Текст книги "Чужая стезя (СИ)"

Автор книги: Михаил Тут

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 17 страниц)

– Да знаю... Я собственно ничего такого и не просил. Я уже к этому узору привык. И к тому что он дает.

– Нет, – сказал он тихо. – Ещё нет.

Леонтий стоял рядом. Его тень снова стала тонкой. Свет Перводрева больше не делал его плотным так, как во время жертвы. Он держался у шнурка, но смотрел не на меня, а на Микулу. Микула повернул к нему голову и долго молчал. Наконец, сказал:

– Я могу попробовать.

Леонтий замер.

– Что?

– Открыть тебе Дорогу. Туда, где твое место. Я могу попробовать… но ты не наш, Род не примет тебя, а к тому, другому я точного пути не знаю. Но попробовать могу. Не думаю, что твой бог отвернется от тебя и не осветит твой путь своим светом. Насколько я понял – он милосердный.

Леонтий молчал. Он всю дорогу просил Господа принять его. А тут – такое.

Глава 20 Счет

Утро у Перводрева не было похоже на победу.

Свет вокруг ствола стал слабее. Корни больше не шевелились. Кора на том месте, где исчез Микула, снова сомкнулась. Если не знать, что здесь произошло, можно было бы пройти мимо и не понять, почему снег у корней тёмный, почему земля перемешана с кровью и почему рядом до сих пор лежит странная сулица, по древку которой змеится зеленая жилка.

Теперь она не была просто вещью, просто палкой с железякой на конце. Она стала предметом, который существует не только в этом мире. Так же как и посох Микулы. Так же как и само Перводрево.

Микула сидел у корня, держал деревянную чашку обеими руками и осторожно ел что-то белое. Седые волосы падали ему на лицо. Ещё недавно они были тёмными. Теперь белёсые пряди лежали у висков, на затылке и на чёлке. Рядом с ним лежал ясеневый посох. На верхнем сучке держались три зелёных листа.

– Ты опять на листья смотришь, – сказал Микула, не поднимая головы. – Ничего в них нет удивительного. Просто листьяю.

– Угу… на просто сухой палке, просто зимой, просто зеленые листья. И правда чего это я?

Он хотел ответить, но закашлялся. Согнулся, прижал чашку к груди, чтобы не расплескать остатки воды и размоченный в ней сухарь. И где нашел, наши же вроде все пропали?

Я подался к нему и хлопнул по спине.

– Дыши. Не хватало ещё подавиться и помереть. Это было бы нелепо, после всего этого, не находишь?

Микула долго ловил воздух, потом прохрипел:

– Сам не хочу.

Леонтий, стоявший в стороне у своего шнурка, строго произнёс:

– Господь дал человеку зубы не для украшения, а, чтобы ими жевать.

Микула поднял на него красные глаза.

– Хорошо, что ты остался. Без таких наставлений мы бы точно пропали.

– Я остался не ради наставлений.

Шнурок лежал на снегу рядом с корнем. Обычная тёмная привязь, истёртая, местами подпалённая. Слишком стремный для того, кто на ней держался. Леонтий стоял возле него почти плотный. У Перводрева он и правда изменился: не стал живым, но перестал быть мутным пятном на краю зрения. За ним даже тень появилась – тонкая, неправильная, но заметная.

Дорога для него Микула открывал ещё вчера. Я видел ее. Не как обычную дорогу, конечно. Там, за светом Перводрева, на короткое время появилась иная тишина. Леонтий стоял у ее начала и молчал. Он смотрел в сторону света и выглядел очень уставшим и ничего не желающим.

– Не имею права, – сказал он тогда.

– Ты же хотел уйти.

– Хотел. И сейчас хочу.

– Тогда почему остаёшься?

– Потому что моё желание тут не главное, – Леонтий посмотрел на меня строго, но без злости. – Если Господь не принял меня и не отпустил, значит, я здесь не случайно. Есть дело, которое я не закончил. Может, я его и не помню. Может, ещё не увидел. Может, оно вообще не такое, как я думаю. Но уйти самому, только потому что я устал, – значит решить за Него.

Микула тихо спросил:

– А если держит не Он?

– Тогда тем более нельзя уходить не разобравшись. Если меня держит чужая сила, я должен понять какая. Если держит Господь, я должен дождаться Его воли. В обоих случаях идти сейчас только потому, что открылась дорога, я не могу.

Ушли от Перводрева мы без всякого пафоса с поклонами и прочей ерунды. Просто собрали немногочисленные пожитки и двинулись в путь. Делать здесь больше было нечего. Микула получил свое посвящение, выжег из яви разнесенную нами морановскую проказу, почти полностью вылечил меня и восстановился сам. Дерево стояло молча и безразлично, совершенно не обижаясь на нашу невежливость.

