Текст книги "Чужая стезя (СИ)"

Автор книги: Михаил Тут

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

Микула подполз ко мне, коснулся метки на лапе зверя и сразу отдёрнул руку.

– Велесовы не хотят, чтобы Морана взяла нас тихо.

– Хотят сами?

– Да. Тоько… кто им больше нужен? Ты или я?

Значит, между врагами тоже нет согласия. Только очередь к нашей смерти.

Заночевать решили прямо тут. Сил идти уже не оставалось. Нормальной еды почти нет, но мясо рыси я есть не хотел. А вот Микула наоборот воодушевился:

– Да ты что? Мясо рыси – еда боярская да княжеская, тебе как раз по чину. Ну и мне заодно.

Я срезал куски с задней лапы. Микула показал подбородком на меченую лапу.

– Только ам не режь. Шерсть меченая. Мало ли что будет.

Костёр разгорелся плохо. Дым стелился в лицо, дрова шипели, будто внутри у них была вода, хотя я выбирал сухие. Запах крови и жареного мяса пошёл по лесу.

Через некоторое время лес снова замолчал.

Кобыла Радима захрапела, дёрнула повод. Микула схватился за ремень, но пальцы соскользнули.

Из темноты вышел медведь-шатун. Худой, высокий в холке, с сосульками в шерсти. Морда длинная, глаза тёмные и злые. На груди шерсть слипшаяся, и в этой слипшейся полосе угадывался тот же косой знак.

Снова Велесовы. Вот ведь… неугомонные!

Конь рванул. Повод выскользнул из рук, ремень ударил меня по ладони. Животное шарахнулось между деревьями, унося седельную суму, седло и часть пожитков. Я даже не успел броситься следом.

Медведь поднялся на задние лапы.

Я взял нож уже совершенно ни на что не надеясь. Нож в руке казался маленьким. Мне прямо стыдно за него стало.

Медведь опустился и бросился к нам. На третьем шаге резко остановился, будто в стену уперся. Он втянул воздух. Ещё раз. Морда повернулась к Микуле. Потом к знаку Мораны под красной ниткой. Потом ко мне.

Медведь зарычал, но не от страха, а от злости. Добыча была прямо перед ним. Но добыча уже пахла смертью. Болезнью. Проказой. Морана положила на нас руку первой. Медведь попятился. Развернулся тяжело, ломая кусты, и ушёл в темноту.

Лошадь так и не вернулась. С ней мы потеряли почти все. Не было больше ни запасной одежды, ни запасного оружия, ни запаса еды на черный день, который сам идет за тобой на четырех копытах.

Мы остались у плохого костра, с рысьим мясом, знаком Мораны, холодными тенями на границе света и лесом, который уже знал наш запах.

Через какое-то время боль Микулы исчезла. Я заметил это не сразу. Сначала он перестал дрожать и выпрямился. Потом поднял голову и посмотрел в темноту.

– Я могу идти, – сказал он.

Ровно, совсем без заикания.

– Повтори.

Микула повернулся ко мне.

Лицо у него стало почти спокойным. Жилка под ухом побледнела. Губы перестали синеть. Рука, которая весь день висела как чужая, теперь выглядела и двигалась отлично.

– Я могу идти.

На краю света стояли силуэты. Теперь не тени Мораны. Эти были прямее и спокойнее. Серые пятна между стволами. Они не подходили к костру, но не прятались. Просто ждали. Снова те волхвы? Похожи…

– Они дают взаймы, – прошептал Микула.

– Что? Что дают?

– Силу. Речь. Тепло. Показывают, как будет, если...

Он не договорил.

Из темноты тихо шепнули.

– Попроси.

Микула закрыл глаза. На миг он стал похож не на больного мальчишку, а на того, кем мог бы стать: молодой волхв, ровная спина, ясный голос, сила в руках и бог в качестве рычага, которым он поворачивает мир так, как считает нужным и правильным.

Потом он до крови укусил себя за язык. Речь его сразу сломалась, внешность всемогущего существа исчезла вместе с чужим, напускным спокойствием.

– Б-бей м-меня, – пробормотал он.

Я уже был рядом.

– Сейчас?

– Если з-заговорю р-ровно и н-начну п-п-просить – сразу б-бей.

– Лучше я тебя свяжу. И кляп в рот суну.

– Б-бей с-сначала. Связать м-можешь н-не успеть.

