

– То есть почти что как было, так и есть, – подытожил Беликов. – Лечим, потому что помогает. Метод пока официально не разрешен, есть дозволение наблюдать. Иван Павлович по-прежнему в аптеке не держит и держать не будет.

– Не буду, – подтвердил Зайцев. – Пока в фармакопее нет – нельзя.

Я вынул из портфеля копии: гринберговские посевы, титры по партиям, ведомости державинской комиссии. И отдельно, на нескольких листах, способ с лунками: посев стафилококка на агаре, лунки в слое, фильтрат в лунки, через сутки линейкой измерить прозрачное кольцо.

– Это чтобы можно было сравнивать партии, – сказал я. – Не на глаз, а числом. Пока препарат не мерится, для чиновника его нет. С сывороткой такое прошло. Пройдет и с этим, только не сразу.

– Не сразу, – согласился Беликов. – Годы, Вадим Александрович. Готовьтесь к годам.

– Нет, я хочу быстрее. Ждать так долго меня не устраивает.

Веденский тем временем достал из своего стола тетрадь и раскрыл передо мной. Столбики цифр, помесячно, с прошлого декабря.

– Трубки идут четвертой партией. Мешки пошли с января, «Треугольник» отливает по чертежам Шварца, берут земства и торговые дома. Отчисления вот. – Он показал пальцем на итог. – Я ничего не трогал. Все на счету.

Я посмотрел на итог и посмотрел еще раз. Такого я не ждал.

Четыреста рублей в месяц на каждого, если так пойдет дальше. Врач в городской лечебнице о таком жалованье читает в газетах. Пять копеек с трубки. Кто бы мне сказал об этом в октябре, когда я ходил с ведром карболки в руках.

– Ну, а теперь о деле. – Беликов постучал карандашом по столу. – Вы вернулись. Диплома у вас по-прежнему нет, и, пока Конференция думает, для управы вы не врач. Значит, как раньше. Палатный надзиратель по бумагам, врач по существу, восемьдесят рублей из фонда. Я понимаю, что после вашего гнойного отделения это смешно.

– Не смешно. Мне нужно место, где меня знают и где можно работать, пока идут бумаги. Другого такого места в городе нет. Согласен. Только дайте несколько дней: я живу в гостинице, надо найти квартиру, перевезти жену и все, что осталось на Суворовском. Через неделю выйду.

– Через неделю, – повторил Беликов. – Договорились.

Лебедев налил по второй, и на этом деловая часть кончилась. Дальше спрашивали про японца, какой он в бою, прям как сосед Николай, про Байкал, про все остальное. Когда спросили про мост через Сунгари, я вздрогнул, но быстро взял себя в руки.

Постепенно успокоился. Тут я дома. Все стояло на своих местах, и мне этого, оказывается, очень не хватало.

Квартирное бюро я нашел на Невском, в первом этаже, за стеклянной дверью с золотыми буквами. Внутри стойка, три конторки, на стене план города (не утыканный булавками, как у Корнеева), и полки с толстыми книгами, где, надо думать, лежал весь Петербург, разложенный по этажам и ценам.

Чиновник, немолодой, в дорогом пиджаке, выслушал меня и раскрыл книгу.

– Не далее четверти часа пешком от Таврического сада. Пять-шесть комнат, со службами, желательно отдельный кабинет. Первый или второй этаж?

– Лучше второй или третий. Водопровод обязательно. Электричество. И во дворе одно-два помещения, которые можно снять отдельно. Не жилые. Для научных занятий.

Перо остановилось.

– Каких занятий, позвольте?

– Медицинских. Я врач.

Он посмотрел на меня поверх книги, что-то про себя решил и стал листать дальше. Потом выписал на бланке три адреса, с ценами и фамилиями управляющих, взял рубль за справку и сказал, что лучше не тянуть, квартиры разбирают.

– А флигель?

– Насчет флигеля, – сказал он, – справляйтесь на месте. В книгах у нас такого не пишут.

Смотреть поехали втроем: Аня, я и Семен на козлах рядом с извозчиком. Семен смотрел по сторонам так добросовестно, что извозчик дважды оглянулся, не потерял ли чего пассажир.

Первая квартира была на Кирочной, в старом доме с чугунным навесом над подъездом. Восемь комнат, лепнина, зеркала в простенках, паркет. Управляющий водил нас, как по музею, и все время говорил «изволите видеть». Видеть было трудно: окна выходили на узкую улицу, дом напротив стоял в четырех саженях, и в полдень в гостиной горела лампа. Аня прошла по анфиладе, остановилась в последней комнате, посмотрела на потолок, на зеркало, на себя в зеркале.

