Текст книги "Петербургский врач 9 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

За чаем я рассказал ей то, что рассказывал теперь всем: фронт, отряд, потом госпиталь в Харбине. Про все остальное – про то, чем я занимался в Харбине помимо лечения, я говорить не стал. Аграфена слушала, подперев щеку, качала головой и под конец сказала то, чего я ожидал:

– Исхудали вы там. Кормили-то хоть?

– Кормили. Аграфена Тихоновна, у меня к вам дело. Я женился.

Она поставила чашку.

– Вот те раз. И кто такая, позвольте узнать?

– Узнаете, я вас познакомлю. А пока – дело: с квартиры я съезжаю. Жить будем в другом месте. За вещами пришлю человека на днях, он все упакует, посуду лабораторную заберет особо, я ему объясню.

Новость о моем возвращении тем временем разошлась по дому сама собой: пока мы пили чай, в дверь заглянула Полина Андреевна, всплеснула руками и сообщила, что карты ей еще на прошлой неделе показывали дальнюю дорогу и казенный дом; за ней явился слесарь Прохор, пожал мне руку своей клешней и сказал «с прибытием»; на лестнице кланялась незнакомая кухарка Смородиных. Дом гудел, и в этом гуле было что-то до того мирное, что уходить не хотелось.

Николай явился последним. Он вошел, встал в дверях и оглядел меня с ног до головы, как оглядывают лошадь.

– Вернулся, – сказал он. – Я ж говорил, что вернешься.

– Говорил, – согласился я. – А еще ты говорил: приедешь – расскажешь, как там и что.

– И расскажешь. – Он уселся напротив. – Все расскажешь, по порядку. Мне тут газеты читать – только расстраиваться, они там половину врут, а какую половину – не разберешь. Хотя, думаю, от правды я расстроюсь еще больше.

Я рассказал ему то же, что Аграфене, но гораздо подробнее. Николай слушал жадно, переспрашивал про оружие и про японца – какой он в бою, задавал множество всяких вопросов.

Потом я стал прощаться. Николай увязался проводить. На улице он придержал меня за рукав.

– Погоди. Разговор есть, не для всех.

Я остановился. Николай оглянулся на дверь.

– Дня три назад приходили тут двое. Тебя спрашивали. По виду – рвань, но не простая: одеты в чистое, а глаза каторжные. Я такие глаза на Кавказе видал у абреков. Спрашивали, не объявился ли доктор Дмитриев, не писал ли, не ждут ли его. Я говорю: ничего не знаю, уехал доктор на войну, и поминай как звали. Тогда старший дает мне пять рублей и говорит: как объявится – в тот же день оставишь записку. И адрес назвал: Таиров переулок, трактир, спросить буфетчика Лукьяна, ему в руки. Мол, еще пять рублей получишь.

– Таиров переулок, – повторил я. Он за Сенной, место из тех, куда приличный человек не пойдет.

– Он самый. Я пятерку взял, чтоб не сомневались, а записки, сам понимаешь, никакой не будет. – Николай посмотрел мне в лицо. – Ты только скажи, Вадим: это по старым твоим делам или по новым? Мне знать не надо, что за дела. Мне надо знать, ждать их обратно или нет.

– Не знаю, Николай Степанович. Честно – не знаю. Но узнаю.

– Узнавай. – Он помолчал. – Ты вот что. Если они еще раз явятся – тебе весточку куда подать?

– Гостиница «Франция», Большая Морская. Спросить доктора Дмитриева. Только сам не ходи, пошли мальчишку с запиской.

– Ладно. Мальчишку пошлю. А ты там поосторожней, что ли.

Он подробней описал мне приходивших, мы простились. Извозчика я брать не стал, пошел пешком.

Двое с каторжными глазами. Пять рублей вперед, пять после. Значит, не полиция и не охранное: тем платить незачем, у них дворники дармовые. Наняты. Кем – вот вопрос, и ответов на него у меня набиралось до неприличия много. Папенька с его прошениями и с деньгами, на которые нанимается любая сволочь, – раз. Очень злые люди, которым я не дал взорвать мост – два: для мести, как известно, расстояний не существует. И, наконец, кто-то третий, о ком я пока не знаю, – три. Старых долгов за мной в этом городе тоже осталось порядочно.