И тут боль вернулась к Микуле. Он согнулся так, будто ему в живот вставили ледяной кол. Воздух вышел из него с громким хрипом. Несколько ударов сердца он не мог даже вдохнуть, а потом начал дрожать так сильно, что зубы застучали.

Силы данные взаймы забрали обратно. Да еще и с процентами. Он примерно пять минут колотился в судорогах, а потом отключился и затих. Но все еще не умер, пульс прощупывался, дыхание, хоть и редкое – в наличии.

К середине ночи Микула начал бредить чужим голосом. Я прислушался и узнал голос старого волхва – Горыни, которого пацан ласково звал Дедом.

– Красная нить... Не узлом... три... кровь не пускать...

Леонтий повернулся ко мне.

– Он не с нами говорит.

– Знаю. Еще бы понять, это бред Микулы или попытка Горыни что-то до нас донести. Хотя общий смысл и так ясен.

Я сорвал с пояса тряпицу со знаком. Микула прошептал:

– Сними... не рви...

Я аккуратно развязал нить непослушными от мороза и проказы пальцами. Теперь я их плохо чувствовал на обоих руках. Но они пока двигались, особенно если хорошо сосредоточится.

– Дальше говори, – потребовал я.

– Три оборота… Первый – чтобы помнил. Второй – чтобы не ел. Третий – чтобы ждал.

– А узел нужен? Оно ведь распутается.

– Без узла... конец под кровь... нет... под ткань...

Я сделал первый оборот и знак стал горячим. Второй оборот и тени зашевелились. Третий оборот. Чёрная нить в борозде знака дёрнулась, как живой червь, и замерла.

Микула перестал бредить, но не проснулся. Тени Мораны отступили на несколько шагов. Они потеряли прямую дорогу к костру, но остались невдалеке, за деревьями.

Я держал знак в ладони и чувствовал, как он остывает.

– Это лишь передышка, – сказал Леонтий.

После того как знак притих, беды не кончились. Сначала у меня порвался ремешок, который держал подошву. Я перетянул его куском ткани – ткань лопнула. Потом нож, которым я срезал кору, треснул у рукояти. Потом ремень на сумке сам распустился, и мой небогатый скарб вывалился в снег. Еще и костёр, сволочь, повалил дымом прямо в лицо, хотя ветер дул в другую сторону.

– Я почти попросил, – прошептал Микула открывая глаза.

– Ну, нее попросил же. Значит молодец.

Он закрыл глаза.

– Почти – иногда тоже считается.

До утра мы почти не спали, а едва рассвело, пошли пешком. Я хромал. Нога была целая, но помнила перелом и аждый шаг отдавал в кость тем самым сухим хрустом, которого в этом времени не случилось. Одежда после рыси висела клочьями. На щеке кровь засохла коркой, а рука плохо сгибалась. Короче, почти все удовольствия. Еще бы понос и будет совсем полный комплект.

Микула шёл рядом, иногда держась за мой рукав. Через каждые десять-двадцать шагов он останавливался и дышал так, будто грыз воздух. Потом злился на себя, собирал силы и шёл дальше.

Леонтий часто пропадал из видимости. Иногда его не было по нескольку шагов. Потом он появлялся снова, тонкий, как дыхание на морозе.

– Долго ты так мерцать будешь? – спросил я.

– До следующего тепла.

– Тебе в труп нужно войти? Чтобы силы пополнить?

Он пожал призрачными плечами и ничего не ответил.

К вечеру мы увидели чёрный сруб почти невидимый между черными деревьями. Сначала я решил, просто старая обугленная изба. Но потом в нос ударил густой запах смолы. Старая, въевшаяся в дерево вонь, в землю, в окружающий воздух. Запах жаркого лета, застывший посреди зимы. Старая смолокурня. Таких по лесу разбросано в изрядном количестве, странно что мы раньше на подобное средневековое производство не наткнулись. Хотя, могли пройти мимо буквально в сотне шагов и ничего не заметить.

С самом домике дрова под дальней стеной лежали аккуратно и ровно. У кострища зола не раскидана, а собрана кругом. На балке висели железные клещи. У стены стоял небольшой кожаный мех, потёртый, но целый. В углу лежала свёрнутая шкура, прикрытая от дыма.

Смолокурня не была брошенной, она такой только притворялась. В центре старого кострища лежал один красный и горячий уголёк.

