Текст книги "Чужая стезя (СИ)"

Автор книги: Михаил Тут

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

Глава 6 Мертвая голова

Первый волк вышел из темноты.

Огромный, серый. В свежем отпечатке его лапы темнела тонкая косая черта, будто снег там не продавили, а надрезали. Он посмотрел не на меня. На Микулу. Как на уже найденное, которое осталось только взять.

Потом хрустнуло справа. Слева. За спиной.

Волчьи Ляды перестали быть просто лесом. Они стали пастью.

Я поднял сулицу.

Микула стоял рядом, белый, с разбитой губой и больным плечом. Красную нитку Горыни он сжимал у груди, будто это была не нитка, а последняя дверь в мир, где взрослые ещё могут что-то исправить.

– Сколько? – спросил я.

Он не ответил.

– Микула.

– Много.

Из темноты вышел второй волк. Третий. Четвёртый и пятый.

Они не кидались. Не рычали. Просто выходили и занимали места. Между пнями. У старой ольхи. У промоины, где ещё недавно хрипел худой из людей Боряты. За спиной, отрезая путь назад.

Около двадцати. Может, больше. Когда тебя окружают волки, арифметика быстро превращается в молитву. Волк впереди сделал мягкий шаг.

В следе снова осталась тонкая косая черта.

Микула прошептал:

– Велесовы.

– Это я уже слышал. Что значит велесовы? Волки Велеса?

– Нет. Обычные волки. Но они не сами. Не сами пришли. Их пригали… им приказали… Велесовы. Они умеют.

– Велесовы это как Меровичи? Фамиля такая? То есть, род?

– Да. Князья. Соседи.

–Понятно, – я кивнул, испытав какое-то болезненное удовольствие. Так и знал, что на одном Числобоге все не закончится. Хотя, тут еще Род есть, раз уж я его волхва встретил. Интересно, а сколько всего? Трое? Десять? Сто? В каждой деревне свой собственный?

Сзади кто-то застонал. Я резко повернул голову. Рыжебородый, которого я уложил древком в висок, шевелился в снегу. Лицо разбито, борода в крови, колено повреждено, но живой гад, всё-таки поднимался. Чуть дальше худой уже выползал из чёрной воды промоины. Пальцы сломаны, лицо серое, в глазах звериный ужас. Лютша лежал у пня, связанный, с распухшим горлом и покалеченной рукой. Пытался отползти, но петля на ногах держала.

Ещё один – серошапый, тот, что бил меня дубинкой сзади, – поднялся на колени и бешено тряся головой, закашлялся кровью.

Живые. Пока. Но тут уже не все от меня зависит.

Рыжебородый увидел волков. И сразу перестал смотреть на меня как на врага. Это было почти смешно.

– Княжич, – прохрипел он.

– Что?

– Давай потом додеремся?

– Потом ты хотел мне руки отрубить.

– Потом.

Он вытащил из одежды не замеченный мною короткий широкий нож. Топорик его уже был у меня за поясом.

– Развяжи малого.

Я посмотрел на Лютшу.

– Чтобы он мне спасибо сказал?

– Не дурей, княжич. Волкам всё равно, чья кровь. Твоя, моя, мальца. Сейчас вместе стоим. Потом – как боги дадут.

Худой у промоины заорал:

– Развяжи, сука! Они нас всех порвут!

Я глянул на Микулу.

– Они всех возьмут?

Микула сглотнул.

– Да.

– Тебя снова хотят живым?

– Не знаю. Думаю, волки таких сложностей не понимают.

Я подошёл к Лютше. Он дёрнулся от меня так, будто я страшнее стаи.

– Дёрнешься не туда – добью раньше волков.

Он испуганно кивнул. Я перерезал путы, Лютша с кряхтением встал, баюкая искалеченную руку. Волки шагнули ближе. Как по команде. Все сразу. Круг сжался.

Лютша жалобно заскулил.

Микула вдруг сказал:

– Я могу попробовать.

– Что?

– Волков. Освободить.

Рыжий вскинул голову.

– От чего?

– От чужой воли.

Худой захрипел:

– Малец, если можешь – делай!

– Мне нужно время, – сказал Микула.