Ждали меня здесь раньше, чем я приехал. За три дня до поезда. Стало быть, знали, что еду.

Об этом стоило подумать всерьез. Я поднял воротник и пошел быстрее.

* * *

Глава 6

Утром я велел Семену держать дверь на запоре и никого чужого в номер не пускать, поцеловал Аню, которая уже сидела над латинской грамматикой, и вышел на Большую Морскую. Извозчика брать не стал.

Ане я рассказал все еще накануне, как только вернулся с Суворовского. Она выслушала, не перебивая, и спросила одно: что будешь делать. Узнавать, сказал я. Она кивнула и больше ни о чем не спрашивала. Ждать она выучилась быстрее, чем я мог рассчитывать.

За ночь вопрос яснее не стал, зато лишнее из него отсеялось. Японцы – маловероятно. Картина получалась красивая: доктор не дал взорвать мост, и вот в Петербурге его ждут двое с глазами грабителей. Но за такое дело послали бы как раз не грабителей, а кого-нибудь вроде человека, который должен был заложить бомбу на льду. И главное – все слишком быстро. Поэтому возможно, но маловероятно. Господин Извеков? Кстати, что с ним, надо узнать. Но что бы там ни было, тоже не очень похоже. И о том, что именно я виноват в его уголовном деле, скорее всего он не догадывался.

Оставался Анин папенька. И вот тут сходилось и не сходилось одновременно. Что граф Батурин станет воевать, я не сомневался ни минуты. Что он знает адрес на Суворовском, тоже: Аня когда-то нашла этот адрес у него на столе. Узнать, когда мы уехали, было проще всего. Связи в Харбине есть. Тот же полковник Вельяминов. Он хоть и производил впечатление порядочного человека, но телеграфировать отцу, что его дочь с мужем куда-то скрылись, мог запросто. То, что уехали в Петербург, Вельяминов не знал, но Петербург как вероятное место окончания пути вполне Анин папенька мог рассмотреть. Он, похоже, псих, но далеко не дурак. Это, как говорится, две большие разницы.

К сожалению. С дураком сладить было бы проще.

А может, узнал через железную дорогу. Надо будет у кого-нибудь осведомленного спросить, есть ли списки взявших билеты, и есть ли шансы, что кто-то с деньгами получит к ним доступ. Хотя о чем я говорю – в это время за деньги делается все. Порядочных людей меньше, чем желающих быстро подзаработать.

В общем, случае версию папеньки надо по меньшей мере учитывать.

Не сходилось другое. Граф и Таиров переулок. Дом на Английской набережной, где стены в позолоте, вилла в Италии, и буфетчик в трактире за Сенной. Как папенька мог познакомиться с двумя головорезами, я не понимал. Разве что не сам. Через стряпчего, управляющего, через ту сволочь, которая всегда найдется при большом доме и берется за все. Возможно, так.

Но была у меня мысль. Я ее отгонял, но она возвращалась.

Пойти к нему. Самому, без Ани, без адвокатов. Английская набережная, доложить, войти. Так, мол, и так, ваше сиятельство: я не граф, ко двору не представлен и не буду, но я не нищий лекарь и не проходимец. Деньги есть. И будут расти, одновременно с этим, прости господи, так называемым «положением в обществе». В графы, скорее всего, не возьмут, но это не такая уж и неприятность, если задуматься. Дочь его жива, потому что я ее вылечил. Дважды. Мне кажется, для любящего отца это должно быть важным! Что он теряет, оставив нас в покое? Ничего. Что потеряет, воюя? Многое, хотя он, вероятно, это сейчас не вполне понимает.

Но такую идею я пока отбрасывал. Для людей его круга те, кто настолько ниже, не существуют вовсе, как не существует дворник. Вроде есть таковой, метет, кланяется, но… Объяснить графу, что дворник теперь его зять, сложно. И дело было не только в том, что дочь вышла за человека не из общества. Такое случалось и прощалось. Но она сбежала! Из его дома, из-под его надзора, через полмира. Это совсем обидно.

И еще один момент. Возможно, главный. Я-то пока не совсем врач. То есть врач, но без главного документа, а это совсем понижает меня в «табели о рангах». То, что есть деньги, папенька может расценить как «свалились на голову», и не более того. Такие случаи нередки.