На чёрной балке над костром был вырезан не известный мне знак.

– Сварог, – показал на него пальцем Микула. – Это его к-капище.

– Здесь? Посредине ничего?

Он посмотрел на ровную золу, на клещи, на сухие дрова.

– З-здесь живут. Сварог любит огонь, особенно с-старый огонь. М-может, раньше тут была д-деревня, да вымерла. А огонь Сварога остался. Остался и т-тот, кто его п-поддерживает.

– Д-дай знак, – Микула требовательно протянул руку.

Я снял с пояса знак Мораны. Красная нитка была тёплой. Чёрная нить в борозде снова начала шевелиться, и я понял, ей не нравится близость чужого огня.

– Уверен?

– Н-нет.

Он взял знак очень осторожно, стараясь не касаться черной нити. Поднёс к угольку.

– Обычный огонь его не взял. Но это сварожий.

– Но ведь твой бог – Род. Род должен порвать твою связь с Мораной.

– Род – полностью. А здесь... м-может, крючок в-выгорит. Если это п-правда к-капище, а не ловушка.

Я кивнул. Ему виднее, хоть еще и не полноценный волхв, а все же в таких делах шарит всяко больше меня.

Микула наклонился к угольку и аккуратно подул. Уголёк внезапно вспыхнул голубым огнем, будто под ним включили газ. Пламя изменило цвет на обычный и поднялось сухое, плотное, почти кузнечное. Без треска и сначала без дыма. Горело, не требуя ни дров, ни угля, самим своим существованием нарушая известные мне законы физики. Хотя, черт с ними с этими законами, в этом мире они всего лишь рекомендации.

Микула бросил костяной знак в огонь.

Сначала зашипела красная нитка. Потом треснула белая поверхность костяной плашки. Чёрная нить в борозде выгнулась и задергалась в воздухе, как червь на крючке.

Пламя почернело и дым пошёл вверх плотным столбом. Густой, тяжёлый, с запахом горящей гнили.

В дыме проступило женское лицо. Старое и молодое, и прекрасное и уродливое, и белое как кость и черное будто уголь. И все это сразу, одновременно. Глаза – тёмные ямы и бездонные прекрасные озера. На губах иней и ожидание поцелуя. Хотя, нет, скорее, обещание поцелуя.

Микула отшатнулся, но не опустил взгляд и твердо взглянул в это лицо. Оно уперло в парня взгляд своих нереальных глаз.

– Да как вы посмели?! – слова громом ударили в стены. Старая смола на брёвнах пошла пузырями. Из дыма вытянулись сотканные из него руки. Тонкие, длинные, с пальцами будто корни из могилы. Они потянулись к Микуле, к его серой жилке, к порезанной ладони.

Я ударил ножом по одной руке. Бесполезно, для мен это всего лишь дым. Пока сама Морана не решит иначе.

Леонтий шагнул вперёд и тут же пошатнулся, и отступил перед взглядом богини смерти и холода. Микула попытался сказать родовое слово, но не мог, губы не слушались.

Рез Сварога на балке раскалился, зимний воздух пошел зыбью, как над горящим бездымным костром. Дымовые руки тянулись к его лицу, но уже медленнее, будто вязли в жаре.

Снаружи, за стеной, хрустнул снег.

Дверь смолокурни распахнулась. На пороге стоял человек. Обычный на вид, если не считать железного посоха, прожжённых краёв одежды и глаз, в которых отражался огонь, хотя он стоял спиной к свету.

На плечах у него лежал мешок с углём. В другой руке – связка корней и непонятных железных полос, похожих на обода бочек. Вероятно, хозяин увидел дым и вернулся. Вон, как тяжело дышит, бежал, наверное.

И успел вовремя, а то бы нам тут точно кранты.

Даже в спешке он сбросил мешок не куда попало, а к стене, где уже лежал уголь и дрова.

Он одним взглядом оценил всё: кострище, знак, Микулу, дым, меня, страшное лицо.

– Кто вам позволил моранью кость в моём капище будить?

Голос был сухой, но не злой и даже не раздраженный. Дымовое лицо повернулось к нему.

– Сварожий пёс...

Человек ударил посохом в пол и пламя из красно-черного стало жёлто-белым. Чёрный дым сжался. Руки из дыма рассыпались искрами. Лицо Мораны перекосилось.

– Он мой, – прошипела она.

Волхв Сварога посмотрел на Микулу.

