Текст книги "Чужая стезя (СИ)"

Автор книги: Михаил Тут

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

Волхв Сварога поднял посох и усмехнулся.

– Вернетесь. Куда вы денетесь… Числобог выбирает только тех, кто не умеет умирать.

Глава 17 Не совсем волки

Железный стук посоха постепенно затихал вдали.

Теперь Микула шёл сам. После смолокурни он держался лучше, чем ночью, но “лучше” здесь значило только то, что он успевал сделать несколько шагов, иногда целых десять, до следующей остановки. С такой скоростью нам тупо не хватит времени дойти до Перводрева.

Скорость. Расстояние. Время. Как известно еще из начального курса физики все это вещи взаимосвязанные. И если чего-то у тебя в избытке, остальное вообще не проблема.

– Идиот, – сказал я вслух.

Микула недоуменно повернул голову.

– Кто?

– Я.

– А, ну само собой. Ты же с Числобогом связался, так что и не поспорить. Ну и что с того?

Я посмотрел на левую руку. На серую кожу у ногтя. На пальцы, которые висели, будто принадлежали покойнику, случайно пришитые к живому плечу.

Если сила Числобога могла считать меру движения, времени и платы, почему я ни разу не попробовал повернуть её не наружу, а в тело? Я закрыл глаза и попытался приложить меру к болезни.

Не ко всему мору сразу. Только к левой руке. Замедлить распространение. Сделать так, чтобы гниль в ней шла медленнее, чтобы пальцы хотя бы на время вспомнили, что они мои.

Метка отозвалась сухо и ровно, будто манометр, но ничего не сделала. Левая рука осталась чужой. Под ногтем серость не отступила. Пальцы не ожили. Даже боль от ожога не стала меньше или больше.

Внезапно, откуда ни возьмись, перед нами на снег тяжело сел ворон.

Чёрный, крупный, с мокрым блеском на перьях. Он прошёл боком, остановился и посмотрел на меня юзумным глазом.

Потом раздалось громкое хлопанье крыльев и рядом приземлился второй.

– Хугин? – тупо спросил я. – Мунин?

Микула медленно повернул ко мне голову.

– Ты сейчас с птицей говоришь?

– С двумя.

– Это еще хуже.

– Может, это вороны Одина.

– Кого?

– У варягов был… а может сейчас есть, такой бог. Один. У него два ворона. Их имена значат Мысль и Память. Хугин и Мунин.

Микула смотрел так, будто мор добрался до моей головы раньше, чем до руки.

– У вас там, откуда ты пришел, тоже богов много?

– У разных народов свои.

Леонтий тихо кашлянул, хотя кашлять ему было нечем.

– Бесы, – сказал он. – Все они бесы, кроме единственного истинного Господа. Просто бесы разной рогатости и полосатости.

– Один не бес.

– Бог один, – сказал Леонтий. – И он не Один.

Вороны закаркали разом. Карканье очень походило на смех.

– Один бог, – усмехнулся я. – И не один. Кстати, он чем то похож на Христа. Он тоже принес себя в жертву. Только не богу-отцу и не ради людей. Он принес себя в жертву самому себе, чтобы получить божественные силы и узнать божественные тайны. Как то так. Подробностей не помню, но он прибил себя копьем к Мировому древу, Иггдрассилю. И висел на нем девять дней. Или девять лет… Да пофиг, это было давно, далеко и не правда.

Один из воронов возмущенно каркнул и принялся долбить клювом снег. Второй к нему присоединился. Оказывается, они каким-то образом учуяли замёрзшую в нем полевку.

Вытащив трупик, разодрали его на две части и сожрали. Потом взлетели и унеслись не известно куда. На снеге остались лежать два чёрных пера.

Я наклонился.

– Не трогай, – сказал Микула.

– Почему?

– Потому что ты сам не знаешь, чьи они. Вдруг и правда вороны чужого бога?

Я поднял перья и сунул за пазуху, рядом с меткой, но не к самой коже.

– Вот и узнаем.

Микула покачал головой и пошёл дальше.

Я же на ходу продолжал свои эксперименты. Если на болезнь мои силы не действуют, нужно дойти до Перводрева до того, как она вновь захватит все тело. А чего? С балкой же в горящем доме получилось. И в бою я могу немного ускоряться, вставляя между двумя мгновениями еще одно, свое собственное. Поему не могу увеличить нашу скорость передвижения?