Поэтому сделаю следующим образом – сначала попробую быстро решить вопрос с учебой, а потом вернусь к вопросу диалога с господином Батуриным. Так будет надежней. Поспешишь – людей насмешишь, и еще масса умных пословиц на эту тему. Хотя не факт, что делаю правильно, учитывая нанятых грабителей.

Переулок оказался таким, каким я его себе представлял, только уже. Дома в четыре этажа стояли очень близко. Снег между ними чернел. Из подворотен тянуло помоями. Утро тут, судя по всему, начиналось поздно: ставни на половине окон были закрыты.

Трактир нашелся легко: вывеска с чайником, две ступени вниз, дверь на блоке с гирей. Внутри было темно, тесно и тепло. Низкий потолок в копоти, столы под клеенкой, у стены полка с чайниками, и за стойкой – буфетчик. Тот самый, его назвали при мне по имени.

Надеюсь, у тех двоих нет моего фото. Хотя какая разница, я вооружен, пусть делают, что хотят. Пусть попробуют. Быстрее все разрешится.

Я взял столик у окна, спросил чая, калач и стал смотреть.

Лет пятьдесят. Плотный, в поддевке, с гладко расчесанными волосами, лицо плоское и спокойное. Глаза маленькие, и они не бегали, как пишут в романах, а стояли на месте. Меня он осмотрел внимательно. Что решил, не знаю, но чай мне подали быстро и без вопросов.

Посетителей было немного. Двое извозчиков хлебали щи. В углу, спиной ко всем, сидел человек в пальто приличном, но явно с чужого плеча и пил водку, не закусывая. Потом вошел парень лет двадцати, подошел к стойке, положил на нее сверток в тряпке и сказал негромко: «Лукьян Матвеич, вот». Буфетчик, не глядя на сверток, опустил его под стойку и ушел за дверь. Парень тоже вышел, наверное, для общения с буфетчиком. Через минуту то же самое проделал с узлом в платке мужик в рваном армяке, только он ничего не клал на стойку, а просто взглядом попросил «аудиенции», и ему не было отказано.

Все понятно. Скупщик краденого.

Я неспешно пил чай и посидел еще, разглядывая калач. Никого, похожего на людей, которых мне описал Николай, не появилось. Спрашивать о них Лукьяна Матвеича было как-то неинтеллигентно. Поэтому я расплатился и вышел.

Установить, откуда тут растут ноги, сам я сейчас не мог. Здесь нужен был человек, который знает эту публику получше. Такой человек у меня был, и звали его Татаринов.

Идти к нему не хотелось. Придется рассказывать историю с начала: Харбин, Аня, граф, и, хочешь не хочешь, часть того, о чем я решил молчать. Но выбирать не приходилось. Ходить по городу с кольтом в кармане и ждать, когда на тебя нападут, было плохим планом.

До Офицерской я доехал на извозчике.

Здание сыскной полиции стояло на месте, никуда не убежало, не сдвинулось ни на метр. Казенный фасад, широкие ступени, городовой у дверей, застегнутый на все пуговицы. Внутри казенные запахи, по лестнице с чугунными перилами бегали вверх и вниз люди с папками, и на скамьях вдоль стен ждали просители с тревожными лицами.

Дежурный, молодой, тщательно причесанный, выслушал меня и посмотрел в книгу.

– Дмитрий Алексеевич в Москве, по служебному делу. Уехал позавчера.

– Когда вернется?

– Не могу знать. Недели через две, если ничего не случится. А случается всегда.

Ой, как не вовремя, подумал я и оставил ему записку: доктор Дмитриев вернулся из Харбина, просит увидеться, гостиница «Франция». Чиновник положил ее в ящик стола и окончательно потерял ко мне интерес.

На улице я постоял, прикидывая. Две недели – долго.

Оставался Лыков. Он следователь, а не сыщик; ему по должности положено допрашивать тех, кого уже нашли, а не искать самому. Но больше идти за помощью некуда.

Окружной суд на Литейном: желтый камень, колонны, герб, сквозняк на парадной лестнице. Кабинет на втором этаже с окнами во двор.

Лыков сидел за столом, но первое, на что я обратил внимание, был не он, а комната. Шкаф с делами стоял полупустой. На полу вдоль стены лежали папки, перевязанные шпагатом, стопками, как готовят их в дорогу, и на каждой стопке лист с надписью.

