Текст книги "Чужая стезя (СИ)"

Автор книги: Михаил Тут

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

Глава 9 Хозяйкин хлеб

Женщина терпеливо ждала. Не торопила. Не уговаривала. Просто стояла среди зимнего леса с корзинкой в руке и улыбалась так, будто мы уже давно опоздали к обеду.

Леонтий тихо сказал:

– Не нравится мне это.

– Мне тоже.

– Но пойдёшь.

– А у тебя есть другая тёплая изба на примете? Здесь парень точно загнется.

Он промолчал и мы пошли. Микулу практически несли взяв под плечи. Его ноги волочились по снегу, он даже не пытался их переставлять.

Тропинка за женщиной была чистой, удобной и ровной. Такие дороги как правило и ведут к большим неприятностям. Но идти по ней было приятно, не то что по зимнему лесу, перебираясь через поваленные стволы и продираясь сквозь колючие заледеневшие кусты.

Женщина шла впереди е оглядываясь. Знала, что мы не свернём.

Изба показалась между елями сразу. Будто ждала, когда мы моргнём.

Маленькая. Низкая. С крышей без снега. Из трубы поднимался дым – тонко, ровно, прямо вверх, как на картинке У порога лежал чистый половик. Поленница сложена так ровно, что хотелось пнуть её просто из принципа. На окнах висели связки трав, сухие, аккуратные, без пыли. Все уютно до дрожи.

Женщина толкнула дверь плечом.

– Заходите. Гостями будете.

Внутри было тепло. Так тепло, что мгновенно захотелось спать.

Пахло хлебом, печью, травами, мёдом и ещё чем-то сладковатым. Возможно, медом, возможно чем-то, чего не было в моем мире, потому я и не смог определить.

Изба была чистая. Ни пыли. Ни паутины. Ни копоти на балках. Пол вымыт. Лавки выскоблены. Посуда блестит. На столе хлеб под белоснежным полотенцем. Вода в глиняном кувшине прозрачная, будто дистилированная.

– Клади мальчонку сюда, – сказала хозяйка, показывая на лавку у печи.

– Сначала скажи, что сделаешь.

Она посмотрела на меня с укором.

– Спасу. Ты же за этим пришёл.

– Я пришёл, потому что он умирает.

– Вот именно.

– Цена?

Женщина улыбнулась.

– Всему есть цена, тебе ли не знать, меровский.

Я замер. Леонтий тоже, хотя и не понял, по нему было видно.

– Откуда ты знаешь?

– Ты в мою избу вошёл, моим воздухом дышишь, мальчонку хворого в руках несёшь, а всё думаешь, что тайны при тебе остались? Глупый, наивный мальчик.

Микула захрипел. Спорить стало некогда.Я положил его на лавку.

Хозяйка сразу изменилась. Она перестала быть смешливой старухой с корзинкой и стала руками. Быстрыми, сухими, точными. Разрезала мокрую одежду, растёрла грудь какой-то вонючей, но не противной мазью, сунула мне в руки горячий камень, чтобы держал у ног. Леонтию велела подать воду. Тот хотел отказаться, но она цыкнула так, что он подчинился раньше, чем вспомнил про гордость.

– Рот открой, – сказала она Микуле.

Он не открыл. Она щёлкнула пальцами у его губ. Микула открыл. Ведьма влила ему в рот тёмный отвар. Я схватил её за запястье.

– Что это?

– Горькое.

– Я спросил не вкус.

– А я ответила по сути. Хорошее лекарство сладким не бывает. Нужно чтобы больной сам захотел скорее выздороветь, и больше не пить такой дряни.

Леонтий понюхал чашу, поморщился.

– Травы.

– И что-то ещё, – добавил я. – Что?

– А ты всё хочешь, чтобы в лекарстве только водица была? Тогда водицей и лечись. Говорят, некоторые так делают. А другие и вовсе испражнениями, хи-хи… Долго, правда, не живут.

Микула сильно закашлялся. Так, что выгнулся на лавке. Я прижал его плечи. Леонтий держал голову. Хозяйка наклонилась над ним и вдруг вдохнула.