Лес слегка дёрнулся.

Не исчез и даже не размазался. Просто стволы стали отходить назад чуть быстрее, чем должны были. Снег под ногами скрипел всё так же. Микула всё так же тяжело переставлял ноги. Но за десять наших медленных шагов лес отступил как за двадцать.

Микула остановился, хватая ртом воздух.

– Что ты сделал?

– Идём. Вроде, получается.

– Что ты сделал?

– Потом объясню. Я еще и сам не до конца понял.

Я ускорил нас еще больше. Стволы потянулись назад быстрее. Ветки мелькали сбоку. Снег с низких лап елей срывался уже позади нас, когда мы проходили под следующими деревьями. Микула шёл рядом, бледный, злой от слабости, но шёл. Ему самому, наверное, казалось, что он едва ползёт. Мне тоже. Я ускорил нас еще.

На несколько ударов сердца мир стал длинным коридором из стволов, белых пятен и ломкого скрипа. Мы не бежали. Мы всё так же ковыляли, больные, грязные, с обмотками, со сбитым дыханием. Но сорвавшаяся с ветки снежная шапка падала уже далеко за спиной. Вспугнутая птица только раскрывала крылья, когда мы были уже за другим рядом деревьев.

Я даже не понял, как мы выскочили на пустую поляну, покрытую слишком ровным снегом.

– Стой! – крикнул Леонтий.

Снег под Микулой просел – мягко, обманчиво, как перина. Потом наст треснул длинной чёрной щелью, и вся белая площадка ушла вниз. Я рванулся к нему левой рукой, но пальцы только дёрнулись у груди, чужие, холодные и бесполезные. Я ухватил Микулу за плечо правой, но пальцы лишь скользнули по мокрой ткани.

Микула вскрикнул, покатился осыпающемуся снегу и вцепился обеими руками в торчащий корень. А я тоже начал проваливаться. Наст проломился под ногой и опора исчезла. Рёбра сжало так, будто меня снова ударили посохом волхва. Я успел воткнуть меч в край промоины, но клинок вошёл не в землю, а в мерзлую труху. Рукоять дёрнулась в правой ладони и я повис.

Ниже был узкий овражек с чёрной водой под ледяной кожей. Не глубокий, может быть, в человеческий рост. Но если упасть туда сейчас, с моей рукой, с больным Микулой и с мором в крови, выбраться можно уже не смочь. Вот так… Поспешишь – богов насмешишь. Интересно, кто из них нам эту подлянку подсунул под ноги?

Я попытался подтянуться, и рёбра тут же отозвались такой болью, что дыхание сорвалось. Леонтий оказался на краю промоины. Он не мог подать руку. Не мог схватить. Его лицо дрожало, сквозь щёку виднелись ветви.

– Правее, – сказал он.

– Что правее?

– Корень под снегом. Правее колена. Ставь туда ногу.

Я посмотрел вниз. Ничего не видел, кроме белого снега, серой грязи и чёрной воды.

– Не вижу.

– Зато я вижу с божьей помощью. Ставь ногу, говорю!

Меч дёрнулся. Земля под ним крошилась. Микула, лёжа на животе, протянул ко мне руку, но до меня было далеко. Он сам едва держался за корень, губы серые, глаза мутные, дыхание хриплое и прерывистое.

Я ударил сапогом в снег справа. Первый раз – пусто. Второй – тоже. На третий носок наткнулся на что-то твёрдое. Вот он, корень. Тонкий, скользкий, но настоящий.

Я перенёс на него вес. Край склона под мечом тут же осыпался. Клинок вышел из земли почти полностью. Я успел навалиться плечом на склон, вдавить колено в снег и зацепиться сапогом за корень.

– Ещё чуть выше, – сказал парящий в воздухе за моей спиной Леонтий. – Там камень торчит. Ставь на него вторую ногу.

Я нашёл камень коленом. Ударился так, что в глазах потемнело, но камень держал. Оттолкнулся, перенес вес. Микула наконец дотянулся до моего рукава, но не потянул – сил не было, – только зафиксировал, чтобы я не скатился обратно. Пришлось лезть самостоятельно, цепляясь за его одежду непослушными от проказы и мороза пальцами. И вот, я вывалился наверх лицом прямо в снег.

Некоторое время мы оба просто лежали.