Он поднял голову, снял пенсне, посмотрел на меня и медленно встал.

– Дмитриев. Живой.

– Живой, Петр Андреевич. Здравствуйте.

Он обошел стол и пожал мне руку.

– Записку вашу я получил. И, признаться, уже не думал, что увижу вас здесь.

Он кивнул на стул.

– Садитесь. Рассказывайте. Впрочем, нет, сперва я. Чтобы вы понимали, куда пришли.

Он сел, достал папиросу, закурил и показал на папки на полу.

– Ухожу. Подал прошение об отставке, заканчиваю дела, передаю преемнику то, что могу передать. Скоро буду свободен.

– Из-за чего?

– Из-за девятого января. Вы, я думаю, знаете, что было. В Харбине про это писали?

– Почти нет. Хотя я газеты не особенно читал. Некогда. А люди в Харбине тем, что так далеко от них, мало интересуются.

Лыков стряхнул пепел.

– Я не революционер, Вадим Александрович, и не студент. Мне пятьдесят пять лет, я служу этой власти тридцать лет и вел для нее дела убийц, растратчиков и бомбистов, вашего в том числе. В тот день я сидел здесь, вот за этим столом, и решил, что дальше без меня.

Он помолчал.

– Заметьте, я не из тех, кто кричит «палач». Государь стрелять не приказывал, я это знаю. Его вина другая. Он не удержал. Окружил себя людьми, которые докладывают ему то, что он хочет слышать, и, по моему разумению, не вполне понимает, что происходит в столице и в стране. А раз не понимает…

Лыков развел руками.

– Тут я ничего поделать не могу. Могу только не участвовать. Это немного, но это то, что у меня есть.

Сказать мне ему на эту тему было пока нечего.

– Ну вот, – произнес он. – Теперь вы.

Коротко рассказать не вышло. Объяснил, что вернулся из Харбина, что неблагонадежность с меня снята. Что женился – в Харбине, в госпитальной палате, на дочери графа Батурина, той самой, из-за которой Извеков когда-то выгнал меня на улицу. Что она приехала на войну сама, сестрой милосердия, свалилась с заражением крови, и я ее вытащил, а потом мы обвенчались без ведома ее родителей, потому что ждать, пока ей исполнится двадцать один, ни она, ни я не собирались. Что граф в бешенстве: письмо с угрозами пришло в Харбин вместе с курьером-полковником. В письме – все очень юридически грамотно: врачебное управление и уголовная статья о похищении, все по пунктам. И что за три дня до моего приезда на Суворовском появились двое, по виду каторжные, платили за записку о докторе Дмитриеве и оставили адрес в Таировом переулке.

Про Ракитина, китайских бандитов и прочее я не сказал ни слова. Лыков слушал, курил и в нужных местах кивал; при словах «дочь графа Батурина» он поднял брови, но не перебил.

– На Таиров ходили сами? – спросил он.

– Сегодня утром. Чаю выпил.

– Узнаю вас. – Он усмехнулся. – Ну и как вам буфетчик?

– Скупщик и наводчик. При мне двое приходили, один со свертком, пока я пил чай.

– Похоже на правду. – Лыков затушил папиросу. – Теперь по существу. С графом Батуриным я не знаком, и, скажу вам откровенно, не жалею. Но слышал. Вспыльчив до того, что в свое время в одном присутственном месте бросил чернильницей в столоначальника. Дело замяли. Деспот в доме. Судился с соседями по имениям из-за всякой ерунды и доводил тяжбы до Сената. С родным братом…

– Не разговаривает двадцать лет из-за межи. Знаю.

– Вот. Способен на многое, Вадим Александрович.

– Значит, вы допускаете, что он мог нанять таких бандитов?

– Он – не мог. У него для этого есть люди. Цепочка в несколько звеньев. Граф про этот переулок и не слышал никогда, но деньги его туда дошли. А может, чьи-то еще.

Он посмотрел на меня поверх стола.

– Вы ведь наверняка не все рассказали.

– Было несколько конфликтов в Харбине, но я не думаю, что идет оттуда.

– Ясно. Так чем вам помочь?