– Сколько?

– Не знаю. Я не делал такого.

Серый волк впереди опустил голову. Сделал шаг. Вожак. Боже, да он просто огромный! Разве бывают такие волки? Или в этом мире, такие как раз и бывают?

– В центр, – сказал я Микуле.

– Что?

– В центр. Садись, становись, ложись. В позу лотоса скрючивайся, не знаю что тебе нужно! Но делай своё непонятное. А мы будем делать свое, простое.

– Простое?

– Не дать тебя сожрать.

Рыжий коротко хохотнул, сплюнул кровью.

– Слышали, псы Боряты? Княжич командует.

Худой поднялся, подобрал палку от сулицы. Серошапый нашёл свою дубинку. Лютша сидел у пня, связанный, с выпученными глазами.

– Нож не дам.

– Я...

– Камень возьми.

Он взял камень. Одной рукой.

Рыжий встал справа от меня. Худой – слева. Серошапый чуть позади. Микула опустился на колени в центре, положил перед собой красную нитку и обе ладони.

Волки пошли. Сначала трое.

Первый ударил по худому. Тот встретил сулицей, но рука не держала. Волк ушёл под удар, вцепился ему в бедро и дёрнул на снег. Худой заорал. Рыжий шагнул и ударил ножом зверю в шею. Не добил, но заставил отпустить.

Второй бросился на меня.

Я ткнул сулицой в пасть, получил удар лапой по древку, сулица вылетила из рук и я понял, что так скоро останусь и вовсе без оружия.

Волк прыгнул снова. Я бросил ему в морду снег с грязью и кровью. Он моргнул. Мне хватило. Топорик рыжего вышел из-за пояса и ударил снизу. По челюсти. Кость хрустнула. Волк отскочил, мотая башкой, а я едва удержался на ногах.

Третий шёл на Микулу.

Серошапый бросился наперерез. Хорошо бросился. Молча, по-деловому, как человек, который понял: потом может не наступить. Дубинка ударила волка по морде. Зверь вильнул, зубы клацнули у самого плеча Микулы, и тут же второй волк ударил серошапого сбоку.

Не укусил. Сбил. А потом уже укусил. В горло.

Серошапый забился ногами, снег под ним сразу стал красным. Микула дёрнулся.

– Не смотри! – рявкнул я.

– Он...

– Делай! Ну то!!! Что делаешь!

Микула зажмурился и положил ладони на нитку. Он начал шептать. Слов я не разобрал. Не заклинание. Не молитва. Скорее спор ребёнка с закрытой дверью.

Рыжий зарезал волка, который держал худого. Он навалился на зверя всем весом, давил, резал и хрипел, пока волк не перестал рваться.

Худой отполз, оставляя тёмную полосу.

– Встать можешь? – спросил я.

– Пошёл ты...

– Значит, можешь.

Он встал.

Волки ударили второй раз. Теперь сразу пятеро. Вот тут бой кончился и началась работа мясника. Не было красивых движений. Только зубы, снег, пар, кровь и чужие тела, которые лезут к твоему горлу. Я рубил топориком по мордам и лапам. Не убить – остановить. Не остановить – хотя бы сбить прыжок. Один волк схватил меня за рукав и рванул; ткань пошла, кожа под ней тоже. Я ударил его лбом в нос, почувствовал, как что-то хрустнуло – у него или у меня, не понял.

Рыжий стоял рядом, матерился сквозь кровь и резал всё, что подходило близко. Он держался лучше, чем должен был. Злой был. Злость иногда заменяет суставы. Но ненадолго. В каждый рукав вцепилось по три зверя, еще один прыгнул сзади, заваливая бородача в снег.

Худой упал третьим.

Волк прыгнул ему на грудь. Худой успел всадить сулицу зверю в бок, но второй волк взял его за лицо. Крик оборвался сразу. Даже хорошо. Некоторым смертям крик только мешает.

Лютша ударил камнем волка по лапе.

Бесполезно.

Но храбро.

Зверь повернул к нему морду. Я метнул топорик.

Плохо. С усталости, одной рукой, через плечо рыжего. Но попал обухом в бок волчьей головы. Волк пошатнулся, и Лютша отполз к Микуле, бормоча что-то похожее на молитву, хотя до этого я не замечал в нём набожности.