От груди Микулы поднялся пар. Тонкий, мутный, серо-жёлтый. Он тянулся к её губам, как дым к трубе. Женщина втягивала его медленно, с наслаждением. Улыбка расползалась по лицу. Морщины разглаживались. Глаза становились ярче.

Я чувствовал руками, что жар из тела Микулы уходил. Лоб его уже не пылал так страшно. Дыхание стало ровнее. Пальцы перестали судорожно скрести лавку.

– Что ты делаешь? – спросил Леонтий.

Хозяйка не оторвалась сразу. Сначала вдохнула ещё. Потом облизнула губы.

– Ем.

В избе стало очень тихо.

– Что? – сказал я.

– Болезнь ем. Жар. Ломоту. Дрожь. Гнилой холод из костей. Вкусное… Река, молот, хворь, страх, чужие тропы. Прямо пир.

Микула тихо выдохнул и провалился в сон. Не в бред. В настоящий, спокойный сон. Нормальный, человеческий сон без метаний, хрипов и агонии. От этого стало как-то страшно.

Хозяйка подняла руки над ним. Пальцы у неё зашевелились, будто она перебирала невидимую пряжу. Сначала я подумал, что это очередное бормотание над больным, но потом одернул себя. Бабка уже доказала, что не простая шарлатанка. Потом я увидел: в воздухе вокруг Микулы действительно что-то было. Тонкие мутные нити. Комки серо-багрового жара. Тёмные крошки боли, прилипшие к коже, к дыханию, к волосам. Она выхватывала их из воздуха щипками и отправляла в рот. Иногда пальцы проходили прямо сквозь тело Микулы – в грудь, в бок, под рёбра. Кожа не рвалась. Крови не было. Микула даже не вздрагивал. Наоборот – лицо его разглаживалось, как у ребёнка, которому наконец перестали сниться волки.

– Не трогай его внутри, – сказал я.

– А снаружи его кто угодно потрогает, – ответила она. – Внутри грязь сидит. Внутри и чистить надо. Не учи ученую.

Она провела ладонью над его животом и резко выдернула что-то невидимое. На её пальцах повисла дрожащая серая капля. Хозяйка втянула её губами и довольно прикрыла глаза.

– Ох, молот-то злой был. Не его. Совсем не его. Вон, как всю его внутреннюю исковеркал. Еще бы один удар, и не дошел бы сюда малец. Ох, не дошел бы…

Микула во сне едва слышно выдохнул. Хозяйка повернулась ко мне.

– Теперь ты.

– Не надо.

– Надо. Ты весь как мешок с побитым стеклом. Ходишь и звенишь.

Она шагнула ближе и повела руками вокруг моей груди, плеч, лица. Я сжал нож, но пальцы вдруг разжались сами. Не от слабости. От облегчения. Она будто выхватывала из воздуха вокруг меня невидимых мух. Щипок – и уходит ломота из плеча. Ещё щипок – легче дышать. Наконец, нормально заработала рука и даже думать стало как-то легче. Потом её пальцы вошли мне под рёбра.

Вошли. Прямо сквозь кафтан, кожу и мясо. Я должен был заорать. Но не заорал. Это было не больно. Это было почти приятно. Как если бы кто-то нашёл внутри старый гнойный занозный узел, к которому ты уже привык и почти не замечаешь, и вытащил его одним движением. Хозяйка причмокнула, облизывая пальцы.

– У тебя вкус тяжёлый. Много старого. Много злого. Болезни мало. Жаль.

– Не копайся там. Мало ли что вытянешь.

– Поздно сказал.

Она выдернула из моей груди что-то чёрное, похожее на мокрый волос.

Я попытался ударить её по руке, но промазал. Проворная бабка попалась. Она рассмеялась и слизнула чёрную нитку с пальца.

– Это не болезнь была, милок. Это злая память. Горькая. О страхе и страданиях. Я такое не ем, только пробую. На всякий случай.

Внутри стало легче. И как-то пусто. Но не хуже, наоборот, отпустило душевное напряжение, тело расслабилось.