Мир больше не летел. Стволы стояли на месте. Снег падал вниз, как положено снегу. Где-то под обломанным настом тихо текла чёрная вода.

– Ещё раз такое, – сказал Микула, не поднимая головы, – и Перводрево пусть само к нам идёт.

.

Нафиг это ускорение, решил я. Местность пересеченная, опасности возникаю сразу под ногами, в следующий раз вообще убьемся. И мы пошли обычным порядком.

Через какое-то время, лес начал меняться.

Деревья стояли теперь ровными рядами, как посаженные по линейке. Почти исчез бурелом и овражки. На одной ветке я заметил старую ленту, почти вросшую в кору. У корня торчал обугленный столбик, едва видный из-под снега. На огромном камне виднелся рез, так стёртый временем, что уже нельзя был разобрать, чей именно.

Микула внезапно остановился, будто вкопанный.

– Что? – спросил я. – Что увидел? Или почуял? Или унюхал? Или как ты там окружающее воспринимаешь…

Он смотрел вперёд, но не на дорогу, а на старую яблоню. Яблоня стояла криво, ниже окружающих деревьев, с чёрным дуплом в боку и голыми ветками. На ней висели обрывки лент, нитки, пучки волос, полоски ткани, какие-то тонкие шнуры, истлевшие до цвета коры. Не много и не празднично, совсем не похоже на веселую новогоднюю елочку. Так оставляют не украшение, а знак: был здесь, дошёл, попросил путь, и ты молодец, раз уже здесь.

– Это ещё не Перводрево, – сказал Микула.

– Да я понял уже, – буркнул я. – Не может у нас быть все так вот просто.

– У подходящих к Перводреву есть старый обычай, – продолжил парень. – На яблоне оставляют своё. Ленту. Нитку. Волос.

– У тебя есть еще силы на эту фигню?

Он не ответил и молча полез дрожащими пальцами к нитке Горыни. Я хотел сказать, что потом. Что сначала надо сесть, отдохнуть. Что если он сейчас упадёт под этой яблоней, никакой обычай его не поднимет. Но не успел.

Сначала взорвался снег справа.

Его вспороло изнутри, и из ельника справа от яблони выпрыгнул первый оборотень. Не вышел – именно выпрыгнул, будто до этого там лежал не сугроб, а свернувшийся ком мяса и шерсти. Четыре лапы, потом две ноги и две руки, потом снова движение, которое не позволяло понять, зверь это или человек. Пасть была волчьей, глаза – слишком человеческими. Второй ударил сбоку, отрезая меня от Микулы. Третий пролетел сквозь Леонтия и недоуменно вскочил по собачьи отряхиваясь.

Я выхватил старый разбойничий меч, но умом понимал, против этих тварей он бесполезен. Да и будь он полностью серебряный – с моими фехтовальными навыками шансов было все равно мало. Оборотни двигались рваными прыжками и перебежками. Я видел прыжок волка, бил, а в середине движения там уже был человек с вывернутым плечом, и клинок проходил мимо. Чудом, практически случайно, я резанул первого оборотня по боку. Меч не вошёл в плоть, а лишь нанес длинный порез. Кровь брызнула чёрной полосой на снег. Рана затянулась мгновенно, прямо на глазах.

– Конечно… – просипел я сквозь зубы. – Читеры гребанные…

Оборотень улыбнулся во всю пасть и пролаял:

– Вы почти дошли, княжич. Почти дошли!

Микула тем временем, пытался добраться до яблони. Нитка Горыни уже была в его пальцах, но пальцы дрожали так, что он не мог ухватить ветку. Оборотень бросился к нему. Я шагнул наперерез и принял удар корпусом. Меня развернуло, рёбра вспыхнули болью, снег ударил в колено. Мечом я задел зверя по морде, но тот только мотнул головой. На рассечённой губе плоть уже зарастала.

Третий оборотень все еще возился с Леонтием. Он бил его лапами, прыгал сквозь призрака и хватал зубами пустоту. Наверное, совсем тупой.

Микула тяжело прыгнул и дотянулся до ветки яблони. Пальцы его не слушались. Нитка Горыни соскользнула с сухого сучка. Он попробовал снова, но рука ушла в сторону, и тонкая нить легла не туда, где могла удержаться.