– Здесь как в склепе, – сказала она мне тихо. – Дорогом.

Я был того же мнения. Мы поблагодарили и уехали.

Вторая, на Захарьевской, стоила вполовину дешевле, и понятно почему. Три комнаты из шести смотрели во второй двор, узкий и глухой, как колодец, и стена напротив была так близко, что на ней читались трещины в штукатурке. Черная лестница воняла кошками. Семен молча покачал головой. Согласиться с ним было нетрудно.

Третья была хорошая. По-настоящему: третий этаж, шесть светлых комнат, водопровод, электричество, ванная. Аня прошла по ней дважды, и по лицу ее я видел, что она уже расставляет мебель. Но во дворе не было ничего. Управляющий развел руками: дворовый флигель жилой, весь занят, сараи под дрова, и нежилых помещений в доме не имеется.

– Возьмем? – спросила Аня на лестнице. – Лабораторию можно где-нибудь рядом.

– Рядом это через улицу, с банками под мышкой, два раза в день. Будем иметь эту в виду, но посмотрим еще.

Извозчика мы отпустили и пошли пешком, потому что до Таврического было близко и хотелось пройтись. Свернули на Тверскую. Впереди, за лечебницей, улица выходила к саду, и на углу стоял дом, огромный, новый, в шесть этажей, с круглой башней на углу, и штукатурка на нем еще не успела потемнеть. Аня остановилась.

– А это что за дом?

– Не знаю.

У ворот на доске, за стеклом, висело объявление: сдается квартира. Обыкновенное, каких в городе тысячи.

– Здесь, – сказала она. – Пять минут от твоей лечебницы. Пойдем спросим.

Швейцар в подъезде был молодой, в новой ливрее.

– Здесь квартира сдается?

– В третьем этаже, ваше благородие. Шесть комнат со службами. Жилец в Москву переехал, по службе, почти месяц пустует. Изволите смотреть? Я за управляющим пошлю.

Управляющий, Кузьма Егорович, оказался человеком лет сорока, в пиджаке, с ключами на кольце и с манерой говорить только тогда, когда спрашивают. Он повел нас по парадной лестнице, широкой, с чугунными перилами и электрической лампой на площадке, отпер дверь и отступил в сторону.

Квартира была пустая, и оттого казалась больше. Передняя с вешалкой и зеркалом. Гостиная в три окна на Тверскую. За ней комната поменьше, угловая, с окнами на две стороны. Дальше еще три. Кабинет у входа, отдельно, с окном во двор, чтобы посетители не шли через дом. Кухня большая, плита, кран над раковиной. Ванная с медным котлом на дровах. Ватерклозет. Комната для прислуги у кухни, узкая, с окном. Черный ход. Электричество во всех комнатах. Печи кафельные, я потрогал одну, теплая: управляющий, оказывается, велел протапливать раз в неделю, чтобы стены не отсырели. За весь день это был первый управляющий, который так делал.

Аня неспешно ходила по комнатам. Я шел за ней, но не рядом, и не вмешивался. Она открывала двери, стояла посреди пустых комнат, смотрела в окна, трогала подоконники.

– Столовая будет здесь, – сказала она в угловой.

– Почему?

– Потому что здесь солнце утром. Окна на восток. Завтракать надо на солнце, а обедать все равно где.

Я не спорил. Она прошла дальше, открыла следующую дверь, комнату в одно окно, с печью в углу, и постояла на пороге.

– А это моя.

– Что твоя?

– Комната. Спальня наша. А эта моя. Стол, книги, тетради. Здесь я буду заниматься, и сюда я буду закрывать дверь, когда мне нужно будет побыть одной.

Я посмотрел на нее, на комнату, на печь в углу.

– Хорошо, – сказал я. – Твоя.

Кузьма Егорович, стоявший в передней, сделал вид, что не слышал.

– А во дворе у вас ничего отдельно не сдается? – спросил я.

– Смотря что вам нужно.

– Две комнаты. Нежилые, непременно. Светлые. Чтобы вода была поблизости и вход отдельный.

Он подумал, снял с кольца один ключ и взвесил на ладони.

– Есть мастерская. Во втором дворе, в нижнем этаже. Часовщик сидел, съехал в прошлом месяце, хозяин еще не решил, под что ее. Две комнаты, вход с черной лестницы и со двора. Пойдемте, покажу.

Мы спустились по лестнице, которая шла от нашей кухни, прошли первый двор, арку, второй двор, и он отпер дверь в углу, у водосточной трубы.