Леонтий отступил к стене.

– Ко мне не подходи.

– А тебя я и спрашивать не буду, ромей. Ты весь в молитве, крови и упрямстве. Невкусный. Но нос-то починить можно.

Она щёлкнула его по лбу.

Леонтий вздрогнул. Кровь из носа, запёкшаяся у губ, осыпалась тёмной коркой. Синяк под глазом побледнел. Он провёл пальцами по лицу и побледнел уже сам. Хозяйка быстро провела рукой перед его лицом сгребая нечто, похожее на рой мелких мошек и отправляя их в рот всей горстью. Леонтий ошалело пялился в стену. Потом она провела ладонью у него над животом, где после реки и падений он всё время держался рукой. Пальцы на миг вошли внутрь. Леонтий зажмурился.

– Больно? – спросил я.

Он открыл глаза.

– Нет.

Сказал так, будто это было обвинение.

Хозяйка вытащила из него мутный комок, похожий на застарелый кашель, и проглотила.

– Не благодари, – сказала она. – Не люблю, когда попы благодарят. Вообще, вашего брата не люблю.

– Ты болезни и боль ешь, – сказал он.

– И боль. И гниль. И непорядок. Все плохое и неправильное. Тем и живу.

– Лихоманка, – прошептал Микула с лавки.

Глаза его были закрыты, но он слышал. Хозяйка улыбнулась шире.

– Умный корешок.

– Одна из сестёр, – сказал Микула. – Дед говорил...

– Дед говорил, дед говорил, – передразнила она. – Нас много сестриц, милок. Одна знобит. Другая сушит. Третья кости выкручивает. Четвёртая сон крадёт. Пятая в жар бросает. А я добрая. Я прихожу после. Даю облегчение, забираю то, что они дают.

Микула открыл глаза.

Хозяйка погладила его по мокрым волосам.

– Не бойся, корешок. Ты нынче уже не еда. Ты нынче гость.

– Добрая? – спросил я.

– А ты мясо ешь?

– Ем.

– А я вот боль ем. Чего глазами-то сверкаешь? Каждому своё.

Хозяйка хлопнула в ладони.

– А теперь за стол. С пустым брюхом добрые дела не делаются.

– Какие ещё добрые дела? – спросил Леонтий.

– Сначала ешь, потом говори. Так везде заведено.

– Я не буду есть.

– Будешь, – сказала она ласково. – Ты уже получил мой дым, моё тепло и мою ласку. Хлеб после этого – так, для приличия.

На столе уже стояла еда. Я не видел, когда она успела.

Белый хлеб под полотенцем. Густая каша с маслом. Рыба, запечённая с луком. Горшок с тушеным мясом. Солёные огурцы. Мёд в маленькой чашке. Кружки с горячим взваром. Всё выглядело так красиво, что желудок предал меня грохотом прямо сразу.

Микула сел к столу сам. Его слегка покачивало от усталости, но выглядел он вполне себе здоровым.

– Не ешь, – сказал Леонтий.

Хозяйка вздохнула.

– Вот что за люди эти попы. К ним с добром, они с недоверием… Не хочешь – не ешь, а другим не мешай.

Я взял кусок хлеба. Понюхал. Хлеб пах детством, печью и воскресным утром, которого у меня никогда толком не было. А вот у Святослава были.

– Что в нём?

– Мука, вода, соль, печь и мои руки.

– А кроме?

– Твой голод. Голод вообще лучшая приправа к любой пище.

Леонтий смотрел на меня. Микула тоже.

Я отломил маленький кусок и положил на язык. Вкус был прекрасный. Тёплый, плотный, живой. Хлеб будто сам знал, как его надо жевать. За ним пошла каша. Потом рыба. Потом взвар. Я ел и понимал, что должен остановиться. Но тело, вымотанное лесом, рекой, откатами и болью, голосовало против.

Микула ел медленно. Леонтий держался дольше всех. Потом его рука сама потянулась к кружке. Он перехватил её другой рукой, будто поймал вора. Хозяйка улыбнулась.