– Пока дышит – нет.

Он провёл посохом по воздуху и дым разорвало на кусочки, потом кусочки будто раздутая ветром горелая бумага истлели и постепенно исчезли, как и не было их никогда.

Пламя громко хлопнуло, кость в нём треснула и осыпалась пылью. Еще миг в кострище виднелась чёрная извивающаяся нить. Потом и она сгорела.

Микула рухнул на бок. Я едва успел подхватить его за плечо. Жилка под его ухом не исчезла, но перестала расти и пульсировать.

Волхв вошёл внутрь и оглядел нас не очень приветливо, но без злости или раздражения.

– Поздно вас принесло, – буркнул он. – Я раньше ждал.

– Мы не к тебе шли, – хмуро ответил я.

Он посмотрел на меня и впервые проявил эмоции. Усмехнулся, да так ехидно, что у меня аж руку свело от желания ему врезать.

– Потому и пришли.

Глава 16 Страж у горна.

Микула лежал у кострища, тяжело дышал и не приходил в себя. Жилка под его ухом не ползла дальше, но и не исчезла: тонкая серая нить под кожей будто ждала, когда ей снова разрешат расти.

– Мальцу скоро полегчает, – сказал волхв.

– Когда помрет?

– Здесь не помрет.

Волхв Сварога сунул клещи в пепел. Поворожил его и нашел какой-то комок чего-то отвратительного на вид. Чёрная зола – не рассыпчатая, не мёртвая, а тянущаяся комьями, будто внутри её держали спутанные мокрые волосы. От неё пахло не дымом, а холодной гнилью. Волхв перекинул эту дрянь на железную пластину и положил отдельно от чистого пепла.

Волхв срезал верхний слой пепла, посыпал круг угольной крошкой и тёмной окалиной из мешочка, потом провёл железной полосой по краю кострища.

– Подойди к кругу, – сказал волхв.

Я подошёл. Он сунул мне железную полосу.

– Держи здесь.

Железо сначала было тёплым, потом стало горячим, потом ладонь будто стиснули зубами.

– Что это?

– Край.

– Какой край?

– Тот, через который она вернётся, если ты бросишь.

На железе проступила тонкая чёрная испарина. Она тянулась к пеплу, который волхв ещё вычищал из кострища. Я сжал полосу крепче, и кожа на ладони покраснела.

– Рука сгорит, – сказал я сквозь зубы. – Долго еще?

– Не вся. Но можешь взять левой, она у тебя все равно почти бесполезна.

Я так и сделал. Стало легче, проказа убила уже большую часть нервных окончаний в левой руке. Он продолжал работать. Клещи скребли по пеплу, железная пластина шла по кругу, окалина шипела. Я держал. Жар пошёл в пальцы, в запястье, выше. В груди откликнулся знак меры. Рука уже забывшая что такое чувствовать, внезапно снова стала почти живой. Блин, как невовремя!!! Боль стала непереносимой.

– Держи! – гаркнул волхв.

– Да, держу!

– Нет. Ты терпишь. Держи!

Я сжал зубы и прижал полосу к краю круга так, что кожа прилипла к металлу. Волхв ударил посохом в пол. Удар вышел сухой, без грома и без вспышки, но смолокурня задрожала всей собой: крышей, балками, стенами, старой смолой в щелях. На один миг она стала не заброшенной хижиной, а настоящим горном. Я заорал. А кто бы не заорал, если его окунуть прямо в жидкое пламя?

Чёрная зола погасла. Рез Сварога на балке потемнел и стал постепенно остывать.

Когда волхв забрал у меня железо, ладонь уже плохо слушалась. На коже остался тёмный ожог, но пальцы сгибались, пусть и через боль.

– Плата, – сказал он.

– За что?

– За чужое капище. И за сварожий огонь.

Я посмотрел на Микулу. Он дышал ровнее, чем раньше, и вообще теперь походил на просто спящего парня, а не помирающего от проказы и обессиливания.

– Болезнь ушла?

– Нет. Сварог ее только прижег, как прижигают гнойную рану. Ваши души уже заняты – твоя Числобогом, его – Родом. Сварогу негде развернуться во всю мощь и выжечь мораново семя до тла.

Волхв вытер клещи сухой травой и бросил траву в огонь. Та вспыхнула синим.

– Пока вы здесь мор вас терзать не будет. За порогом снова начнет. Но уже не так сильно, как раньше, часть заразы все же сгорела.

