Текст книги "Чужая стезя (СИ)"

Автор книги: Михаил Тут

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

Микула поднялся. Ноги у него дрожали, но он дошёл до куста. Медленно и что-то нашептывая про себя. Протянул руку. Не коснулся сразу. Поводил над ней руками и сплюнул. Потом осторожно взял нитку двумя пальцами.

– Дедова, – повторил он.

– Сможешь развязать? – спросил я. – Вон сколько узлов и запуток.

Он покачал головой.

– Нельзя развязывать чужой узел, если не знаешь, кто вязал. Можно только резать.

– Режь.

Микула посмотрел на меня.

– Ножом? Ты в своем уме?

– А чем? Я же не волхв, ты не забыл? Я в этих ваших делах вообще не шарю.

– Чего не делаешь?

– Не понимаю.

– Оно и видно… Хотя… если нож будет не мой, а потом его сразу выбросить… то…

Я протянул ему нож рукоятью вперёд. Лезвие коснулось нитки.

В тот же миг лес за нашими спинами снова замолчал.

Микула застыл.

– Режь, – сказал я.

– Он смотрит. Тот серый.

– Знаю.

– Откуда? Ты же не волхв!

– Потому что очень хочется обернуться.

Микула сжал зубы и перерезал нитку там, где она была максимально спутана.

Красная жилка дёрнулась. Не ожила, не зашипела, не вспыхнула. Просто дёрнулась, как сухожилие под ножом. Нить распалась на две части – спутанный узловатый комок и довольно плотный ровный моточек, раньше будто спрятанный в глубине этой путаницы.

Где-то далеко, или совсем рядом, хрустнула ветка. Я всё-таки обернулся. Между деревьями никого не было. На снегу за нами виднелся один след.

Один.

Без второго. Без дорожки. Без человека. Просто отпечаток босой ступни на мерзлом снегу. Микула увидел его и побледнел снова. Я сел, выдохнул и потянулся за сулицей. Левая рука сжалась плохо. Древко выскользнуло из пальцев и упало в снег. Микула молча поднял его. Проверил трещину у наконечника. Потом подал мне сулицу рукоятью вперёд.

До оврага он бы просто бросил её рядом. Я взял древко правой рукой.

– Спасибо.

Микула кивнул, не глядя на меня.

Я поднялся с трудом. Бок горел. Запястье ныло. Микула прижимал повреждённое плечо к боку, но старался делать вид, что всё нормально.

Я посмотрел на тёмную полосу леса впереди. Туда, где начинались Волчьи Ляды. Старые просеки, топкие места, тропы, из которых иногда выходит не тот, кто водил.

Микула вытер лицо, спрятал аккуратный моток к красной нитки за пазуху и поднял котомку.

– Туда нельзя. Там очень опасно, нужно обойти.

– Значит, нам туда.

– Я серьёзно.

– Я тоже.

– В Лядах дороги путаются. Мы можем не выйти вовсе.

– Значит, нас там точно никто не найдет.

Микула посмотрел на меня уже иначе. Не доверял. Нет. Но прежней ненависти в глазах стало меньше.

– Нитку зачем взял? – спросил я.

Микула коснулся груди, где под одеждой лежал красный моток.

– Деду вернуть. Она уже чистая. Кстати…

Взял мой нож, которым резал узел, немного пошептал на него, разгреб снег и воткнул его в землю. Я заметил, что его лезвие уже сейчас покрывала густая ржавчина.

– Если он жив.

– Если жив.

– А если нет?

Микула посмотрел туда, где в снегу темнел один босой след.

– Тогда тому, кто вязал, покажу. Перед тем как перерезать уже не нитку.

В четырнадцать лет такие слова должны звучать смешно. Но звучали жутко.

Мы пошли прочь от оврага. Я шёл первым, потому что так было правильно. Микула – в трёх шагах сзади, потому что всё ещё злился. Но теперь, когда я сбивался на шаге, он замедлялся тоже. Не помогал. Не предлагал руку. Просто не уходил вперёд и не убегал. Для начала достаточно.

Позади оставался спутанный комок красной нитки и одинокий след босой ноги.

Глава 5 Волчьи Ляды

Я шёл первым.

Правая рука держала сулицу. Левая после оврага еще не совсем отошла. Пальцы сгибались через раз, а мышцы болели.