– Видишь? Тело умнее гордости.

– Тело слабее, – сказал Леонтий.

– Ну, ты еще о душе тут порассуждай, да о плоти и крови вашего бога. Наслышана уже.

Он долго смотрел на взвар. Потом сделал один маленький глоток. Потом еще один.

Хозяйка ходила между нами. Не садилась. То поправит Микуле ворот. То коснётся моего плеча. То проведёт пальцами над кружкой Леонтия. Каждый раз что-то выхватывала из воздуха – маленькое, мутное, почти невидимое – и отправляла в рот. После каждого её движения становилось все теплее и уютнее.

Я видел, как Микула перестаёт дрожать. Как Леонтий впервые за два дня не морщится при вдохе. Как мои руки уже не трясутся. И видел, как хозяйка хорошеет. Морщины уходили. Спина распрямлялась, глаза блестят ярче, а на щеках проступал румянец.

Она кормила нас. И ела то, что еда делала с нами. Я понял это не сразу. Сначала вкус мяса стал чуть странным. Слишком мягким. Потом в каше мелькнула кислинка. Потом рыба на миг пахнула тиной и старым прогорклым жиром.

Я моргнул. На столе всё опять было прекрасно.

Хозяйка стояла за моей спиной и держала пальцы у моего виска.

– Не моргай часто, – сказала она. – Глаза уставшие, могут и обмануть.

Она выщипнула что-то у меня из-за уха.

В животе перестало мутить. Вот теперь стало ясно. Она не очищала пищу. Она очищала нас после каждого куска.

Навела морок, кормила какой-то дрянью и тут же съедала тошноту, спазмы, жар, гниль – всё, что эта дрянь будила в теле. Не потому что хотела накормить. Потому что это был удобный способ готовить себе корм прямо внутри нас. Леонтий был прав, не стоило здесь есть. А может и приходить сюда вовсе. Правда, тогда бы Микула скорее всего уже умер.

Леонтий поставил кружку. Очень медленно. Он тоже заметил странное.

– Что мы едим?

Хозяйка улыбнулась.

– То, что пришлось бы выбросить, если бы я была плохой хозяйкой. Но хорошая хозяйка всему пользу сыщет.

Микула побледнел и отодвинул миску. Хозяйка мягко положила ладонь ему на плечо.

– Не капризничай. Я всё плохое забираю.

– А если перестанешь? – спросил я.

Она хищно улыбнулась.

– Тогда плохо вам придется. Скорее всего не помрете. Но до ветру будете бегать часто и долго.

Тишина стала липкой. Мы сидели и осознавали, что теперь полностью в ее власти. Отравила таки, карга старая. Хотя, не такая и старая. Годов сорока тетка, вряд ли больше.

Вот тогда она сняла с полки маленький холщовый мешочек. Завязанный чёрной ниткой. Положила на стол перед нами – между хлебом, кашей и мясом, которое теперь виделось уже не мясом, а серым мокрым куском гнилой дряни.

– Ну вот. Теперь о расчёте.

Я посмотрел на мешочек.

– Отнесёте это в ближайшую деревню. Там колодец у середины. Старый, с журавлём. Всыплете ночью. Не всё – половину. Остальное в корыто скоту. Люди пить будут, скот пить будет, болезнь пойдёт мягкая, ровная, вкусная. Не сразу. Сначала знобить начнёт, потом жар, потом живот. Я приду, когда она расползется по округе. И всех спасу. Ну из тех, кто доживет, конечно.

Леонтий медленно перекрестился.

– Ты хочешь, чтобы мы отравили деревню.

– Не отравили. Посеяли мое жито.

– Мор.

– Для меня это урожай.

Она постучала пальцем по мешочку.

– Вы же не думали, что я задаром вас вычищу? Мальчонку из жара вытащила, ваши раны слизала, кормом поделилась, дурноту от стола прибрала. Долг за вами, рябяточки.

– Нет, – сказал Микула.

Я посмотрел на него. Он сидел слабый, бледный, но живой.

– Не будем, – сказал он.