– Тогда мы останемся здесь навсегда, – буркнул я.

На это волхв только хмыкнул.

Он подошёл к Микуле, присел и поднёс к жилке под ухом тонкую железную пластинку. Пластинка сразу потемнела с одного края. Потом волхв взял руку Микулы и провёл угольной пылью по серому кольцу вокруг пореза. Пыль не осыпалась, а прилипла к коже. Волхв опять хмыкнул, но теперь не скептически, а задумчиво.

Потом волхв посмотрел прямо на Леонтия, который стоял в уголке и старался не отсвечивать.

– Мёртвый с белым следом, – сказал он. – Никогда такого не видел. Сподобил Свароже… Какой-то ты… странный. На первый взгляд – размазня и балабеня, а если глянуть вглубь… ты страшный.

Леонтий попытался выпрямиться.

– Я и при жизни не всем нравился.

– Шнурок покажи, – сказал волхв. И откуда он про шнурок узнал то?

Я достал шнурок от креста. После серой порчи он стал жёстким, будто промёрз до середины. Волхв протянул руку, но я не отдал.

– Что ты хочешь сделать?

– Ну, не накормлю же. У меня нет для него лишнего мертвого человека.

Леонтий сразу сказал:

– Человеков ради меня не резать.

– Да я и не собирался. Да и человека здесь и нет. Только волхв, полуволхв и князь… ну, пока только княжич, но уже с проснувшейся княжеской кровью.

Я отдал шнурок. Волхв положил его рядом с раскалённой железной пластиной, присыпал угольной золой и провёл над ним короткий рез пальцем, не касаясь. Шнурок вздрогнул. Леонтий согнулся, будто жар прошёл и через него.

– Хватит, – сказал он.

– Ещё рано.

– Хватит!!! Больно! Это же адское пламя!

Волхв убрал руку. Леонтий стал чуть плотнее: через него всё ещё было видно стену, но уже мутно.

Леонтий ощупал себя осмотрелся. Как то встрепенулся весь, будто мокрый пес и улыбнулся.

– Спасибо, – сказал он. – Видно, и от ваших языческих бесов иногда бывает польза.

Волхв снова хмыкнул, но теперь уже довольно.

Микула открыл глаза. Сначала смотрел в потолок, потом нашёл взглядом меня, потом волхва.

– Ты… был там, – сказал он. – Ты у серого костра был.

Волхв Сварога поднял свой железный посох. Не угрожающе, просто переставил ближе к себе.

– Был.

– Ты хотел меня забрать.

– Посадить. Не забрать. Посадить на твое место в нашем круге. Сделать одним из нас.

– И выы всё ещё хотите меня туда?

– Да, – сказал волхв ни секунды не думая. – Но вы можете идти к Перводреву. Вы достойны.

Тут я кое-что понял. Не всё – только как положить этот кусочек целой головоломки в общую картину окружающего меня безумия.

– Ты страж, – сказал я.

Волхв довольно посмотрел на меня и кивнул.

– Один из тех, кто стоит у порога.

– У Перводрева?

– У пути к нему.

Я усмехнулся, но щёку, пораненную рысью стянуло болью, и усмешка вышла кривой.

– Страж Перводрева сидит в сером круге?

– У порога стоят не те, кто всем нравится. У порога стоят те, кто не пускает слабых.

– И ты решаешь, кто слабый?

– Иногда я. Иногда другие. Просто вы пришли именно ко мне. Но если бы вы шли именно ко мне, пришли бы к кому-то другому. Так всегда бывает. Перводрево не терпит кумовства и поддавков по знакомству.

Я хотел спросить, как далеко до Перводрева, но Микула вдруг почти встал и мне пришлось его ловить, чтобы не упал.

– Деревня, – сказал он. – Там люди, которых я… мы заразили. Я поклялся, вернуться и помочь, когда стану волхвом.

Волхв не сразу обернулся к нему. Сначала поправил клещи у кострища, пробурчал себе под нос какую-то скороговорку и трижды плюнул через левое плечо. Зачем все это – хрен его знает.

– Все клянутся, когда горячо, – наконец сказал он.

– Я клялся Родом.

– Кому?

– Деревне. Больным. Я сказал, что вернусь и помогу.