Шли мы почти час, и наконец подошли к границе света который лился от ветвей древа.

И почти сразу я услышал шаги. Снег на границе светлого круга почти не скрипел, но на фоне окружающей тишины этого звука вполне хватало. Шедшие не крались, но двигались осторожно. Из леса вышли пять серых фигур. Одежда выцветшая, лица спокойные, без радости и без угрозы. Среди них я увидел жреца Мораны – худого, сухого, с холодным взглядом. Он держался чуть в стороне, но нее прятался и не лез вперед.

Серые остановились на границе света. Ближе к Перводреву не пошёл никто.

Я поднялся и поудобнее перехватил сулицу с зеленой жилкой на древке. Кровь Микулы и сок Перводрева давно впитались в нее и теперь оружие казалось чересчур тяжелым. Серые, заметив мое движение немного попятились.

– Не начинай первым, – тихо сказал Микула.

– Я ещё ничего не начал.

– Я вижу твою позу и твои руки. Ты готов прыгнуть на них прямо сейчас.

Я слегка опустил сулицу и расслабил ноги. Старший серый слегка склонил голову, ровно настолько, чтобы это было признанием и приветствием, а не поклонением.

– Микула, – произнёс он. – Круг признаёт тебя.

Микула поднял глаза.

– И что это значит?

– Что теперь тебя нельзя брать силой. Можно только позвать.

Жрец Мораны чуть повернул голову. Кажется, для него это “нельзя” тоже имело значение, но очень не нравилось. Старший продолжил:

– И мы зовём тебя. Войди в круг добровольно. Не как пленник и не как мальчишка, которого надо поставить на место. Войди, как равный.

У меня внутри всё сжалось от бешенства. Они, что, опять??? До них тогда не дошло, когда их костер на хрен взорвался и волхв Чернобога на куски разлетелся? Слишком тонкий для них намек???

– Нет, – выпалил я раньше, чем Микула успел открыть рот.

– Я не отказываюсь, – вдруг сказал он.

– Что значит “не отказываюсь”? – я удивленно уставился на парня.

– Это значит ровно то, что я сказал. Я не отказываюсь навсегда. Но сейчас я с ними не пойду, – устало пояснил Микула.

Серые молчали. Я был уверен, что они как то общаются между собой, на недоступном для меня уровне восприятия реальности.

– Вы не просто враги, – сказал Микула серым. – Я это понял. В вас есть порядок, знание и долг. Есть и такое, из-за чего я всё равно не хочу идти за вами без оглядки. Но я больше не буду вас бояться.

Старший кивнул.

– Это честный ответ.

– У меня есть долг. Я дал слово. Три года я буду думать.

– Мы принимаем этот срок, – наклонил голову старший серый. – Через три года круг спросит тебя ещё раз.

– Спросит, – уточнил Микула. – Не возьмёт.

– Спросит, – повторил старший.

Один из серых, совсем молодой, раскрыл ладонь. В ней тлела маленькая красная искра. Она не прожигала кожу, но от неё шло тепло. Воздух вокруг ладони дрожал. Из искры раздался голос Сварожьего волхва который ушел лечить деревню. Голос был глухой, будто человек говорил издалека, через закрытую печную заслонку.

– Деревня стоит. Выжили все, даже старики и маленькие дети. Проказы больше нет. Я рад, что ты дошел, волхв. И за то рад еще больше, что сделал правильный выбор.

Искра в ладони молодого серого дрогнула.

– У края леса будет проводник, – сказал голос Сварожьего волхва. – У него сани, еда, одежда. Он поможет добраться до деревни.

Микула благодарно кивнул искорке. Нормальным мужиком оказался этот сварожий волхв, вон как заботится.

Серые уже собирались уходить, когда Микула вдруг нахмурился что-то вспомнив.

– Подождите.

Старший остановился.

– В разбойничьем логове была девочка в слюдяном гробу, – сказал Микула. – Вы знаете, кто она?

Серые переглянулись. В этом перегляде не было ни игры, ни тайного знания.

– Не наша, – сказал старший.

Микула повернулся к жрецу Мораны.

– И не Морова?

Жрец Мораны молчал дольше остальных. Потом ответил тише:

– Нет. Не наша.

– Ты уверен?

– Если бы её положила Моя Госпожа, я знал бы край сна.

Опять эти их шаманские… тьфу! Волховские афоризмы! Ненавижу!

Серые ушли. Микула долго смотрел им вслед твердым и суровым взглядом. Потом посох выскользнул у него из руки. Я успел подхватить его раньше, чем он ударился о снег. Микула сел тяжело, почти рухнул, но голову всё-таки удержал.

– Я доведу тебя до деревни, – сказал я. – Мало ли, что там за проводник.