– Подскажите, как установить, кто эти двое и кто их все-таки нанял. Полицию я в это дело звать не хочу, да и о чем тут разговаривать – преступления-то нет, ну пришли двое, и что с того. Может, за медицинской помощью явились, формально другого не докажешь.

Лыков подумал недолго.

– Есть человек. Корнеев, Алексей Петрович. Служил у нас в сыскной лет двенадцать, до того, как там сменилось начальство и половина старых ушла, кто куда. Вывески он не держит, но кому надо, те его знают.

Он вытащил визитную карточку, обмакнул перо и написал несколько слов на обороте.

– Отдадите ему это. Сколько он с вас возьмет, не знаю, я его услугами по своей должности не пользовался. Но верить ему можно. В его ремесле это редкость.

На карточке был адрес: Николаевская, дом двадцать девять, квартира восемь. Я убрал ее в бумажник.

– Спасибо, Петр Андреевич.

– Не за что пока. – Он поднялся проводить меня до двери. – И не тяните.

– Понимаю.

Он открыл дверь.

– Заходите сюда еще где-то с месяц. После ищите меня в Парголове, буду удить рыбу и читать газеты, от которых меня будет тошнить. Очень бы хотелось познакомиться с вашей женой.

До Николаевской я тоже дошел пешком. По дороге я дважды останавливался у витрин, и оба раза за спиной никого не оказалось.

Дом оказался обыкновенный, доходный, с чистой парадной, швейцаром внизу и медными номерами на дверях. Третий этаж. На двери квартиры восемь – табличка «А. П. Корнеев», и больше ничего: ни «частный сыск», ни «справки», ни часов приема. Я позвонил.

Открыла немолодая женщина в переднике, взяла карточку Лыкова, ушла с ней и через минуту вернулась.

– Пожалуйте.

Кабинет был маленький и такой аккуратный, что хотелось проверить, живут ли тут. Письменный стол с бюваром. Шкаф с папками, все корешки надписаны одним почерком. На стене висел план Петербурга, утыканный булавками. На полке справочники: «Весь Петербург» за несколько лет подряд, адресные книги, что-то по торговым домам. Ни ковра, ни картин, ни семейных карточек. Комната человека, который приходит сюда работать и больше ни за чем.

Корнеев поднялся из-за стола мне навстречу. Лет пятьдесят, среднего роста, сюртук серый, пробор, гладкое лицо без особых примет. На сыщика из романов он не походил ничем. Скорее на столоначальника.

– Садитесь, доктор. Рассказывайте, что случилось, и рассказывайте по порядку.

Я рассказал по порядку. Кто я, откуда приехал, где жил до войны. Что женат на дочери графа Батурина, что брак заключен в Харбине без согласия отца, что отец добивается его расторжения и не скрывает этого. Что на моем прежнем адресе за три дня до приезда появились двое, кого искали и что оставили. Описание, которое дал мне Николай, я передал слово в слово: старший – лет сорока, широкий, рыжеватый, с рубцом через верхнюю губу, говорит тихо и на «ты»; второй моложе, худой, молчит и смотрит по сторонам. Одеты в чистое, а глаза каторжные.

Корнеев слушал, не записывая.

– Адрес на Суворовском графу известен?

– Известен.

– Откуда?

– Жена нашла его когда-то у отца на столе. Прошлой осенью.

– Ясно, – ответил Корнеев. – Таиров переулок место известное, и Лукьян Матвеевич тоже. Больше туда не ходите. Он вас запомнил. Теперь о том, что я сделаю. Первое: справки по графу. Кто ведет его дела, кто при доме, и прочее. Его дочь некоторых деталей может не знать, папа ей их точно не докладывал. Второе: Лукьян. За ним поставлю слежку. Это дело знакомое, простое и эффективное. Рано или поздно он встретится с этими двумя, а может, и еще с кем-то интересным.

– Условия у меня простые, – продолжал Корнеев. – Три рубля в день, плюс расходы: извозчики, чай в нужных местах, и прочее. Расходы по счету, счет вы увидите. Вперед – двадцать пять рублей.

Я выложил деньги. Он открыл конторскую книгу в коленкоровом переплете, записал число, мою фамилию и сумму, промокнул и написал на отдельном листе расписку: получено от доктора Дмитриева В. А. двадцать пять рублей в счет наведения справок по частному делу, число, подпись.