Оборотень уже разворачивался к нему, шкура на плечах ходила волнами, пасть парила горячим дыханием сквозь длинные желтые клыки. Я, как можно более угрожающе, замахал своей железкой перед мордой твари и оборотень потерял скорость.

Микула сделал третью попытку и наконец завязал нитку.

Узел вышел кривой и не прочный. Нитка легла на сухую ветку неровно, одним концом почти сразу попала под кору, другой болтался на ветру, но нить держалась.

Сначала ничего не произошло. Ни света, ни грома, ни доброй руки с неба. Просто воздух вокруг яблони стал другим.

Оборотень прыгнул к Микуле, но на втором скачке его повело в сторону. Лапа стала рукой, плечо вывернулось, звериная тень ушла вперёд без тела. Пасть на миг сложилась в человеческий рот, и из него вышел не рык, а рваный кашель. Он сам отпрянул назад, чтобы не развалиться окончательно.

Микула вцепился в край моей одежды и дёрнул туда, куда я и сам уже должен был падать. Правая нога поехала по снегу. Рёбра свело болью, акпкд глазами завертелись деревья, небо, Микула, оборотни... Первый оборотень метнулся следом, но я уже падал за яблоню, туда, где нитка уже висела на ветке. Оборотень щёлкнул зубами у моего плеча, но не достал.

Я рухнул рядом с Микулой, почти на него. Он застонал, но не оттолкнул. Леонтий тоже стоял рядом. А вот оборотни остались по другую сторону яблони.

Они кружили, скребли снег, рычали, бросались к яблоне и каждый раз отступали сами, когда звериная личина начинала съезжать с их тел.

– Выйди, княжич, – сказал главный. – С мечом-то выйди. Или только за мальцами прятаться горазд?

Я сидел на снегу, дышал через зубы и очень хотел выйти. Не знаю почему, но тогда мне это казалось правильным. Микула схватил меня за рукав.

– Не выходи! Это зов Велеса! Не поддавайся! Отвлекись на что-то другое!

Я остановился и крепко, до боли сжал челюсти прикусывая себе язык. Новая боль слегка прочистила мозги, я наклонился и умылся снегом. Разум окончательно прояснился.

Оборотни перестали выть. Один за другим они поднялись на две ноги. Шкуры сползли, как мокрые плащи. Лапы стали руками. Пасти сложились в лица. На снегу перед яблоней стояли люди – голые по пояс, в рваных шкурах и с густыми бородами. Улыбки на их лицах были слишком широкие, за губами, то и дело, мелькали волчью клыки.

– За яблоней думаете спрятаться? – спросил главный.

– Уже спрятались, – сказал я. – Все, блохастый, изыди. Надоел пуще гемороя.

Оборотень лающе засмеялся. Смеялся почти по-человечески. От этого смеха мне снова захотелось воткнуть меч ему в горло.

– Идите, – сказал он. – Зелёное дерево любит тех, кто сам приходит.

Я сдержался и не стал продолжать беседу. Мы просто поднялись и пошли дальше. Туда, куда оборотням ходу не было.

За спиной ещё долго слышались человеческие голоса. Потом раздался звериный вой.

– Оборотни жалуются Велесу на неудачную охоту, – перевел Микула.

Местность менялась. Теперь мы шли между холмами поросшими редкими скрюченными деревьями. Сначала, пытались их обходить, но так дорога удлинялась в разы, поэтому решили перейти холм по прямой.

Мы взобрались на холм изрядно устав, уже почти потеряв дыхание. Снег там был плотнее. Ветер – сильней, но оно и понятно. Внизу лежал зимний лес. Белый, тёмный, неподвижный.

А далеко впереди стоял огромный ясень.

Не просто высокий. Неправильно высокий. Раз в двадцать выше окружающих деревьев, шире всего, что я видел в этом мире. А я по сравнению со средневековым мальчиком, видел не так уж и мало. Все деревья вокруг были в снегу. Все ветви – голые или тёмно-хвойные, придавленные зимой. А ясень стоял зелёный. В листьях, будто над ним было не это небо, не этот холод, не эта зима, а собственный вечный июнь.

Микула остановился и благоговейно прошептал:

– Перводрево…

Леонтий молчал. Я тоже не мог найти правильных слов. Не материться же от переполняющих чувств? Впервые за много дней впереди была видимая цель, а не только опасности и непонятки.

И в этот миг на плечо Микуле сел ворон.