Микула шёл сзади, прижимая повреждённое плечо к боку и делая вид, что не прижимает.

Красная нитка лежала у него за пазухой. Микула то и дело касался груди, будто проверял не тряпку, а последнюю жилку, связывавшую его с Горыней.

– Это уже Ляды? – спросил я.

– Почти.

– Выглядят как обычный лес.

– Это они любят.

Сосны редели. На их место выходили кривые берёзы, ольха, низкие ели и пни, торчащие из снега, как обломанные зубы. Земля стала неровной: провалы, кочки, старые канавы, шрамы от вырубок. Под снегом местами булькала вода – тихо, вязко, будто земля глотала собственную слюну.

Пахло сыростью, гнилой корой, старым льдом и чем-то прелым.

– Почему Волчьи?

– Волки ходят.

– Никакого креатива, – пробормотал я.

– Не только волки, – продолжил Микула.

– Уже интереснее. А кто?

Микула посмотрел на меня так, будто решал, стоит ли объяснять человеку, зачем нужно дышать.

– Тут старые просеки. Где пень – там может быть земля. А может быть вода. Где тропа – может быть тропа. А может быть память тропы.

– Память тропы?

– След от дороги, которой уже нет.

– Если по ней пойти?

– Можно выйти не там.

– Где не там?

– Иногда – вообще нигде.

Он сказал это слишком спокойно для мальчишки, который час назад едва не вышел прямо в овраг по чужой нитке.

– Горыня тебя сюда водил?

– Один раз. До края.

– И что сказал?

– Не входить без нужды.

Я вспомнил одинокий босой след на снегу. Боряту. Омут.

– Нужда есть.

Микула промолчал.

Волчьи Ляды не сразу показали зубы. Хуже: они притворялись проходимыми. Тропа шла между пнями почти ровно. Снег лежал мягко. Впереди чернела старая просека. Вот только звериных следов не было. Ни зайца. Ни лисы. Ни птичьих лапок.

Я остановился. Микула тоже.

– Что?

– Следов нет.

Он посмотрел под ноги, дальше на просеку, потом вверх, на голые ветви.

– Лес не глухой.

– Что значит “не глухой”?

Микула слушал не ушами – как-то иначе.

– После укрывки лес нас не слышал. Закрылся. А сейчас слышит.

– И?

– Молчит нарочно… И… тут есть кто-то еще. Нюхом чую.

Я сжал сулицу.

– Серый?

Микула втянул воздух носом и поморщился.

– Нет. От серого тихо. А тут пот. Кожа. Дым. Живые.

Живые. А серый что, не живой выходит?

Я присел, будто поправляю обмотку на сапоге. На самом деле смотрел на снег. Слева у куста корка была продавлена. Кто-то наступил и пытался замести, но подмёрзший край всё равно лопнул. Выше на ветке висела серая шерстяная нитка. Справа пень был слишком чистым: снег смахнули и криво накидали обратно.

– Сколько? – едва слышно спросил Микула.

– Пока трое.

– А всего?

Он пожал плечами.

– Люди Боряты?

– Откуда мне знать? – огрызнулся пацан.

Я поднялся и сделал шаг. Потом второй. Сулицу держал так, будто почти опираюсь на неё. Хотя мне и на самом деле было трудно идти.

Из-за пней слева раздался голос:

– Княжич.

Голос был хриплый, взрослый, с ленивой насмешкой.

– Долго же ты тонешь.

Микула резко вдохнул за моей спиной.

Я не обернулся.

– Один умный человек сказал, что я не умею умирать.

Из-за берёзы вышел мужчина лет сорока. Широкий, короткошеий, с рыжей бородой. В правой руке топорик, в левой круглый щиток. На лице спокойствие, но глаза настороженные. Плохо. Такие ошибаются реже.

За ним показался худой с сулицей. Держался в стороне, на удобной дистанции. Третий стоял правее, за пнями, с луком. Четвёртого я не видел. Пятого – тем более.

Значит, трое.

– Борята передаёт поклон, – сказал рыжебородый.

– Сам постеснялся?

– У него дел много. Земля без хозяина, люди без приказа, добро без счёта. Сам понимаешь.

Память Святослава дёрнулась: Меров, двор, крики, сапоги по половицам, мать у двери, отец с мечом. Я задавил это сразу. Не время.