Хозяйка повернулась к нему.

– Это я не у тебя спрашиваю, корешок.

– А я отвечаю за всех.

– Лежал у моей печи. Ел за моим столом. Дышал моим жаром.

– Но твоим не стал. И никто из нас не твой.

Она перестала улыбаться. В избе стало холоднее.

– Вы плохие гости, – сказала хозяйка. – Пришли умирая. Я смерть отогнала. Болезнь съела. Кости согрела. А вы нос воротите, будто я вам тухлятину на стол кинула.

Леонтий посмотрел на мясо лежащее на столе, в нем что-то копошилось и булькало. Потом на неё.

– Так и было.

– А плохо вам стало?

– Ты забирала последствия.

– Забирала. Работа такая.

– Ты просишь убить людей.

– Я прошу накормить меня.

– Людьми.

– Болезнью. Люди – посуда. Они мне не интересны. Пусть живут, пусть сдохнут… Мне все равно. Хотя, живые все-же лучше. Они еще раз заболеть могут, а мертвые уже нет, хи-хи

Я взял мешочек со стола и резко швырнул в огонь. Он не долетел. Хозяйка поймала его на лету. Рука у неё вытянулась слишком далеко. На пол-избы. Кости под кожей щёлкнули снова укорачиваясь.

– Невежливо, – сказала она.

А потом чистая изба начала изменяться. Сначала хлеб на столе пошёл серыми пятнами. Потом мясо расползлось мокрыми волокнами. Рыба провалилась внутрь себя и показала белых червей там, где секунду назад был лук. Вода в кувшине помутнела, будто туда зачерпнули из гнилого болота. Пол под ногами стал влажным. Из щелей полез запах больной постели: пот, моча, гниющая солома, кислое дыхание умирающего.

В животе скрутило. Пока не сильно. Будто всё съеденное вспомнило, чем было, и решило принять свою настоящую форму и суть.

Хозяйка тоже стала меняться. Кожа на лице треснула. Не порвалась – разошлась, как мокрая бумага. Под ней белела кость. Длинная. Не человеческая. Суставы вытянулись, пальцы стали тонкими, многофаланговыми. Из трещин на плечах и груди потёк жёлто-зелёный гной. Он капал на чистый пол, и там, где падал, дерево вспухало пузырями.

– Не хотите по-доброму, – сказала лихоманка. – Будете в подполе страдать. Болеть и мучаться! А я с вас это есть… Авось до весны протянете.

Я успел схватить топорик. Она прыгнула.

Я ударил наискось. Топорик вошёл в плечо, но вместо мяса там оказалась мокрая кость и пустота. Лихоманка ударила меня в грудь. Мир хлопнул. Я влетел в стену, сшиб связку трав, упал на лавку.

Леонтий шагнул вперёд с крестом в руке.

– Господи...

Она плюнула в него гноем.

Он успел закрыть лицо рукавом, но ткань зашипела и задымилась. Леонтий вскрикнул, отшатнулся, врезался в стол. Микула скатился с лавки. Больной, слабый, но живой. Он прижал ладонь к полу.

– Не дом... это не дом… эта изба – ее часть! Ее… кожа! – Микула выхватил нож и чтото шепча воткнул его в половицу.

Пол дрогнул. На миг изба будто вспомнила, что стоит на земле, а не на хозяйкиной воле. По доскам пошла тонкая трещина. В печи ухнуло.

Лихоманка повернула голову.

– Корешок кусается… Ничего, милочки. Получите-ка это!

Я меня передернуло. Боль вернулась. Вся сразу. И ещё с добавкой.

Тёмная речная тяжесть, прилипшая ко мне после топляка, усталость и надорванность после драки с волками, все это шевелилось терзало внутри.

Лихоманка рванулась к Микуле.

Я собрался силами, потянулся к метке, заплатил и замедлил чудовище. Но не остановил, в метке не хватало сил, почти все ушло на откат в реке. На долю мгновения вокруг неё будто загустела вода. Гнойные капли повисли в воздухе. Костяная рука шла медленнее, чем должна была. Микула успел откатиться.