Он прилетел почти бесшумно. Не каркнул. Просто плюхнулся на плечо будто из ниоткуда: тяжёлый, чёрный, с лапами, впившимися в воротник.

– А где твой напарник? – спросил я ворона. И тут же почувствовал, что второй ворон оказался на моем плече.

Вот, если прямо сейчас из-под снега вылезет Один я уже даже не удивлюсь. Честно.

Глава 18. Я ждал

Вороны сидели спокойно не пытаясь нам навредить.

Когти впились в ткань у ворота. Клювы были почти у глаза.

Микула прямо дрожал. Одно резкое движение – и он остался бы без глаза. Он стоял неподвижно, только веки дрожали. Ему и без птицы было плохо: серое лицо, мокрые губы, сбитое дыхание. Но сейчас он держался.

Я же был спокоен. У меня еще в той, первой жизни был большой попугай ара, по сравнению с которым этот ворон – просто птенчик. Я его постоянно на плече катал и отлично понимал, когда птица решает атаковать, боится или хочет поиграть. Сейчас вороны просто сидели, не проявляя никаких эмоций, будто на ветках дерева или присадках.

Ворон Микулы повернул голову боком. Сначала посмотрел на Микулу. Потом – вниз по склону.

– Показывает что-то, – предположил Леонтий.

Я посмотрел туда же. Лес между нами и Перводревом темнел, хоть и был заснежен. Стволы стояли часто. Снег под ними казался нетронутым, но в этой ровности было что-то неправильное.

Ворон моргнул, каркнул и взлетел с плеча Микулы. Мой устремился за ним, тоже громко заорав.

Микула сразу пошатнулся. Я подался к нему, но он сам удержался, вцепившись пальцами в край моей одежды. Птицы ушли вниз холма, потом взмыли над деревьями.

И тогда с нижних деревьев поднялись другие птицы. Много, целые стаи. С веток сорвались вороны, галки, мелкая лесная сволочь, вроде синиц, снегирей и воробьев. Они взлетели неровно, с разных мест, будто кто-то потревожил весь склон сразу.

Только одно место осталось пустым.

Там не взлетел никто. Ни одной птицы. Я всмотрелся. Между стволами лежал снег. Слишком ровный сверху и слишком грязный у корней. Птиц там не было не потому, что их вспугнули сейчас. Их разогнали заранее.

– Там люди, – сказал я. – Видишь? Понял?

Микула сглотнул.

– Да. Но чужим без волхва сюда не пройти.

– Значит, у них есть волхв.

Микула побледнел еще сильнее. Бедняга, он же не просто боится, он в панике.

– Они… ждут меня.

Я посмотрел вниз уже внимательнее. Теперь лес перестал быть просто лесом. Появились детали: тёмный край рукава за стволом, обломанная ветка на высоте плеча, узкая линия прямого древка между двумя соснами. Ниже блеснул наконечник. Потом исчез, будто его воткнули в снег.

– Надо обходить, – сказал Микула. – Теперь мы знаем, где они прячутся.

– Ну да… только и они знают, что мы уже пришли, – ответил я. – Ладно, идём.

Мы сделали всего несколько шагов, когда из-за деревьев вышел Борята. Лично. Надо же, какая встреча!

Он был не один, рядом с ним шли четверо. Не деревенские голодные разбойники, а ратники. Распахнутые шубы, стёганые кафтаны, края кольчуг у воротов. Короткие копья в руках, щиты у бедра, топоры на поясе. Остальные люди оставались в лесу. Я видел движение между стволами. Сверкали наконечники стрел, мелькали за деревьями плечи, шапки и чужие лица в тенях.

Борята остановился и посмотрел на меня.

– Княжич... Заставил старика побегать… И не стыдно тебе, а?

Я не ответил. Он усмехнулся. Усталый, злой, замёрзший, но довольный. У него были красные уши, обветренные губы и глаза человека, который слишком долго сидел в холоде ради результата и теперь не уйдёт с пустыми руками.

– Третий день вас жду, княжич. Мерзнуть надоело. В Меров хочу. В свой детинец. Я его уже отработал.

– Не твой он.

– Пока нет. Но как вернусь – сразу мой станет. Тебе то он уже точно не пригодится.