– Не понимаю, – сказал я. – Я мальчик утопленный. Мне простительно.

Рыжебородый усмехнулся. Лучник чуть сдвинулся. Худой с сулицей напряг кисти.

Микула прошептал:

– Слева пусто.

– Что?

– Под снегом вода. Слышишь?

– Нет.

– А я слышу.

Хороший мальчик.

Рыжебородый посмотрел на него.

– А это кто с тобой?

– Проводник.

– Волчонок Горыни, – сказал худой. – Я его видел у капища.

Рыжебородый скользнул взглядом по Микуле.

– Этого не ломать. Не хватало нам еще с волхвами поссориться.

Микула напрягся и расслабился одновременно.

– Живым тебя велено брать, княжич, – сказал рыжий. – Так что, лучше сдавайся. Хоть на своих двоих до Мерова доберешься и с целыми ребрами.

– Нести не хочется? – понял я.

Рыжий зассмеялся.

– Точно. Ты хоть и не сильно упитан, да не мелок. Сулицу брось.

– Нет.

– Тогда руки отрубим вместе с ней.

– С левой начинай. Она сегодня всё равно болит.

Рыжебородый не понял, шучу я или нет. Я тоже не был уверен.

– А мальчишку? – спросил я.

Он помолчал на полвдоха дольше, чем надо.

– Мальчишка не твоя забота.

Вот теперь стало интересно.

– А чья?

Рыжебородый не ответил. Худой с сулицей отвёл взгляд. Лучник на миг посмотрел не на меня – на Микулу. Не как на добычу. Как на вещь, которую нельзя испортить. Микула это тоже заметил. И побледнел. Эти люди боялись не его деда, а каких-то других волхвов.

– Не лезь, – сказал я ему почти беззвучно.

– Я могу...

– Можешь умереть. Они каждый в два раза тебя тяжелее.

Рыжебородый махнул подбородком.

И всё посыпалось сразу.

Худой двинулся вперёд, сулицу держал низко, наконечником в мой живот. Лучник натянул тетиву. Рыжий пошёл вбок, отрезая отход. Сзади хрустнул снег – четвёртый обходил нас по дуге. Значит, не трое.

Улица учит бить грязно. Граница – не давать себя обойти. В остальном они сходятся: благородные умирают первыми.

Я начал отступать влево. Туда, где Микула сказал “пусто”.

Худой шёл осторожно, щупая наст ногами. Рыжий заметил направление и нахмурился. Лучник выдохнул. Стрелу я не увидел. Услышал – злой свист в холодном воздухе.

Она ударила в ствол справа от Микулы, осыпав кору.

– Ниже!

Микула рухнул на колено. Худой ткнул сулицей.

Я ушёл боком. Плохо: левая рука не помогла, равновесие поплыло, наконечник распорол кафтан и чиркнул по рёбрам. Боль вспыхнула горячим светом. Рыжий в тот же миг рванулся ближе. Не ждал очереди. Умный гад.

Я отступил на полшага и специально провалил пятку в снег.

Худой увидел и решил, что я потерял равновесие. Радость мелькнула на его лице. Люди часто дохнут именно в ту секунду, когда успевают необоснованно обрадоваться. Он шагнул шире, чтобы дожать.

– Сейчас! – сорвалось у Микулы.

Я ударил не по худому. Я вбил сулицу в снег перед его ногой. Он вскрикнул и отпрыгнул в сторону. Именно туда, куда нужно. Наст проломился. Под белой коркой открылась чёрная жижа, вода, корни и грязь. Нога худого ушла вниз по колено. Он рванулся назад, но вторая поехала следом.

Древком по кисти. Раз. Ещё раз. Пальцы разжались. Его сулица выпала.

Я врезал коленом ему в лицо.

Хрустнуло. Худой ушёл в снег и воду уже без гордости, захрипел, захлёбываясь грязью, и завизжал, когда сломанный нос встретился с ледяной жижей.

Рыжий ударил сразу.Щит в плечо. Топорик снизу.

Я развернулся, принимая удар на древко. Топорик соскользнул, распорол ткань и кожу на бедре. Под штанами сразу потекло тёплое, липкое.

Неглубоко. Жить можно, артерии там нет, только сало и мясо. Хотя откуда сало уэтого тела? Еще не наросло. Лучник стрелял снова.