Я бросился с топориком, но времени все равно было мало. Она разорвала Леонтию живот. Одним движением, будто распарывала мешок с зерном.

Он посмотрел вниз с удивлением.

– Нет! – рявкнул я.

Лихоманка уже была у Микулы. Он поднял руку. Слабую и смешную. Лес, Род, все его тропы остались где-то за стенами. В хозяйкином доме он был мальчишкой с жаром, мокрой рубахой и слишком большим сердцем. Она схватила его за волосы. Он попытался закрыть горло ладонью. По-мальчишески, будто ладонь могла удержать голову на месте.

Я видел, как пальцы лихоманки сомкнулись. Я видел глаза Микулы, он даже не успел испугаться до конца. Голова ударилась о пол и покатилась в угол. Тело ещё постояло на коленях, потом упало тоже.

Лихоманка что-то говорила. Смеялась. Шипела. Ползла ко мне. Может быть.

Микула лежал у печи. Голова отдельно. Леонтий у стены пытался удержать собственные кишки руками. Отличный ты мужик, Всеволод Георгиевич. И телохранитель от бога.

Я поднялся. Не знаю, как. Лихоманка прыгнула снова. Но метка уже взяла смерть Микулы и я заплатил снова. Лихоманка зависла в прыжке, будто муха застывшая в янтаре.

Леонтий закашлялся кровью.

– Всеволод...

Я оказался рядом с ним.

Он лежал на боку. Лицо серое. Губы красные. Руки всё ещё пытались удержать живот, хотя удерживать там было уже нечего.

– Молчи.

– Не... командуй... умирающим.

Он попытался усмехнуться. Не вышло, на губах вздулись кровавые пузыри.

За спиной лихоманка стала двигаться, медленно, как больная улитка, но неотвратимо. И скаждым мигом немного быстрее. Времени было несколько вдохов. Может, меньше.

Я посмотрел на то, что осталось от Микулы. Внутри поднялась пустота.

– Я могу откатить, – сказал я. – Но нужна… смерть. Того что есть – не хватит.

Леонтий посмотрел на меня.

– Моя?

Я молчал. Он закрыл глаза.

– Моя.

– Ты всё равно умираешь.

– Да.

– Я… Вернусь? – спросил он. – Снова буду цел?

– Не знаю. Я не знаю как это работает.

– Ясно… что ж…

Он слабо поднял окровавленную руку.

– Ты всё время называешь это платой, чтобы не говорить “убийство”… не обманывай себя.

– Сейчас не время для проповедей.

– Сейчас самое время. Другого у меня возможно… и нет.

За спиной тварь зашипела она двигалась уже значительно быстрее.

Леонтий сглотнул кровь. Он повернул голову к Микуле. На миг лицо его стало таким, будто он увидел не оторванную голову, а мальчишку, который спорил с ним про богов у костра.

– Он должен дойти, – сказал Леонтий.

– Да.

– А ты должен не стать тем, кто оправдывает всё необходимостью.

– Поздно.

– Никогда не поздно. Господь…

Он попытался перекреститься, но рука сорвалась и упала в кровь.

– За другого умереть... не худшая дорога к Нему.

Он повернул шею. Подставил горло.

– Делай.

Я резанул. Быстро и глубоко. Кровь Леонтия брызнула мне прямо в лицо. Метка задно всосала в себя добычу.

И я сразу ее потратил.

Мир отмотался.

Изба рванулась назад.

Гной втянулся в трещины. Хлеб на столе снова стал светлым. Вода очистилась. Травы расправились. Кровь поднялась с пола тонкими красными нитями и исчезла в телах, которым уже не должна была принадлежать.

Микула снова лежал на лавке. С головой. Живой. Лихоманка снова была приятной женщиной в чистом переднике. Чувствовал я себя отлично, лихоманка еще не успела вернуть нам нашу усталость и боль.

Мешочек с отравой лежал у неё на ладони.

– Всыплете ночью, – говорила она. – Не всё – половину. Остальное...