Микула стоял у меня за плечом. Я слышал его дыхание. После ворона оно стало короче, поверхностней. Не только от страха. Просто, его тело уже не успевало за дорогой, мором, холодом и всем, что на нас навалилось. Борята перевёл взгляд на него.

– А вот и малец.

– Отойди, иуда – сказал я.

Леонтий глянул на меня с уважением, а Борята, похоже не знал кто такой иуда и принял это слово за незнакомое оскорбление. Поморщился и сплюнул в снег.

– Нет. Игры кончились, княжич. Я устал ходить и бегать, хватит уже.

Из леса вышли ещё люди, но я видел, что не все. Часть осталась в укрытиях. Теперь стало понятно: спуск перекрыт. Слева заходили лучники. Справа мелькали люди с сетями. Ниже, между деревьями, суетились еще бойцы и кони. И как они их прятали в лесу?

Борята развёл руками, показывая нагнанную против нас силищу.

– Пойдёшь по хорошему – живым дойдёшь. Не в безымянную яму и не к палачу. Сотником моим будешь, если язык прикусишь. А там и до воеводы дослужишься. Мальца поставят при тех, кому волхв нужен для дела. И всем будет хорошо.

Микула хрипло спросил:

– Как ты сюда прошёл?

Борята кивнул своим. Двое ратников вытащили из-за деревьев связанного человека и бросили на снег. Лицо разбито, борода в крови, руки связаны за спиной, но глаза те же, злые и веселые, даже несмотря на текущее печальное его положение. Волхв, который хотел отдать Леонтия Чернобогу. Понятно… шли по нашим следам и подобрали по пути.

Леонтий молчал и смотрел на того, кто чуть было не принес его в жертву своему богу Даже ратники Боряты на миг перестали переминаться. Они не знали всей нашей дороги, но поняли одно: связанный волхв боится не Боряту. Он смотрел не на меня и не на Микулу. Он смотрел на Леонтия и пытался отползти, хотя руки были связаны. Борята толкнул его сапогом и усмехнулся.

– Провёл. Не сразу, правда, упрямился. Но потом передумал.

Связанный волхв поднял голову. Губы у него дрожали. Леонтий смотрел на него без злости.

Я сделал вид, что тоже смотрю на волхва. На самом деле обдумывал план действий. Времени было мало, да и сил тоже.

– Кто тебя послал? – спросил я.

Борята посмотрел на меня весело и почти дружелюбно.

– Тот, кто делает из людей князей.

– Велесовичи или морановичи?

Улыбка исчезла и в глазах Боряты блеснула сталь.

– Не твое дело!

– Шестерка, – бросил я презрительно и сплюнул. Слова он не понял, но интонацию оскорбления уловил.

Борята поднял руку и лучники натянули тетивы.

– Живыми, – сказал Борята. – Можно посечь сильно. Но оставить живыми.

Первая стрела ударила в снег перед моей ногой, вторая прошла рядом с плечом Микулы, третья вонзилась в дерево за моей спиной. Я прыгнул, закрыл Микулу корпусом и поднял меч.

Ещё стрела, но мимо. Вторая летит мне прямо в пах и я понимал – если отскачу, она попадет в парня.

Я дёрнул меру ускоряя руку. Меч поднялся быстрее, чем должен. Стрела звякнула о клинок и отскочила в сторону.

Следующие стрелы я тоже отбивал, но успевал не всегда. Одна прошла по рукаву и царапнула кожу. Другая задела Микулу по плечу.

Борята махнул рукой и люди с сетями пошли вперёд. Я схватил Микулу за ворот, притянул к себе и приставил меч к его шее.

Клинок касался его кожи, ноя старался порезать парня. Микула понял мой замысел сразу. Замер и даже дыхание задержал. От этого мне стало не по себе. Если бы он испугался меня, если бы дёрнулся, было бы проще. А он просто доверил мне свою шею. Я чувствовал под клинком его горло, живое и тёплое.

– Ещё шаг, – прорычал я, – и твои заказчики получат только два трупа. Понял?

Один ратник сделал полшага. Я прижал клинок к шее Микулы, но все еще не порезал. Только показал, готовность.

Борята поднял руку, и ратник остановился.

– Не сделаешь, – сказал Борята.

– А ты проверь. Нам терять уже нечего.

Он смотрел не на меч, а в мои глаза. Люди с сетями смотрели на него. Лучники держали стрелы. Кто-то тихо ругнулся. Никто не хотел первым проверить, насколько я плохой человек. Борята опустил руку.