– Понятно, – протянул волхв задумчиво, пожевал губами и принял решение. – Вступи в серый круг сейчас и я сам пойду туда. Поставлю жаровой круг и удержу болезнь. Но окончательно она исчезнет, лишь когда Род порвет твою связь с Мораной. А для этого тебе нужно Перводрево, иначе никак.

– Я обещал остаться там на три года, – прошептал Микула. – После того, как стану волхвом.

– Мор в деревне ещё можно удержать, – продолжил волхв. – Не вылечить. Удержать. Люди доживут до того как ты вернешься и не умрет никто. Ты займёшь место волхва Рода в нашем круг. Круг получит голос. Деревня получит время. А ты получишь почти безопасный путь к Перводреву.

Микула молчал. Я видел, что искушение для него слишком тяжелое. Нужно всего лишь пойти по легкому пути и все будет хорошо. Кроме того, что он перестанет быть собой.

– Это моя клятва, – наконец сказал он. – И я сам ее исполню.

– Людям всё равно, чья клятва. Они просто хотят жить сами и чтобы жили их дети.

Микула поднял на него глаза.

– Роду – не все равно. И я сам успею спасти всех, если пойду прямо сейчас.

Микула выпрямился и уже повернулся к двери. Но тут волхв почти улыбнулся, довольно кивнул и сказал:

– Деревню удержу без платы.

– Почему? – спросил я. – Зачем тебе это?

– Чтобы подкупить добрым бескорыстным делом, разве неясно? – Он посмотрел на Микулу и усмехнулся в бороду. – Я твою клятву не забираю. Только подержу, пока ты не вернёшься.

Микула хотел ответить, но передумал и лишь благодарно кивнул, приложив руку к груди. Волхв выпрямился.

– Спать будете после круга.

– Какого ещё круга?

– Моего, серого круга, какого же еще… Ты, Мерович, задаешь много глупых вопросов, не делай так. Раздражаешь.

Я заткнулся.

Он взял из угла горсть серой золы – не той, что осталась от Мораны, а другой, сухой и лёгкой. Высыпал её в очищенное кострище, положил сверху три железные полосы: одну к себе, одну к двери, одну к Микуле. Потом ударил посохом в пол.

Огонь поднялся без дров. Серый, как тогда, в том странном месте где взорвался крест Леонтия. Он не грел лицо и не давал света как обычный огонь. Скорее просто показывал присутствие огня там, где до этого была пустота.

Стены смолокурни отступили. Не физически – просто между брёвнами стало слишком много места. В дыме появились посохи, лица без плоти, знаки, вспыхивающие и гаснущие на краю зрения: громовой рез, тёмная чаша, звериный след, весы, серп, колесо, пустая ладонь и ещё десятки образов. Они мелькали слишком быстрые, чтобы рассмотреть и тем более, запомнить.

– Мальчик прошёл, – сказал волхв. – Дорогу ему не закрывать. Силой не брать. Мороком не ломать.

Сначала ответил один голос, донёсшийся будто из глубокого колодца:

– Признать.

Потом другой, глухой, будто из бочки:

– Рано.

Третий, просто издалека:

– Он отказался от лёгкого пути.

Дальше заговорили все разом:

– Он болен. До Перводрева не дойдёт.

– Дошёл до стража.

– Страж не Перводрево.

– Место Рода пустует.

– Сломанный место не займёт. Я согласен. Нужно признать.

– Мёртвый тоже не займёт. Помочь. Нужно помочь.

– Тогда он дойдет не сам. Зачем нам такой голос Рода?

– Нужно удержать силой. На самой грани, он сломается. Когда моя госпожа протянет за ним свою руку – он согласится на что угодно.

– Нет. Нужно убить его сейчас. Забрать то что у него есть. Искать другой голос Рода.

Голоса шли один за другим, накладывались, цеплялись. Они не кричали, но от них болели зубы. Огонь дрогнул. Волхв Сварога поднял руку.

– Счёт. Помочь, отпустить, убить или задержать.

В золе вспыхнули серые черты. Одна за другой: слева, справа, внизу, слева, вверху, справа. Я считал вместе с ними, сам не зная что считаю и за какое место нужно болеть.

Голоса разделись ровно поровну – по шесть за каждый из четырех вариантов. Двадцать четыре. Плюс Микула за Рода, плюс волхв Чернобога, которого разорвало силой креста, и волхв Сварога, который не участвовал в голосовании.

– Ровный спор словом не кончают, – сказал голос похожий на далекие раскаты грома.