Леонтий упал. Просто упал, как мешок. Без крика, без раны на животе, без крови на полу, с целым не перерезанным горлом. Но мёртвый.

Потому что всё, что я отменил, вернулось назад. Плата – нет. Это честно, да… Но чертовски обидно.

Микула вскинулся на лавке.

– Что...

Топорик был в руке. Не знаю, когда я успел его выхватить. Может, тело запомнило лучше головы.

Она ещё улыбалась. Ещё считала нас должниками, а не врагами. Ещё не закрылась, поэтому я успел.

Топорик врубился ей под левое ухо с мокрым противным хрустом. Женщина замерла. Глаза её стали огромными и обиженными, будто я нарушил правила приличия за столом.

– Невеж...

Договорить не успела.

Я провернул топорик, вырвал его из раны и стал наносить все новые и новые удары по ее голове, шее, плечам. С ног до головы меня обдало горячей, черной кровью, но я не обращал на то внимания. Я мстил за собственный страх и смерть Леонтия. Это она его убила. Она. Не я. Я только… только… да, удар милосердия. Это был он. Так я себя убеждал после всего этого кошмара. А тогда я просто бил, бил и бил.

Взвыли сразу много голосов: старухи, девки, ребёнка, больного мужика, кашляющей бабы, того, кто три дня лежит в жару и уже не помнит своё имя. Все они взвыли разом. Тело хозяйки ударилось о стол, сшибло хлеб, мешочек с отравой покатился по полу.

– Вон! – крикнул я.

Микула сидел на лавке, держась за шею.

– Леонтий...

– Вон!

Он попытался встать. Ноги не держали. Я подхватил его, потащил к двери. Изба умирала. Или становилась собой. Чистота слезала с неё, как кожа с ошпаренной туши. Пол покрылся слизью. Вода в кувшине почернела. Травы над окнами осыпались гнилой трухой. Хлеб вспух серой плесенью. Тело хозяйки на полу дёргалось. Кожа опадала, под ней проступали кости, но уже без порядка, без воли. Что-то внутри пыталось выползти через дыру под ухом.

Я наступил на мешочек с отравой. Раздавил. Из под ноги взвилась серая пыль. Порошок рассыпался по грязному полу, зашипел, вспух серой плесенью и почернел Хорошо это было или плохо, я проверять не стал.

В животе скрутило так, будто всё съеденное опять вспомнило, чем было. Тошнота поднялась к горлу, но не успела стать смертью. Видно, часть дряни лихоманка всё-таки успела забрать насовсем. Спасибо, тварь. Не подавись.

Я выволок Микулу за порог. Дверь захлопнулась сама.

Потом распахнулась. Потом изба внутри завыла и буквально выплюнула мертвое тело Леонтия.

Тропинка больше не была чистой. Снег провалился, почернел, по нему пошли мокрые пятна. Дым из трубы стал жирным, кривым, вонючим.

Мы упали в снег. Микула хватал воздух и всё держался за шею.

– Мне... – он сглотнул. – Мне кажется...

– Молчи.

– Я кричал без рта. Я… я понял… ты опять вернул время. Мне оторвали голову.

– Это прошло.

– Нет, – прошептал он. – Не совсем.

У порога лежал Леонтий. На боку. Лицо спокойное. Слишком спокойное для человека, который умер так неправильно. На горле не было раны. Живот цел. Нос не кровил. Просто не дышал.

Микула увидел.

– Леонтий?

Я не ответил. Изба за нашими спинами скрипнула. Я поднял топорик.

И тогда услышал голос.

– Не стойте у порога. Мало ли что за дрянь оттуда еще выползет.

Голос Леонтия. Я медленно повернул голову. Он стоял в двух шагах от меня. Мокрый, бледный, измученный. Такой же, каким был ночью у костра. Только чище. Странно чище. Крови не было. Снег под его ногами не проминался. Леонтий нахмурился.

– Что?

Микула смотрел на него с открытым ртом. Я посмотрел на тело у порога. Потом на Леонтия, стоящего рядом. Он проследил мой взгляд и увидел себя.

Мёртвого.