– Я рискну. Все вперед. Медленно.

И они пошли постепенно окружая нас. Я не мог держать меч у шеи Микулы и одновременно закрывать его от всех. Борята это понимал.

– За спину, – сказал я и толкнул Микулу назад. Тот пошатнулся, но удержался. Потер шею ладонью и отступил за меня.

На меня бросились сразу двое. Первого я встретил плечом. Не ударом меча – плечом, потому что клинок был не там, где надо, да и пользоваться как надо я им не умел. Рёбра отозвались болью. Ратник качнулся, но не упал, а постарался схватить меня за одежду, но провалился вперед и покатился по снегу.

Второй ударил копьём снизу. Я увёл древко в сторону рукоятью меча, шагнул ближе и ударил сапогом в колено. Колено громко хрустнуло и выгнулось в другую сторону. Он вскрикнул, побелел сел на снег и я ударил его эфесом по лицу. Кровь брызнула мне на пальцы, рукоять меча сразу стала скользкой.

Копейщик справа не полез следом. Он держал меня на расстоянии, ждал, пока человек с сеткой зайдёт к Микуле, а я сам рванусь туда, где меня удобно проткнуть так, чтобы лишить подвижности.

Третий оказался слишком близко. Он был быстрее остальных. Короткий меч, щит, спокойные глаза. Ратник не полез под удар. Дождался, когда я отвлекусь на того, что держал сеть и только тогда ударил.

Я попытался закрыться левой рукой, но бесполезно.

Клинок прошёл по плечу, мясо разошлось и перед глазами потемнело. Тёплое потекло под одежду, я отступил, наступил на обломанное древко, нога поехала по снегу, и я почти упал на задницу. Ратник шагнул за мной, он был уверен, что я уже в отключке.

Я ударил снизу и мой меч вошёл ему под рёбра. Если бы он не шагнул сам, я бы до него не дотянулся, а так человек сам насадил себя на полосу скверного, зазубренного железа. Будь на нем кольчуга, такого бы не вышло, но воин пренебрег защитой ради манёвренности. Зимой и так несколько слоев одежды держат большинство скользящих уларов.

Он замер и повалился вперед, прямо на меня. Лицо молодое, рыжая щетина на подбородке и удивлённые глаза. Он не сразу понял, что умер, а сначала обиделся, потом испугался, и только после этого моя метка взяла смерть.

Я выдернул меч. На снегу осталась кровь. Много, очень много, я и не думал, что столько может быть в одном человеке. Те, кого я убивал раньше, умирали как-то… чище.

Один из людей с сетями успел зайти сбоку. Сетки в руках уже не было – он просто схватил Микулу за одежду и рванул к себе. Микула ударил его локтем, но сил парня не хватило пробить защиту матерого мужика. Его потащили вниз, а я не успевал помочь, ко мне уже бежали новые враги.

И тут Леонтий вошёл в только что убитого мной ратника. Тело дёрнулось. Сначала оно задвигалось как-то неправильно. Плечи пошли в одну сторону, голова – в другую. Потом мёртвый ратник поднялся.

Не встал как живой, а так, будто его подняли вставленной изнутри жердиной. Из распоротого живота вываливались кишки и текло их содержимое. Вонь стояла страшная.

Люди Боряты замерли. Леонтий в чужом теле сделал рывок и врезался в того, кто держал Микулу, ударил его лицом в лицо, схватил обеими руками за шею и повалил в снег. Там что-то хрустнуло. Ратник под ним затрясся и затих.

Метка во мне снова отозвалась, но как всегда, если убил не я лично, от смерти мне доставался лишь маленький кусочек. Но и это полезно. Помимо того, что это все равно какой никакой ресурс, еще и точная уверенность – этот противник уже мертв и не опасен.

Люди Боряты отступили. Один сжал оберег на груди. Другой бросил сеть. Третий попятился и ударился спиной о дерево.

– Мертвяк! – крикнул кто-то. – Здесь что? Морановичи? Откуда???

Леонтий стоял в чужом теле. Кровь текла из раны под рёбрами. Голова заваливалась набок. Он повернул её руками и сказал чужим ртом:

– Не трогайте мальчика.

Голос из мертвого рта вышел хриплый и страшный, совсем не голос Леонтия.