– Поединок, – произнёс другой голос из круга.

Микула попытался встать. Я поймал его за плечо.

– Нет.

– Это обо мне.

– Ты на ногах еле стоишь. Сядь на место, боец, блин!

– Ищущий не может биться сам. Кто нёс его путь – может встать.

Все дымные лица повернулись ко мне. Микула шепнул:

– Не надо. Я сам…

Я посмотрел на него так, как мой старшина на очередного духа. Микулу проняло.

– Ты сейчас меч-то хоть удержишь?

Он молчал.

– Ну и вот. Значит, я.

Волхв Сварога смотрел на меня без сочувствия.

– Встанешь – ответишь не за него. Но сам он точно не справится, он и сидя падает.

– Мне бы тоже не упасть.

– Ставка? – спросил громовой голос.

Волхв Сварога ответил:

– Если Мерович устоит – мальчика до Перводрева не преследовать. Не морочить. Не ломать. Дорогу не закрывать. После Перводрева он сам решит, отвечать ли на зов.

Другой голос из круга прошипел:

– А если падёт, круг ставит стражей на дороге. Мальчик слушает их зов всегда. До самого конца, каким бы он ни был – смерть или Перводрево. Он не выдержит. Он сломается.

Некоторым голосам это не понравилось. Слышно было по тишине. Но никто не спорил. Теперь нужен был противник.

В золе начали проступать черты жребия. Я смотрел на них и вдруг почувствовал холод под рубахой. Знак меры стал просто ледяным. Странно, с чего бы такое?

Из серого огня поднялся человек. Не старый и не молодой, с лицом спокойным, почти скучным. Одежда простая, посох тонкий, с резами счёта. На лбу вырезан знак Числобога – три спиральных витка с чертами вверху, внизу и по бокам. Точно такойже как у меня, только меньше и не врождённый, а приобретенный. Волхв Числобога из этого серого круга, чтоб ему...

Он посмотрел на меня так, будто мы с ним уже были в середине разговора. Я понял: он сам сделал так, чтобы выйти. Как-то сжульничал.

Волхв Перуна ударил посохом о край круга.

– До крови на черте. До сбитого знака. До выхода за край. Не до смерти.

Волхв Числобога вошёл в круг. Я поднял дрянной разбойничий меч.

– Начали, – сказал Перунов голос.

Первого удара я почти не увидел. Не потому что он был быстрым, а потому что его не было там, где я ждал. Посох волхва Числобога коснулся моего плеча, и тело само сместило вес на больную ногу. Нога подломилась. Я едва не наступил за край круга.

Серые голоса возбужденно зашептали. Я выровнялся. Волхв Числобога уже стоял в другом месте. Он бил не сильно. Не пытался сломать кость, выбить глаз или разрубить руку. Он просто ставил меня не туда: на полшага, на один вдох, на половину движения. Каждый раз я оказывался там, где проигрывал следующий удар.

Я рубанул справа. Он не отступил, только повернул посох, и мой меч ушёл ниже, чем надо. Ладонь с ожогом вспыхнула болью, рукоять едва не выскользнула. Он коснулся моих рёбер и воздух ушёл из легких. Коснулся бедра и нога вспомнила перелом, которого никогда не было. Коснулся запястья, пальцы разжались, и меч упал бы, если бы я не подхватил его другой рукой.

Он сделал шаг и я отступил. Край круга был у пятки. Серый огонь дёрнулся. Ещё немного – и я проиграю. Микула не попадёт в круг силой, нет. Но дорога к Перводреву наполнится серыми стражами, зовами и новыми мороками. Он будет слушать их перед входом, больной и полумёртвый. Он этого не выдержит. Я бы не выдержал.

Я поднял меч.

Волхв Числобога мог закончить бой прямо сейчас. Один удар в плечо – и я выйду за край. Один толчок посохом – и всё.

Он высоко поднял руки с зажатым в них посохом. И зачем-то стал на одну ногу, будто пересмотрел фильмов про шаолинских монахов.

Невозможная ошибка.

И я прыгнул вперед бросив бесполезный меч. Посох прогудел над моей головой, а я врезался плечом в живот волхва и буквально вынес его за пределы круга.

Серые голоса загудели.

Я стоял, тяжело дыша, и понимал, что не победил. Мне подарили победу.

– Зачем? – спросил я противника.

Он посмотрел на меня спокойно.