Почему-то в Микулу. Мальчишка дёрнулся, но больное плечо подвело. Стрела прошла над рукой, пробила котомку, развернула его, и Микула рухнул лицом в снег. Внутри у меня что-то холодно щёлкнуло.

Рыжий давил. Щит шёл вперёд. Топорик мелькал короткими рубящими ударами – видно, хорошо владеет.

Я бросил ему в лицо снег. Полной горстью. С ледяной крошкой и грязью снизу. Он ждал укола сулицей, а получил мокрую мразь в глаза. Зажмурился на полсекунды. Мне больше и не требовалось.

Древком по колену. Удар в щит – не пробить, закрыть ему обзор. Пинок в колено.

Что-то хрустнуло. Рыжий рухнул на бок, но топорик не выпустил.

Сзади скрипнул снег.

Четвёртый вышел из-за пня. Молодой. Лет двадцать, веснушки, светлые ресницы, испуганные глаза. В руках нож и дубинка. Он увидел Микулу на снегу и выбрал того, кто выглядел слабее.

– Мальца не портить! – рявкнул рыжий из снега.

Я отскочил от него и сделав вид что хочу уколоть, врезал молодому древком по горлу. Опытный бы воин на такое не повелся, но не этот. Молодой захрипел, уронил нож, схватился за шею. Я добавил концом древка в живот, выбивая воздух, потом рукоятью по затылку.

Он рухнул в снег.

Лучник начал отходить, но всё ещё держал стрелу на тетиве.

Микула, сидя в снегу, швырнул в него камень.

Плохо. Камень ушёл в сторону, но лучник моргнул, сбился, и стрела ушла выше, в ветви.

Внезапно, кто-то ударил меня сзади. Дубинкой по плечу, ближе к шее. Значит их не четверо…

Если бы попал чуть выше – всё закончилось бы коротко и глупо. Попал ниже. Боль вспыхнула белым, колени сложились, воздух исчез. Пятый был небольшим, жилистым, в огромной серой шапке.

Он занёс дубинку второй раз.

Микула закричал. Вернее, издал какой-то странный очень громкий звук.

Пятый шагнул вперёд – и снег под ним провалился.

Нет, Микула не творил чудес. Просто увидел ледяную корку возле пня раньше меня. Лёд лопнул. Нога пятого скользнула в чёрную воду почти до бедра. Он взвыл. Дубинка ушла в сторону. Я подался вперёд, схватил его за ремень правой рукой и дёрнул на себя. Он рухнул лицом вниз, выбив носом снег и кровь. Шапка слетела, обнажив бритую наголо макушку.

Я ударил локтем в затылок. Второй раз не понадобился.

Рыжий поднимался на одно колено. Лучник уже бежал. Я подхватил нож молодого и метнул в бегущего. Плохо вышло. Правой, на усталости, с больной ногой и расколотым плечом. Нож не вошёл в спину, ударил его рукоятью в плечо и отскочил. Лучник споткнулся, выругался и нырнул между деревьями.

Плохо. Теперь Борята получит не догадки, а точное направление. Вся надежда на Волчьи Ляды и их путанную географию.

Рыжий попытался рубануть снизу. Я пнул его по кисти и наступил на топорище. Ударил древком в висок. Тяжело, со злостью, с разворотом корпуса.

Голова рыжего мотнулась. Изо рта брызнула кровь и что-то белое – осколок зубов. Он ткнулся бородой в грязную кашу и остался лежать.

Тишина вернулась не сразу. Сначала хрипел молодой. Потом кашлял рыжий, выплевывая кровь. Потом в промоине матерился худой со сломанным носом и разбитыми пальцами.

Потом где-то далеко трещали ветки – лучник уходил, ломая кусты и уже не думая ни о засаде, ни о следах, ни о своих. И только после этого Волчьи Ляды снова стали лесом.

Я стоял, согнувшись, и пытался не рухнуть рядом с побежденными.

В бедре жгло. Кровь остывала под штаниной и липла к коже. Плечо после дубинки пульсировало так, будто туда засунули уголь.. Во рту был вкус ржавчины, в глазах двоилось.

Микула сидел рядом с пробитой котомкой. Щека содрана, губа разбита, нос в грязи. Он выглядел как мальчишка, которого вытащили из драки в подворотне пока его ещё не успели убить до конца. Я таких в свое время повидал не мало.