Связанный волхв завыл. Не громко. Через зубы. Он лежал лицом в снегу и смотрел на Леонтия так, будто его Чернобог сам пришёл за ним в теле убитого ратника. Леонтий повернул к нему мёртвую голову.

Волхв заткнулся. Борята смотрел на все это с каменным выражением лица. Он не боялся, он прикидывал варианты.

– Головы павшим рубить! Тела оттаскивать! – наконец выдал он команды.

Люди зашушукались, но вперед не двинулись.

– Мы шли княжича брать, – сказал один из ратников. – Не с мертвецами драться.

Борята ударил его мечом плашмя по лицу. Тот упал на колено и схватился за слованный нос.

– Разговорчики! Вперёд!

– Сам иди первый, – сказал кто-то сзади. – Мы за живыми шли. И с морановичами воевать не нанимались!

Борята повернулся на голос, но не понял, кто это сказал.

Тело Леонтия начало остывать. Я увидел это сразу. Плечи просели. Пальцы разжались. Чужое лицо стало пустым. Леонтия выкинуло из трупа и тело рухнуло, будто из него вытянули становую жилу.

Борята увидел это, но сначала он ничего не сделал. Только моргнул. На миг взгляд стал пустым, как у человека, который слушает кого-то невидимого.

Потом он бросился вперед. Я встретил его скользким от крови мечом.

Первый удар едва не выбил клинок из моей руки. Второй пришёл в бок и я едва успел уйти на полшага. Третий он нанес коротко, без замаха, прямо мне в живот. Он победил меня играючи, легко и непринужденно. Что и говорить – профи, настоящий вои, не то что я, уличная шпана, усвоившая в армии всего несколько приемов рукопашки.

Я посмотрел вниз и увидел его меч у себя в теле. Попытался вдохнуть и не смог. Ноги ещё стояли, но тело уже перестало быть моим и не слушалось. Микула закричал.

Борята приблизил лицо прорычал мне в лицо.

– Вот теперь, княжич, игры и правда кончены.

Метка Числобога ударила в грудь и я откатил время.

Снег рванулся назад, крик Микулы вернулся назад, в горло. Меч Боряты вышел из моего живота, не оставив раны, брызги крови исчезли, будто и не было.

Я снова стоял перед Борятой.

На миг раньше, до того, как он нанесёт удар. Борята бил точно также, быстро и точно. Я не стал его парировать, а шагнул ближе и ударил его по руке.

В глазах Боряты мелькнуло понимание. Он знал на что способны мужчины рода Меровых. Борята сдвинул свое оружие всего на несколько градусов, старый разбойничий меч не выдержал стукнулся о качественную сталь и сломался. Обломок рыбой улетел в снег.

Борята всё равно побеждал, но не так быстро и четко, как должен был. Он рванулся дальше и почти достал меня вторым движением. Без отката он убил бы меня и второй раз, и третий. Биться на мечах с таким матерым бойцом – заранее проигрышная для меня тактика.

Я упал ему в ноги и ударил его эфесом и оставшимся обломком по колену и кулаком в пах. Потом, когда он согнулся, снизу в голову.

Борята покачнулся и выронил из руки меч. Я ударил ещё раз, кулаком с зажатой внутри рукоятью и она очень качественно утяжелила удар. Он рухнул на одно колено, хрипло и тяжело дыша. Я поднялся, опираясь на него, и приставил обломок меча к его горлу.

Люди вокруг замерли.

– Ещё шаг, – сказал я, – и он умрёт.

Они не сложили оружие, просто перестали нападать. Никто не хотел говорить первым, все переминались с ноги на ногу и переглядывались. Потом один из старших ратников поднял руку.

– Отдай Боряту и мы уйдём.

– И не тронете нас.

– Пока вы идёте к дереву – не тронем.

– Клянитесь. Богами, матерями, детьми. Каждый!

Ратник сплюнул в снег.

– Клянусь.

По толпе пронеслось это слово и когда поклялся последний Микула кивнул.

– И волхва пусть оставят, – сказал Леонтий. – Связанного.

Я не возражал и передал это требование воинам, хоть и не понимал, зачем Леонтию волхв Чернобога.

Ратники переглянулись. Им было всё равно. Волхв был им нужен только как проводник сюда. Обратно дорогу они уже знали или думали, что знают. Связанного волхва вытолкнули вперёд и он упал лицом в снег.