Микула шептал громче. Красная нитка под его ладонями лежала на снегу. Снег вокруг неё таял тёмной кашей. Мальчишка дрожал всем телом, но ладоней не убирал.

Волки начали выть. Не по одному. Вместе. Один длинный вой через двадцать глоток. Микула согнулся, будто звук ударил его под рёбра.

– Не ваши, – прошептал он.

Я едва услышал.

– Не ваши...

Вожак поднял голову. В его глазах не было злости. Там было чужое внимание. Кто-то смотрел через зверя. На Микулу. На нитку.

На нас всех, стоящих в крови.

Серошапый уже не двигался. Худой тоже. Лютша плакал у пня и всё равно держал камень. Рыжий хрипел рядом, нож в его руке ходил всё медленнее.

И тут знак меры на моей груди дрогнул. Серошапый умер рядом. Худой умер рядом. Два волка умерли рядом, хотя их смерти Числобогу были почти не интересны. Смерть была вокруг. Не воспоминанием, не возможностью. Она парила в воздухе тёплой кровью, хрипом, последним дёрганьем лап.

И знак пил. Не спрашивал. Не просил. Просто пил. Мир изменился.

Волк прыгнул на меня – и вдруг его полет стал медленнее.

Нет не он замедлился, а я ускорился. Между его движением и моим ответом появилась лишняя доля. Маленькая. Почти смешная. Но в драке это возможность выжить.

Я ушёл под прыжок и ударил ножом в брюхо. Волк пролетел мимо, распахнув себя о лезвие. Рыжий приподнялся и прохрипел:

– Что это было?

– Не знаю.

Я врал. Я знал. Смерть рядом стала платой. Как мне там говорили? По древне нему договору? Или уговору? А, да пофиг!

Ещё один волк бросился на Лютшу. Я успел. Просто успел. В обычном режиме – не успел бы. В этом – легко. Шаг, разворот, нож в шею, толчок плечом. Зверь рухнул на бок.

Лютша смотрел на меня снизу вверх.

Теперь он боялся уже не волков. Правильно. Я тоже начинал себя бояться.

Микула закричал:

– Не трогайте их!

– Кого?! – рявкнул рыжий.

– Волков!

– Да пошёл ты! – Рыжий ударил ножом очередного зверя в морду.

Микула зажмурился сильнее.

– Не ваши! – крикнул он. – Не по крови! Не по кости! Не по зову! Отпустите!

Вой дрогнул.

Один волк остановился посреди прыжка. Не красиво, а почти комично. Просто его тело вдруг забыло, что должно делать. Лапы пошли не туда. Он рухнул в снег, закувыркался, вскочил, мотнул головой и заскулил. Другой волк отступил. Третий развернулся к вожаку и оскалился. Вожак зарычал.

И в этом рыке я услышал не зверя. Человеческую злость. Далеко, за лесом, кто-то чужой тянул поводок. Микула тянул обратно, но мальчишка был слабее. Но чужие были далеко, а волки здесь.

– Ещё чуть-чуть, – прошептал Микула.

Его качало. Кровь брызнула из носа и закапала на нитку. Его плечи дрожали. Ладони, кажется, примерзали к снегу.

– Ещё чуть-чуть.

На ногах из людей Боряты остался только рыжий. Лютша был жив, но не боец. Серошапый мёртв. Худой мёртв. Рыжий хрипел.

Рыжий встретил очередного зверя ножом, но сил уже не было. Волк вцепился ему в плечо, повалил. Я шагнул, ударил ножом в пасть, провернул. Зверь дёрнулся и отпустил. Рыжий поднялся. Как – не знаю. Колено не держало. Руки разорвано. Лицо серое, половина скальпа содрана. Но поднялся.

– Сука, – сказал он волку.

Вожак коротко завыл. Как приказ. И стая дрогнула. Волки отступили на шаг. Потом ещё. Не все. Несколько раненых ещё кружили, рычали, не понимая, куда делась рука, которая держала их волю.

Микула поднял голову. Глаза у него были почти пустые.