– Где вас искать?

– Гостиница «Франция», Большая Морская. Но это временно. Буду подыскивать квартиру, как найду – сообщу.

– Да, сообщите сами, не письмом.

Он закрыл книгу

Мы простились. Женщина в переднике проводила меня до двери и заперла ее за мной на два оборота.

Домой я ехал на извозчике.

Корнееву скорее всего нужна неделя или две. За это время сидеть в гостинице и ждать было бы глупо, да и денег гостиница ест по восемь рублей в день. Нет, нужна квартира. Не на Суворовском и не на Английской набережной, а где-то посередине между ними. Три комнаты, как насчитала Аня когда-то в Харбине за чаем, и отдельный кабинет.

Дальше – Тверская. Беликов. С Харбина мы обменялись одной депешей. Теперь надо ехать к нему, и возвращаться на работу. Пока что ординатором-палатным надзирателем, иных вариантов нет.

Дальше – Красный Крест. Бумага из Харбина откомандировала меня в распоряжение ведомства, а из него надо было уволиться по всей форме, с документом на руках, потому что без документа для любой канцелярии я дезертир.

И главное. Военно-медицинская академия. Свидетельство о снятии неблагонадежности лежало в столе. Хорошее, на качественной бумаге, с печатью, и с ним я мог теперь войти в те двери, из которых меня выставляли. Можно ли теперь экстерном и в какие сроки – это все предстояло выяснять.

На Большой Морской горели фонари. Я расплатился, кивнул швейцару с бакенбардами, поднялся к себе и постучал условным стуком, три и два.

Аня открыла сама.

Минута-другая ушла на поцелуи и обнимания.

– Ты уставший. Тебе надо поесть, – сказала она.

– Надо. – Я стянул шинель. – Целый день на ногах, поесть было некогда. Но сперва я бы искупался.

– Тогда иди в ванную. Я принесу тебе туда еду сама.

Затем она посмотрела на меня немного насмешливо.

– А если ты не против, приму ванну с тобой. Я как раз собиралась. Подвинешься? Много места не займу, обещаю. Не против?

– Совершенно не против, – ответил я. – Отличная идея. Я даже очень за. Можешь и никакой еды не приносить, просто приди сама.

* * *

Глава 7

Утром, одеваясь, я положил в карман браунинг. Кольт хорош в других условиях. В Петербурге шинель снимают в передней и все, что в ней лежит, остается лежать без хозяина. Браунинг лег в правый карман сюртука совершенно незаметно. С этого дня правило: без него никуда. Ни в канцелярию, ни в академию, ни в булочную. Никуда.

Вот оно, письмо господина Борщова, в котором он рекомендует отправить меня на погибель. Цело. Потерлось немного, ну да ничего. Товарный вид не потеряло. Для моих целей сойдет. Иногда надо быть немного злопамятным. Негодяи пользуются тем, что мы склонны все прощать, и поэтому размножаются, как тараканы. А это неправильно.

Аня сидела за столом в гостиной с тетрадью и учебниками. Я сел напротив.

– Сегодня ты дома. Анатомия, латынь, обед. Дальше вестибюля не ходи, пожалуйста. Пусть ситуация прояснится.

– Я собиралась в книжную лавку. На Невский, пять минут.

– Вечером сходим вместе.

– Вадим. Я с этим знакома по Харбину. Не надо объяснять по второму разу.

– Не буду. – Я поднялся. – Дел на сегодня много. К обеду постараюсь вернуться, но не обещаю.

– Когда ты говоришь «не обещаю», это значит – к ужину. Буду ждать, что еще остается.

До Инженерной я дошел пешком, с двумя традиционными остановками у витрин. За спиной никого не оказалось.

У дома номер четыре был тот же муравейник, что и осенью, только за это время он разросся и стал двигаться в обе стороны. Тогда все грузили и отправляли; теперь у крыльца стояли почти такие же подводы с ящиками, но рядом с ними разгружали крытый фургон. Санитарные поезда шли в Петербург, и часть их груза оседала здесь, в управлении, на пересчет. Бегали курьеры, кто-то по-прежнему требовал освободить проезд, в глубине души понимая бесполезность своих требований.