– Не сегодня твоя расплата.

Больше он ничего не сказал, ступил в серый огонь и растворился в нем.

Волхв Сварога поднял посох.

– Бой решил.

Некоторые голоса молчали слишком долго, но круг уже принял результат и не сильно важно, насколько честным был бой. Поединок был признан. Раздался первый голос:

– Дорогу не закрывать.

Потом другой голос:

– Мороком не ломать.

– Силой не брать.

Четвёртый голос, очень недовольный:

– До Перводрева.

Серый огонь начал гаснуть. Перед тем как дымные лица исчезли, волхв Сварога сказал:

– Место Рода будет ждать. А ждать оно умеет.

Когда серый огонь погас, смолокурня снова стала маленькой. Стены вернулись на место, балки опустились, огонь в кострище стал обычнее, хотя всё равно слишком ровным. Я сделал шаг и едва не упал. Леонтий оказался рядом. Поддержать он не мог, но встал так, будто мог.

– Ты победил? – спросил он.

– Нет. Мне дали победить.

Я сел у стены. Рука дрожала, ожог распух, рёбра болели от каждого вдоха. Волхв Сварога бросил мне тряпку.

– Зажми рёбра. Выглядишь плохо.

Он не стал спрашивать, почему волхв Числобога поддался. Может, знал, а может, не хотел знать.

Волхв Сварога работал всю ночь. Поставил воду греться, бросил туда корни, от которых запахло горечью и дымом. Намочил тряпку, вытер мою ладонь, намазал ожог чёрной мазью. Боль не ушла, но стала глубже, ровнее и руку перестало дергать при каждом движении.

Микуле он сменил повязку на ладони. Серое кольцо не стерлось, но под угольной мазью перестало блестеть.

Леонтий держался у шнурка и горячей железной пластины. Его лицо стало различимее. Не живее – просто плотнее. Он молчал, иногда закрывал глаза, будто слушал далёкую службу, которой здесь не было. Шевелил губами молясь. Он часто молился. Как правило о двух вещах: чтобы господь или призвал его к себе или наконец, объяснил, засем ставил Леонтия в мире живых.

Волхв поставил у порога железные полосы, поправил золу в круге, несколько раз выходил наружу и возвращался со снегом на плечах. Смолокурня хранила жар. За стенами тихо спал зимний лес.

К утру Микула смог сидеть сам. Это уже было много. Жилка под ухом осталась, но не выросла. Серое кольцо на ладони не исчезло, но и не расползалось. Глаза стали яснее, голос – слабым, но его собственным. Я мог идти, если не считать, что каждый шаг заранее обещал боль. Ладонь с ожогом плохо сжималась. Волхв обмотал её сухой тканью и велел не мочить.

– А если придётся драться?

– Тогда терпи. Или бросай своего спутника и беги пока его доедают.

Он дал нам немного сухарей, кусок вяленого мяса, мех с водой и еще один с горьким отваром.

Сам волхв почти не собирался. Только подхватил свой посох, водрузил на голову большую бобровую шапку и уже готов. Мы пошли за ним.

Мы прошли мимо сгоревшей сосны с раздвоенной верхушкой. Потом мимо старого корня, который уходил под снег длинной тёмной жилой. Потом лес начал меняться.

Снег у корней стал темнее. Воздух потяжелел влагой, запахло землёй. Деревья стояли старше, шире, тише. В них не было доброты, но была такая древность, перед которой злость казалась мелкой и ненужной.

Где-то впереди послышался низкий деревянный скрип. Волхв Сварога остановился.

– Дальше сами.

Я посмотрел вперёд. Старые стволы стояли так плотно, будто между ними была дверь, которую можно не увидеть, пока не подойдёшь.

– Не идёшь? – спросил я.

– Нет.

– Боишься?

Волхв посмотрел на меня… удивленно?

– В чужое капище без зова не лезут. Я, в отличие от некоторых, это помню.

Микула посмотрел на него.

– А ты туда? Назад?

Волхв уже повернулся, но не к смолокурне, а в другую сторону – туда, где за лесом и снегом оставалась больная деревня.

– Я помню твою клятву. Иду исполнять.

Микула выпрямился, насколько смог.

– Это моя клятва.

– Поэтому я её не забираю. Только держу, пока ты не вернёшься. Мы же так договаривались, верно?

– А если мы не вернёмся? – спросил я.