– Сейчас уйдут, – сказал он. – Не бейте. Они уйдут.

Рыжий за моей спиной сделал вдох.

Будто кто-то резко потянул его за невидимый ошейник. Я услышал это раньше, чем понял. В драке учишься слышать вдох перед ударом. На улице. На границе. В подъезде. В лесу. Разницы мало.

Рыжий бросился не на волка. На меня.

Руки у него были широкие, тяжёлые. Он ударил сзади, обхватил мою шею и дёрнул. Профессионально. Шею ломать он умел. Перед глазами вспыхнул снег. Воздух исчез.

– После, значит, – прохрипел я.

Он не ответил. Только давил. Пальцы впились под челюсть, локоть встал на затылок. Ещё рывок – и моё новое тело останется в Волчьих Лядах, а Всеволод Георгиевич Туманов отправится выяснять, умеет ли Числобог возвращать дураков дважды.

Правая рука с ножом была зажата. Левая не слушалась. Ноги скользили.

Рыжий был почти мёртв, но почти – мерзкое слово. Иногда в нём помещается слишком много силы. Я откинул голову назад. Попал ему в лицо. Он хрюкнул, но не отпустил. Я ударил пяткой по его колену и он зарычал. Давление на шею стало сильнее.

Мой мир сузился до чёрного круга. Тогда я сделал то, что делают не герои, а те, кто хочет жить. Или не умеет правильно умирать.

Повернул голову и вцепился зубами ему в ухо. До хряща. До крови. До крика. Насколько смог с зажатой шеей дернул челюстью.

Рыжий взвыл и на миг ослабил хватку. Мне хватило.

Я вывернулся вниз, ударил затылком ему в подбородок, нож нашёлся в руке сам. Или знак помог. Или смерть вокруг. Уже не знаю. Я ударил под рёбра. Рыжий хрипнул. Второй удар. Он попытался снова схватить меня. Третий.

Тело рыжего навалилось на меня тяжёлым мешком. Горячая кровь пошла по моей руке. Один глаз у него был разбит, второй смотрел зло и удивлённо.

Как будто он сам не понял, зачем бросился.

– Борята... велел... – прошептал он.

– Борята много чего тебе велел.

– Не... он...

Кровь пошла у него изо рта.

И тут знак меры раскрылся. Не нагрелся. Не кольнул. Раскрылся, как пасть.

Жизнь рыжего вошла в меня ударом. Будто кто-то вбил в грудь кол, полный огня. Я задохнулся. Пальцы скрючило. Зубы сжались так, что хрустнуло в челюсти. Мир на миг стал красным, белым, чёрным – и слишком медленным.

Силы было много. Неправильно много. Не как от смерти рядом. Не как от чужого конца, который знак слизнул с воздуха. Я убил сам. И взяв его смерть, передал Числобогу. По древнему уговору. А за это, Числобог отдарится… отдарится чем??? Временем?

Этого хватит бы не на лишний удар сердца. На настоящий откат. Как тот, что позволил мне выбраться из омута. Я чувствовал это так же ясно, как чувствовал вкус крови рыжего во рту.

И хуже всего – я понял, как получить ещё. И стать почти бессмертнеым.

Рыжий умер на мне. Я столкнул его в снег. Вокруг стало тихо. Слишком тихо. Волки ушли.

Пока я дрался с рыжим, стая растворилась между деревьями. Остались только следы, кровь, парящие трупы и вожак у дальней ольхи. Он посмотрел на Микулу. Потом на меня.

На мёртвого рыжего. И ушёл. Без воя. Без угрозы. Просто растворился среди ветвей, будто его и не было.

Микула стоял на коленях посреди круга крови. Красная нитка лежала перед ним чёрной мокрой змейкой. Он смотрел на меня. Не на волков.

– Ты его взял, – сказал он.

Я вытер рот рукавом. На рукаве осталась кровь и кусок чего-то тёмного. Мочка уха. Я стряхнул его в снег.

– Он пытался сломать мне шею.

– Ты его взял.

– Да.

– Теперь ты сильнее.

– Да. Нет. Но могу стать быстрее. Или, наоборот замедлить врага. Или стрелу. Или падающий на голову камень. Иногда скорость полезней силы.