– Цел?

– Котомку пробило.

– А тебя?

– Вроде, нет.

– Тогда переживём. Чего он в тебя то стрелял?

– Я его заморочил. Он думал я – это ты.

Он посмотрел на меня.

– Ты весь в крови.

Я глянул на бедро, на снег под сапогами, на рыжего. Крови хватало. И моей, и чужой.

Микула поднялся, покачнулся, но устоял. Непривычен парень к таким ситуациям, сразу видно.

Я подошёл к молодому, которого ударил по горлу. Он был жив: глаза выпучены, дыхание сиплое, слюна тянется ниткой. Жить будет, если не начнёт геройствовать. Я поставил колено ему на спину.

– Не дёргайся.

Он попытался.

Я чуть надавил.

– Плохо.

Он замер.

Микула увидел моё лицо.

– Что ты делаешь?

– Беру языка.

– Языка?

– Нужно же нам узнать новости. Поспрашиваю. Будет молчать – замолчит навсегда.

Микула побледнел.

Я быстро связал молодому руки его же поясом, забрал нож, дубинку, кошель и маленький сухарный мешок. У рыжего забрал ремень и топорик. Худого из промоины вытаскивать не стал. Он орал, захлёбывался и пытался выбраться сам. Шанс был. Если очень захочет – выберется. Если нет – сам виноват.

Рыжий дышал. Глубоко, с хрипом. Пятый тоже был жив, только лежал тихо, распластавшись, как выброшенная на берег рыба.

Микула смотрел на всё это широко раскрытыми глазами.

– Ты их не добьёшь?

– Пока нет.

– Пока?

– Пока.

Я потащил связанного молодого к плотному снегу у пня. Он попытался упереться ногами. Я наклонился к его уху.

– Сейчас ты будешь тихо дышать и громко отвечать. Перепутаешь порядок – накажу.

Он перестал упираться. Микула стоял рядом, сжимая нож здоровой рукой. Левая, которую я вправил, все еще была слабой.

Молодой закашлялся.

– Имя, – сказал я тихо.

Он молчал. Я подождал.

Улица учит: люди часто боятся не боли, а предвкушения боли. Погранка добавляет: если человек колеблется, не торопи словами. Торопи руками. Я замахнулся кулаком, молодой в страхе зажмурился.

– Имя.

Он сглотнул.

– Лютша.

– Кто вас послал?

– Борята.

– Дальше.

Он не понял или сделал вид, что не понимает. Пришлось объяснить. Я взял его за ушибленную руку, нашёл больное место между костями и сжал.

Лютша завопил. Микула шагнул вперёд.

– Не надо.

Я не посмотрел на него.

– Надо.

– Он же сказал – Борята.

– Он сказал то, что мы и так знаем.

Лютша дышал всё чаще.

– Кто сказал Боряте?

– Не знаю. Аааа! Пусти! Правда не знаю!

Я отпустил. Он выдохнул с облегчением. Зря. Я взял его мизинец и начал отгибать назад.

– Знаешь. Или слышал. Или стоял рядом, когда старшие думали, что ты тупой. Подойдёт всё.

– Я не...

Мизинец хрустнул.

Лютша взвыл. Воздух в горле ещё плохо проходил, но звук получился правильный. После такого, люди вспоминают быстрее.

Микула резко отвернулся.

– Человек с печатью! – выдохнул Лютша. – Был человек с печатью!

Я остановился.

– Какой?

– Не видел! Я просто коней держал! Не надо второй палец! Прошу! Пожалуйста!!!

– Где?

Парень замялся. Хрусь. Теперь у него выгнуты в неправильную сторону уже два пальца.

– В Сновске! Три недели назад. У старого двора! Не надо больше!

Сновск. Хорошо. А где это? И что за двор? Ладно с географией потом разберемся. Три недели… Значит это не спонтанный бунт. К перевороту готовились.

– Что велели?

Лютша молчал. Страх был настоящий, но не передо мной – перед тем, что он скажет вслух.

– Лютша.

Он вздрогнул.

– Если ты сейчас будешь верен тем, кто оставил тебя здесь подыхать, я расстроюсь. У тебя еще много пальцев. Есть глаза. Есть уд. Уши. И в самом конце – язык. А потом мне все равно расскажет кто-то из них, – я мотнул головой на его подельников.