Первая комната была шагов восемь на шесть, с одним большим окном во двор, в мелкий переплет, каким остекляют мастерские. Пол каменный, плитка. Печь голландская, в углу. Вдоль стены остался длинный верстак часовщика, крепкий, дубовый, привинченный к полу, с дырками от тисков. Раковина с краном. Я открыл, вода пошла. Вторая комната, за перегородкой, была меньше, с окном поуже, с печью той же, и в ней часовщик, судя по крюкам на стене, держал не то склад, не то спал.

Я стоял посреди первой комнаты и видел ее готовой. Верстак под чашки и склянки. Полки на той стене. Ящик со льдом и солью у окна, где холоднее. Спиртовки на плитке. Вода в трех шагах. И дверь на двор, а двор второй, глухой, и в него никто не ходит без дела.

Семен, обойдя обе комнаты, остановился в дверях меньшей.

– Тут жить можно, – сказал он. – Печь исправная, окно на двор, дверь крепкая. Я и здесь буду, и там буду. Через лестницу две минуты.

– Только ход проверь. И замки.

– Проверю. – Он уже проверял: качнул дверь, посмотрел на петли, на засов. – Засов надо новый. Этот на честном слове.

Кузьма Егорович назвал цены. Квартира тысячу сто в год, контракт на год, задаток за месяц вперед, дрова хозяйские. Мастерская пятнадцать в месяц, с водой, отдельным контрактом, с тем условием, чтобы без огня опасного и без запаха на весь двор.

– Огонь будет спиртовой, а запаха не будет, – сказал я. – Разве что от дынь.

Он не спросил, при чем тут дыни. Хороший управляющий.

Я вынул бумажник и отдал задаток. Кузьма Егорович написал расписку на колене, обещал контракт к завтрашнему дню и ушел проверять что-то во дворе.

Аня стояла посреди пустой мастерской, там, где будет стол, и оглядывалась. Потом взяла меня за рукав.

– Когда переезжаем?

– Как только купим мебель. Пара дней.

– Долго.

Потом решительно встряхнула головой.

– Значит, столовая на восток. Моя комната с печью. Твой кабинет у входа. Семен внизу. И до лечебницы пять минут пешком.

– Четыре, если не заходить в булочную.

– Четыре, – согласилась она.

* * *

Глава 9

Контракт Кузьма Егорович принес сам, на другой день, в гостиницу: два экземпляра на гербовой бумаге, подпись хозяина дома, которого я так и не увидел, и отдельный лист на мастерскую с тем самым условием про огонь и запах. Я прочел оба, подписал и получил ключи. Ключей было семь. Аня выложила их в ряд на столе и на каждый прицепила ярлык из тетрадного листа: парадная, черная, кабинет, мастерская, вторая мастерская, двор, чулан. На гостиничном столе это выглядело как раздел имущества.

– Ты понимаешь, что мы теперь должны за это тысячу сто рублей в год? – спросила она.

– Понимаю. И мы их заплатим.

– Я до недавних пор даже не понимала, что за квартиру надо платить. – Она сложила ключи стопкой и накрыла ладонью. – Вот так.

Мебель покупали два дня. Аня взялась за это основательно. В магазине на Гороховой приказчик посмотрел на молодую даму и повел нас к гарнитурам: ореховая столовая на двенадцать персон, буфет с зеркалами, кресла с бахромой. Аня прошла мимо всего этого, как проходят мимо чужих окон, и остановилась у простого дубового стола.

– Этот. Раздвижной?

– Раздвижной, на восемь персон. Но, сударыня, к нему полагается…

– К нему полагаются стулья. Венские, шесть штук. Дальше кровати.

Кровать она выбрала широкую, с волосяным матрасом, и выбирала ее дольше всего: садилась, надавливала ладонью, спрашивала про пружины. Я вспомнил узкую железную койку на Суворовском под солдатским одеялом и промолчал. С остальным было проще: письменный стол мне, стол ей, шкафы, вешалка, умывальник в кабинет. Я платил сразу и просил привезти к завтрашнему дню.

Лабораторную посуду покупал я, без Ани, в аптекарском магазине на Казанской. Список у меня был готов еще в поезде. Колбы, чашки Петри, пробирки со штативами, воронки, бумага для фильтров, две спиртовки, термометры, весы с разновесами. Приказчик считал молча, потом спросил, не для лечебницы ли. Я сказал, что для частных занятий. Он посмотрел на список еще раз, на два десятка чашек Петри, и больше не спрашивал: люди, которые покупают чашки Петри дюжинами, знают, чего хотят.