Лютша всхлипнул.

Он сидел у пня, камень всё ещё в руке. Волк успел задеть его бок, но неглубоко. Жить будет. Если повезёт.

– Вставай, – сказал я.

Он не двинулся.

– Вставай, пока я добрый.

Он шатаясь встал.

Микула вдруг обернулся.

– Там.

У промоины кто-то хрипел.

Я пошёл туда. На снегу лежал худой.

Я был уверен, что он мёртв. Ошибся. Лицо разворочено, грудь разодрана, живот прижат обеими руками, словно он пытался удержать внутри себя то, что давно решило выйти. Но глаза были живые.

Плохие глаза. Те, которые уже видят край.

Он сфокусировался на Микуле.

– Волхвёнок...

Микула присел рядом и тут же побледнел.

– Я не могу.

– Чего? – спросил я.

– Помочь ему. Я... я не знаю как.

Худой усмехнулся. Кровь пошла пузырём у губ.

– Тут... никто... не знает.

Я сел на корточки рядом.

– Говори быстро.

Он посмотрел на меня. Взгляд был мутный, но злость в нём ещё жила.

– Ты... княжич?

– Сегодня уже да.

– Борята...

Он закашлялся. Микула дёрнулся, хотел помочь, но не знал чем. Худой схватил его за рукав.

– Слушай. Малец. Не он... не сам...

– Кто? – спросил я.

– Борята. Не сам.

Лютша у пня замер. Я медленно повернул голову.

– Что значит – не сам?

– Глаза... были не его. После Сновска. После... человека с печатью.

– С какой печатью? Ты ее видел?

Худой сглотнул кровь.

– Белая кость... на чёрном воске. Птица или баба с крыльями... не знаю. Старшие сказали: моров знак.

Микула резко поднял голову.

– Моровичи?

Худой посмотрел на него почти с благодарностью.

– Они. Моранины. Наследники Мораны. Борята до того ругался. Пил. Боялся. Но не хотел… Велесовичи дали много серебра. Но Борята жадный… Захотел награды с двух концов. Но он не хотел…

– Не хотел чего?

– Княжича... в омут. Медленно велели. Не резать. Не душить сразу. В воду. С камнем. Чтобы смерть сама дошла. Чтобы Морана успела взять. Он не хотел… Хотел быстро.

Холод прошёл по спине. Не от ветра. Меня не просто убивали. Меня кому-то передавали. Моране. Это еще что за чертяка такая?

– Потом пришёл человек с печатью, – прохрипел Ратша. – И серый был. Не вместе. Рядом. Борята вышел другой. Тихий. Сказал: “Камень на шею”.

Он не договорил. И не надо было.

– Почему раньше молчал? – спросил я.

Худой улыбнулся.

– А ты... не мне... пальцы ломал. А парень не знал…

Справедливо. Ненавижу, когда умирающие бывают правы.

– Родители есть? – спросил Микула вдруг.

Худой не понял.

– Что?

– Твои. Кому сказать?

Он посмотрел на мальчишку и в лице его что-то дрогнуло. Нет, не раскаяние. Поздно для раскаяния. Просто человек вспомнил, что он не всегда был гнидой.

– В Селищах... за Мерянкой. Отец – Дорофей. Мать – Устинья. Скажи... что Ратша...

Он закашлялся. Значит, не худой. Ратша. Имя у человека всё-таки было.

– Скажи... волки. Не говори... что в омут ходил. Мать... не надо.

Микула сглотнул.

– Скажу.

Ратша сжал его рукав сильнее.

– Добей.

Микула отдёрнулся.

– Нет.

– Добей, волхвёнок.

– Я не...

– Лесом не дотащишь. Живота нет. Муччится буду до ночи… потом все одно подохну. А ночью встану. Или волки вернутся. Или он...

Ратша посмотрел на меня.

– Только не… не он.

– Что не он? – спросил Микула.

Ратша смотрел только на него.

– Не княжич. Он... возьмёт. Я видел. Рыжего взял.

Микула замер.

– Душа портится, – прохрипел Ратша. – Когда смерть... в плату. Не хочу туда. Не к нему. Ты... чистый ещё.