Он заговорил быстро, кусками, будто выплёвывал горячие угли:

– Княжича в омут. Тело не найти. Камень на шею. Если выживет – живым. Лучше живым. До новолуния. Чтобы рода не осталось. Чтобы считать можно было.

– Что считать?

– Дворы... кровь... долги... Я не знаю, клянусь! Так говорили! Я мало что понял! Я мало слышал!

Мера. Долги. Дворы. Кровь.

Может старшего поспрашивать? Он должен знать больше. Я посмотрел на сурове бородатое лицо и понял – не скажет. Такие держатся до последнего. А у меня ни времени ни моральных сил для полноценного полевого допроса.

– Радогост? Мой отец, – пояснил я видя в глазах Лютши непонимание.

– Не видел. Не знаю точно. Но говорили – убит.

– Яромила? Мать моя.

Лютша побледнел.

– Про неё при нас не говорили.

Я молчал. Он зажмурился ожидая очередной боли.

– Только Борята потом сказал: “С ней отдельно”.

– С живой?

– Не знаю!

– С мёртвой отдельно не говорят.

– Не знаю! Он так сказал!

С ней отдельно. Это могло значить всё что угодно. Обычно всё что угодно означает плохое.

– Серый, – сказал я. – Человек в сером плаще. Он кто?

– Не наш. Не знаю.

Я взял его средний палец.

– Лютша.

– Не наш! – выдохнул он. – Правда! С Борятой он говорил! Один раз! И все! О чем – не слышал! Правда!!!

Хрусь.

– О чём?

– Ааа!!! Не знаю! Правда!

Я стал выгибать указательный палец.

– О мальце! – сорвалось у него. – О волхвёнке! Может, о нём! Но это все, я только пару слов разобрал! Честно!!!

Микула замер. Я тоже.

– Что именно? Что разобрал???

Лютша закрыл глаза.

– Серый запретил Боряте его убивать! Сказал – княжич – ваш, малец – наш!

Мир на миг стал очень тихим. Пипец. Три недели назад. Когда я еще не только не знал Микулы, но и вообще в этом мире не появился. Ох уж эти волхвы…

До этого всё было просто. Относительно просто. За мной идут, потому что я Святослав Мерович. Последний отпрыск рода, который кому-то мешает считать дворы, кровь и долги. А Микула – проводник и одновременно тело, которое нужно довести до цели живым. Случайный, временный попутчик, не более. Оказывается, тут далеко не все так однозначно.

– Повтори, – сказал я.

Лютша всхлипнул.

– Княжич ваш. Мальчик – не ваш. Так сказал. Я слышал.

Микула стоял белый, как снег.

– Почему? – спросил он.

Лютша посмотрел на него и тут же отвёл глаза.

– Не знаю.

– Врёт, – сказал Микула.

Он провёл пальцами по груди, где лежал моток дедовой нитки.

– Что ещё? – спросил я уже зеленого от боли молодого парня, которому просто не повезло угодить именно в этот поисковый отряд.

– Он сказал... – Лютша сглотнул. – Если мальчишка пойдёт в Ляды, не мешать. Ляды сами спросят. Если выберет тропу – значит, сам пошёл. Поэтому мы и пошли сюда. Остальные не поверили… не поверили что сюда можно по доброй воле…

Чужой узел. Красная нитка. Овраг. Выбор. Значит, это сделал серый.

У меня похолодело под рёбрами.

– Нас вели не сюда, – сказал я.

– Меня, – сказал Микула. – Меня вели. И все еще ведут.

Он указал рукой на что-то у дерева.

На краю просеки, за спиной Лютши, снег был чистым. Почти. У самой ольхи темнел одинокий босой след. Черты побрал эту их средневековую мистику.

Я заставил себя смотреть на пленного.

– Кто был человек с печатью?

– Не знаю! Лицо под капюшоном. Голос тихий. Борята называл его “господин”. Не по имени.

– Говор?

– Не сновский. Чище. Как при больших дворах. Может, Чернигов. Может, оттуда. Я не знаю!

Чернигов. Память Святослава шевельнулась сильнее. Пиры. Резкие взгляды. Родичи, которые улыбаются слишком искренне. Материнские пальцы на плече: не говори лишнего.

Лютша плакал беззвучно.

– В Мерове, – прошептал он, – уже твой стол делят. А кто плакал – тех быстро молчать учат.