Внутри толпа была другая. Осенью в коридоре стояли добровольцы. Теперь вдоль стены сидели женщины в черном и не в черном, с бумагами на коленях, и по лицам было видно, что бумаги эти – запросы о без вести пропавших и ответы на запросы, которых лучше бы не получать. Между ними ходили врачи с Востока, обветренные, с загаром, какого в Петербурге не бывает, и по их лицам я понял, что не один такой умный: увольняться приехали многие.

Канцелярию отдела личного состава я нашел там же, в конце коридора. Дверь та же, комната та же, стол с папками до потолка тот же. За ним сидел другой человек. Молодой, лет тридцати, в вицмундире, застегнутом на все пуговицы, с усталым, но спокойным лицом. Он услышав фамилию, открыл толстый журнал, повел пальцем по странице, нашел.

– Дмитриев Вадим Александрович. Зауряд-врач. Харбинский сводный эвакуационный, ординатор. – Он посмотрел на поля страницы, где напротив моей строки стояли какие-то пометки, синим и красным, и лицо у него изменилось.

– Так. Вы по увольнению?

– По увольнению.

– Не волнуйтесь, сейчас все сделаем, как надо. – Он придвинул мне чистый лист и перо. – Пишите прошение. Форма простая, я продиктую.

Я написал под его диктовку одну фразу: прошу об увольнении меня от службы в учреждениях Российского общества Красного Креста по домашним обстоятельствам. Число, подпись. Он промокнул, взял лист и вышел. Что было написано на полях журнала, я прочесть не сумел. Впрочем, догадаться было нетрудно. Ракитин в Харбине сказал: придете, назовете фамилию, и все. Выясняется, что он знал, что говорил. Кто-то заранее позаботился, чтобы доктору Дмитриеву в этой канцелярии не задавали вопросов.

Чиновник вернулся через несколько минут с готовой бумагой. Приказ был короткий: зауряд-врача Вадима Александровича Дмитриева, состоящего ординатором Харбинского сводного эвакуационного госпиталя Российского общества Красного Креста, согласно поданному им прошению, уволить от службы в учреждениях Общества по домашним обстоятельствам. Подпись, печать. Выписку он вручил мне, сам приказ оставил себе.

– Свидетельство о службе получите через неделю, оно идет отдельным порядком. Все.

Я поблагодарил и вышел в коридор. Вот я перестал быть служащим Красного Креста. Шинель и прочее, как я понимаю, остались у меня на память.

В коридоре я остановился. Оставалось еще одно дело.

– Скажите, – спросил я у чиновника, догнав его в дверях, – надворный советник Борщов здесь по-прежнему служит?

– Николай Тимофеевич? Служит. Только не здесь, он теперь заведующий отделением снабжения учреждений Общества на Дальнем Востоке.

Он сказал это с почтительной интонацией, даже с небольшой завистью. Пробился господин Борщов в большие люди, жизнь удалась.

– Второй этаж, в правом крыле. Вы сейчас к нему хотите?

– К нему.

– Там очередь, – предупредил он и пошел дальше.

Очередь действительно была. Она начиналась за поворотом коридора, у двери с новой табличкой, и шла вдоль стены.

Господин с кожаным чемоданом-выставкой, из которого торчали никелированные ручки, – поставщик инструмента. Провизор в потертом сюртуке, с пачкой накладных, перевязанных шнурком: ему нужно отправить медикаменты, а медикаменты без бумаги не едут. Дама в сером, с крестом на груди, с папкой – от общины сестер милосердия, и папка была толстая. Служащий железнодорожного вида. Человек в форменной тужурке, который то и дело вынимал из портфеля список и проверял его, будто список мог измениться, – госпитальный представитель, наверное. Купец в шубе, абсолютно спокойный, ему ждать не привыкать. Молодой врач. И в самом конце, у окна, женщина в трауре, немолодая, с прошением на коленях. Вдова служащего Общества, о выплате. Она сидела не шевелясь, глядя в стену.

Дверь не открывалась. За ней было тихо.

В приемной, за небольшим столом у двери, сидел секретарь, молодой, с прямым пробором.

– Николай Тимофеевич сегодня чрезвычайно занят. Запишитесь на прием, я найду вам день на той неделе.

– Я лучше вас знаю, насколько он занят, – сказал я и взялся за ручку.

– Позвольте, туда нельзя!