Микула побелел. Я хотел сказать, что он ошибается. Не сказал. Потому что не был уверен. После рыжего внутри меня всё ещё горела чужая жизнь. Сладкая. Грязная. Удобная. Она просила действия. Просила смысла. Просила потратить её правильно.

Например, откатить время. На несколько минут. Вернуться к началу боя. Спасти Микулу от крови. Спасти рыжего. Спасти серошапого.

Потом убить кого-нибудь ещё. Взять ещё. Снова все исправить. Думаю, тут какая-то ловушка. Не стоит злоупотреблять, пока не разобрался. Да и потом не стоит.

– Нет, – сказал Микула.

Ратша закрыл глаза.

– Тогда... я сам...

Он попытался дотянуться до ножа у моего пояса. Не смог.

Микула отвернулся.

– Я не убийца.

– Он просит тебя, – мягко сказал я. – Не убить. А избавить от мук.

– Я не могу!

– Можешь.

– Ты не знаешь!

Я наклонился к нему ближе.

– Знаю. Все могут. Просто некоторые недостаточно хотят.

Он замолчал. Я показал на Ратшу.

– Если это сделаю я, я его возьму.

– Не бери.

– Не могу. Оно само так получается

Микула смотрел на меня так, будто я ударил его. Может, и надо было.

– Это не милосердие, – прошептал он.

– Милосердие. Просто грязное.

– У милосердия не должно быть ножа.

– Скажи это хирургам.

– Кому?

– Не важно. Потом объясню. Он страдает. У него кишки по снегу разборосаны.

Ратша застонал.

И от этого Микулу передёрнуло сильнее. Я протянул ему нож рукоятью вперёд.

– Под это рёбро. Вверх. Быстро. Не пили горло. Не мучай. Приставь нож и резко ударь кулаком по рукояти.

Микула взял нож. Руки у него дрожали так, что лезвие ходило из стороны в сторону.

– Я не смогу.

– Сможешь.

– Если промахнусь?

– Я рядом.

– А если...

– Микула.

Он посмотрел на меня.

– Он уже умирает. Ты не смерть ему даёшь. Ты убираешь лишнюю боль. Ты же будущий волхв. Должен понимать такие вещи.

Микула заплакал. Без звука. Просто слёзы текли по грязному лицу, оставляя светлые дорожки.

Ратша открыл глаза.

– Малец...

Микула опустился рядом.

– Скажу Дорофею и Устинье, – прошептал он.

Ратша попытался кивнуть. Не смог.

– Скажу, что волки.

– Спасибо...

Микула ударил.

Ратша выдохнул. И всё. Никакого света. Никакой музыки. Только тело стало телом. Микула отпустил нож и отполз назад, будто тот был раскалённый.

Я ждал, что знак потянется к смерти. Он дрогнул и слизнул немного. Совсем чуть-чуть. Оно и ясно, убивал же не я.

– Я убил, – деревянно сказал Микула.

– Да.

– Он сам просил.

– Да.

– От этого лучше?

Я посмотрел на мёртвого Ратшу. На его развороченный живот. На Микулу.

– Ему – да.

– А мне?

Я не нашёл хорошего ответа. Поэтому сказал правду:

– Потом узнаешь.

Он отвернулся. Лютша тихо плакал у пня.

Я подошёл к нему.

– Ты слышал?

Он кивнул.

– Борята после Сновска стал другим?

Лютша сглотнул.

– Я... я не знаю.

Я взял его за ворот.

Он всхлипнул.

– Не знаю! Клянусь! Ратша старше был. Он ближе стоял. Я только коней держал. Но... да. После того двора Борята молчал. Не пил. Не ругался. Смотрел так, будто слушал кого-то.

– Кого?

– Не знаю!

Я отпустил. На этот раз поверил.

Мы обобрали трупы. У мёртвых не спрашивают разрешения. Особенно когда живым их вещи нужнее. Нашли огниво. Два кошеля – серебро, медь и костяные жетоны, зачем-то нужные людям Боряты. Три фляги: вода, кислое пойло и почти пустая. Мешочек соли. Немного сухарей. Вяленое мясо в промасленной тряпке. Иглу. Нитки. Ремешки. Второй нож, кривой, но крепкий.