Пленный. Враг. Участник. Не невинный. Не случайный. Не тот очкарик с мамиными деньгами из прошлой жизни. Этот держал коней, пока договаривались убить Святослава. Этот пришёл в засаду за долей.

В расход его.

– Не становись тем, чем пахнешь, – тихо сказал Микула.

Я замер.

Нож остановился у горла Лютши. Кровь ползла по лезвию. Знак горел и ждал пищи. Лес молчал.

– Что?

– Не становись тем, чем пахнешь.

Микула стоял в двух шагах. Белый, злой, с перекошенным плечом. И сам будто испугался своих слов. Но назад их не забрал.

– Горыня сказал?

– Нет.

– Сам придумал?

– Само вырвалось.

Я убрал нож.

Лютша обмяк, будто из него вытащили все кости. Знак обжёг напоследок и стих. Я сел в снег рядом с пленным и несколько секунд просто дышал.

Один вдох. Второй. Третий.

Во рту всё ещё стоял вкус крови.

– Ты думаешь, я хороший? – спросил я.

– Нет, – ответил Микула.

– Правильно.

– Но ты можешь не стать хуже.

Я вытер нож о снег и убрал. Потом связал Лютшу крепче: руки за спину, ноги отдельной петлёй, ремень через пень. Не намертво. Но быстро он не выберется. Особенно со сломанными пальцами.

– Он выживет? – спросил Микула.

– Если очень захочет. Если подельники не бросят. Если повезет.

– А если нет?

– Значит, не судьба.

– Это почти убийство.

– Нет. Убийство – это когда режут горло. А это – шанс выжить.

Микула опустил глаза.

Мы забрали всё, что могли унести: сухари, огниво, вяленое мясо, второй нож, топорик рыжего, ремешки, флягу с кислым запахом. Я взял трофейную сулицу, от старой, треснувшей отломал наконечник и тоже его забрал. Не нужно оставлять врагу даже плохого оружия.

Рыжий застонал. Я присел рядом.

Он открыл мутные глаза. В бороде замерзала кровь, одна ноздря хлюпала, под усами висела красная слюна.

– Передашь Боряте, – сказал я, – что княжич не умеет умирать.

Он попытался плюнуть. Не хватило сил.

Волчьи Ляды не молчали. Где-то треснул лёд. Где-то опала ветка. Осыпался тяжелый снежный наст. Худой снова застонал в промоине. Лютша тихо плакал, уткнувшись лицом в снег.

Я посмотрел на рыжего, на связанного Лютшу, на кровь в снегу, на одинокий босой след у ольхи. Рыжего наказывать за невежливость не стал. Ну их всех. Пусть выбираются как могут.

Мы ушли быстро.

Не так быстро, как хотелось бы. Раненые люди плохо подходят для красивых исчезновений. Я хромал, держал новую сулицу правой рукой и старался не думать, что левая постоянно стреляет болью и когда это уже пройдет. Микула шёл рядом, не сзади. Не потому что простил. Не потому что доверял. Просто Волчьи Ляды не любили одиночек.

За спиной остались связанные, оглушённые, полузамёрзшие люди Боряты. Один убежал. Один след серого у края просеки.

Они шли за моей кровью. И одновременно за Микулой. Интересно, так просто само совпало? Или наворожил кто? С местных станется.

Дальше между пнями лежала тропа.

Она выглядела почти настоящей.

Я уже сделал шаг, когда Микула схватил меня за рукав.

– Стой.

Я замер.

– Что?

Он смотрел не на тропу. На снег у моих ног. Там, где мгновение назад не было ничего, лежала красная нитка. Тонкая. Мокрая. Спутанная. Та самая, которую Микула отрезал от мотка, который спрятал за пазуху.

Микула медленно сунул руку под одежду. Побледнел.

– Она у меня, – прошептал он и показал мне моток.

За деревьями, впереди, коротко хрустнул снег. Не за спиной. Впереди. Потом второй раз. Третий. Микула поднял голову и принюхался.

– Это не человек.

Из темноты донёсся низкий протяжный вой. Потом ему ответили справа. И слева. Микула сжал моток нитки так, что побелели пальцы.

– Волки, – сказал я.

Он медленно покачал головой. Вой повторился ближе. Микула прошептал:

– Нет. Не просто волки. Велесовы.