Я вошел.

Кабинет был просторный, светлый, с двумя окнами на двор и с ковром. У окна за большим столом сидел Борщов. Я узнал его не сразу, хотя видел перед собой тот же крупный нос и те же залысины. Осенью это был бледный человек с воспаленными глазами. Теперь Борщов был в новом вицмундире, который сидел на нем лучше старого, хотя сам он стал шире на полпуда. Перед ним стоял стакан в серебряном подстаканнике, сахарница, блюдце с лимоном. Господин Борщов изволил пить чай.

Он поставил стакан и с удивленным презрением посмотрел на меня.

– Что такое? Я, кажется, никого не звал.

– Не звали. – Я прошел к столу. – Вы меня не узнаете, господин Борщов?

Он смотрел и пытался вспомнить. Не получалось, но я помог.

– Ноябрь прошлого года. Зауряд-врач Дмитриев, по личному предписанию его высочества. Вы тогда сказали, что закон один для всех. А потом у вас телефон зазвонил.

Он вспомнил. Побледнел, сжался.

Погоди бледнеть, подумал я. Вот как я скажу тебе, зачем пришел, тогда и побледнеешь. С полным на то основанием.

Я вынул письмо, развернул и положил перед ним. Сам сел на стул напротив.

Он не стал читать. Он и так знал, что там написано. Он молча смотрел на серовато-синий лист с гербом, потом на меня, потом опять на лист, и покрывался пятнами.

– Это… это внутренняя переписка. – сказал дрогнувшим голосом. – Она не подлежит… Вы не имели права…

– Вскрывать пакет? Не имел. Вы мне это объяснили. Я и не вскрывал: печать цела, спросите у заведующего распределением в Харбине, он расписался в получении. – Я пожал плечами. – А бумажки, как видите, внутри не оказалось. Бывает. Дорога длинная, восемь тысяч верст.

– Что вам нужно?

– Пока думаю. – Я откинулся на спинку стула. – Хочу показать его высочеству. Он, помнится, интересовался, как в его канцелярии исполняют его предписания. Обещал, в случае чего, отправить в Манчьжурию.

Дальше случилось то, чего я не ожидал. Борщов поднялся, вышел из-за стола и пошел ко мне. Пара шагов, и ноги у него подогнулись. Он едва успел ухватиться за край стола.

– Вадим Александрович. Ради бога. Ради всего святого. Не надо к его высочеству. Он меня… он сразу же… Вы не знаете, какой он. Он подпишет. А у меня здоровье. Грудь слабая, катар, доктора запретили сырость. Я не доеду. Я в Сибири не доеду до места.

Судя по лицу, мозг лихорадочно искал ответ на вопрос: упасть его владельцу на колени или это будет чересчур.

– Не надо падать, – сказал я.

Он выпрямился, держась за стол.

– Так. Слушайте, что будет. К его высочеству я пока не иду. Пока. Письмо остается у меня. Мало ли что.

Я забрал лист, сложил и убрал в портфель.

– А теперь про сегодняшний день. У вас в коридоре много людей. Вы их примете. Всех. Сейчас.

– Но порядок приема… запись… секретарь…

– Порядок сегодня будет такой. Я сяду вот сюда, к стене, и посмотрю, как вы работаете. А потом я уйду. Принимайте людей, я вам не помешаю совершенно. Пусть люди думают, что я один из служащих в этом здании или вроде того.

Он посмотрел на меня, на дверь, опять на меня. Потом крикнул секретаря.

– Просите. По очереди. Всех!

Я отошел к стене и сел.

Следующие несколько минут я наблюдал за работой человека, который очень боится. Оказалось, что заведующий отделением снабжения умеет работать. Поставщик инструмента вышел через пять минут с подписанным заказом. Провизору Борщов сам продиктовал сопроводительную, чтобы не переделывать. Даме от общины подписал все, что лежало в папке, не читая. Служащему нашел вагоны, для чего пришлось послать секретаря куда-то, и тот вернулся с ответом через три минуты, а не через неделю. Госпитальному представителю белье не дал, белья не было, но написал на его бумаге две строки и назвал склад, где можно взять хотя бы половину. Врач ушел с требованием на инструменты и с таким лицом, будто ему выдали Георгия. Купец получил свое, не сказав ни слова.