Лук мы тоже взяли.

Не тот, с которым ушёл лучник, а короткий запасной, притороченный к вещам серошапого. Стрел было мало, тетива подмокла, а стрелять толком не умел никто. Но может пригодиться, хотя лишняя тяжесть мешала.

Я примотал его к котомке. Пусть будет. В лесу всё, что может убить зайца, уже полезно. Эх, лучше бы калаш. Угу и вертолет.

Потом настало самое мерзкое. Головы.

– Зачем? – спросил Микула.

Голос у него был пустой.

– Чтобы не встали.

– Они могут?

– Ты сам слышал: Моровичи.

Он посмотрел на тела.

– Дед говорил... если моровая кровь рядом, мёртвого нельзя оставлять целым.

– Вот и не оставим.

Полноценных похорон не получилось бы даже у добрых людей. А мы добрыми не были. Земля промёрзла. Руки тряслись. Лопат не было. Сил – ещё меньше. Поэтому мы нашли старую промоину, где вода под снегом ушла глубже, и начали таскать тела туда.

Лютша помогал. Не из благородства. Я сказал, что если не поможет, ляжет рядом. Иногда воспитание бывает и таким.

Тела были тяжёлые. Мёртвые всегда тяжелее живых. Серошапого пришлось тащить за ноги. Ратшу – аккуратнее, потому что Микула смотрел на волочащиеся по снегу кишки. Рыжего тащили втроем. Ухо его осталось где-то в снегу. Да и ладно, не искать же его. Не всё обязательно хоронить.

Волков мы не трогали. Микула запретил.

– Они не сами, – сказал он.

– Они на нас напали.

– Их гнали.

– Меня тоже много кто гнал. Это не всегда оправдание.

– Для них – оправдание.

Спорить с мальчишкой, который только что убил человека из милосердия, было глупо. Я не стал. Головы я рубил сам. Топорик плохо подходил. Нож ещё хуже. С первого удара не получалось. Кость твердая. Шея – не верёвка. Топорик – не мясницкий тесак и не колун. Маленький и легкий. Когда рубишь мёртвому голову не на плахе, а в снегу, всё становится некрасивым: волосы, хрящи, кровь, мерзлая ткань, мокрая шерсть воротника. Руки по локоть в крови.

Микула сначала отворачивался. Потом перестал.

Серошапого и Ратшу мы столкнули в промоину. Головы – следом. Засыпали снегом, ветками и мерзлой землёй, которую удалось наковырять ножом. Мало. Плохо. По-свински.

Но лучше, чем оставить их просто так.

Последним оставался рыжий.

Тело я уже столкнул вниз. Голова лежала на краю промоины, бородой в снег. Я собирался сбросить её следом, когда Микула сделал над телами короткий знак Рода.

– Он враг был, – сказал я.

– Был.

– А теперь?

– Теперь просто мёртвый человек.

Я кивнул

Я нагнулся за охапкой веток. И тут за спиной хрустнул снег. Я обернулся сразу. Промоина лежала тихо. Ветки не шевелились. Снег не проседал.

Только голова рыжего теперь лежала иначе. Лицом к нам. Глаза ее были открыты.

Микула тихо выдохнул:

– Ты же...

– Отрубил, – сказал я.

Лютша издал тонкий звук. Не крик даже. Так пищит заяц в силке. Потом он бросил ветки, попятился и сорвался с места.

– Стой! – рявкнул я.

Он не остановился. Побежал между деревьями, спотыкаясь, падая, снова поднимаясь. В темноту. В Ляды. К Боряте. К волкам. Куда угодно, лишь бы не здесь.

Ну и черт с ним. Лучник все равно ушел. Теперь у Боряты будет два вестника.

Губы мёртвого дрогнули. Голова захрипела, а потом я услышал голос. Не рыжего. Не человеческий. Без интонаций. Сухой, чужой, страшный.

– Мерович проснулся.

Микула попятился.

Я поднял топорик. Голова улыбнулась одними мёртвыми губами.

– Для вас всё только начинается, – прошептал голос. – Смерть уже пошла за вами. И будет идти, пока не нагонит.