– Как хочешь, – ответил он. – Но теперь в этом больше нет необходимости. Это минутная слабость, просто перенапрягся. Сейчас пройдет. А у тебя свой счёт. Ты же и сам это чувствуешь.

– Я ещё не звал его, – сказал я верно поняв его слова. – Но чувствую, да. В груди непонятная тяжесть, и сердце будто кто-то иногда трогает холодными пальцами.

– Поэтому и тяжело. Он ждёт, пока ты сам вспомнишь.

– С каких пор ты понимаешь Числобога?

– С тех, когда стал волхвом. Я многое узнал и понял, не только это.

Я поднялся.

– Ладно. Позову. Потом решим, кто куда идёт.

Я положил руку на грудь, туда, где под одеждой пряталась метка. Микула поднял посох и положил его мне на запястье.

– Не здесь.

– Почему?

– Потому что мы всё ещё у Перводрева. Здесь нельзя звать чужого бога так, будто ты один на дороге.

– Объясни нормально.

Микула поморщился. Даже разговор отнимал у него силы.

– Пока мы стоим в свете Перводрева, нас держит Род. Не как пленников. Просто это его место. Если ты сейчас позовёшь Числобога, он придёт не только к тебе. Его приход ляжет на всех, кто рядом. На меня, на Леонтия, на само место. Я не знаю, чем это закончится, и проверять не хочу.

– Значит, нужно отойти до границы света?

– Да. Видишь там, между деревьями? Снег уже обычный. Дыхание там снова будет паром. Вот там и зови, если всё ещё считаешь, что готов.

– Готов – слишком громкое слово.

– Тогда тем более не зови его здесь.

На границе света стало холоднее. Мир снова стал обычной зимой, а не непонятно чем – со снегом на земле и теплым солнечным светом над головой. Микула остановился и оглянулся на Перводрево.

– Здесь уже можно. Если он придёт, это будет твой разговор, а не общий.

– Тогда, поехали, – сказал я. – Сколько уже можно откладывать?

Я не молился и не кланялся. Просто позвал того, кто всё это затеял.

– Числобог. Появись, пожалуйста, разговор имеется.

Мир остановился. Капля, сорвавшаяся с ветки, повисла в воздухе. Пар у моего рта застыл белым облаком. Листья на посохе Микулы перестали дрожать. Тень Леонтия отстала от него на полшага и тоже застыла отдельно. Наши следы на снегу стали слишком резкими. Каждая линия подошвы, каждый провал, каждый край отпечатка были видны так ясно, что смотреть на них становилось неприятно и почти больно.

Числобог стоял между деревьями. Я не видел, как он пришёл. Он просто оказался там. На нём не было короны, сияния или звериной шкуры. Он выглядел почти как человек, если не смотреть слишком пристально.

– Ты не торопился узнать первое дело.

Даже не поздоровался, гад. Ну и я тогда не буду. Дело, значит. Хорошо, что не задание или вообще, квест.

– Были обязательства. Ты же меня сюда вообще без ничего забросил, а за просто так ни в каком из миров никто никому не помогает. Пришлось принять. Сейчас они выполнены.

Числобог перевёл взгляд на Микулу, на посох, на Леонтия, на шнурок.

– Выполнены. Но к моему делу, они не имеют касательства.

– Тогда расскажи в чем заключается твое дело. Уж прости, сам я догадаться не могу, здесь столько разных дел, что голова кругом. И какое из них твое – вообще не ясно.

– Через год Меров должен принять тебя князем.

Я ждал многого: новой смерти, нового обмена, требования убить кого-то или отдать ещё что-то. Но это было… как-то тупо.

– Я и так княжич.

– Кровь – не место. Имя – не власть. Ты должен не просто объявить себя князем, а именно стать им. Недовольные, конечно, будут. Но город в целом должен тебя принять. Ты носишь лицо Меровича, имя Меровича и право Меровича. Но город держится не на лице. Город держится на признании. Понял?

– Ты хочешь, чтобы я не просто отбил Меров, а меня там прямо полюбили.

– Я хочу, чтобы место, которое ты занял, перестало быть пустым.

Я впервые по-настоящему осознал: чужое тело досталось мне не само по себе. К нему прилагались город, род, дружина, старшие семьи, враги и старые договоры. Я всё это время шёл куда угодно, только не туда, где должен был оказаться княжич.

– Кто должен признать? – спросил я.

– Дружина – не из страха. Старшие роды – не по подкупу. Торг – не по слуху. Ворота – не перед самозванцем. Меров должен назвать тебя князем так, чтобы это услышали живые и мёртвые договоры.

– Проще некуда, – усмехнулся я. – Обойду все дома по очереди. С каждым мужиком выпью. Каждому ребенку подарю петушка на палочке, а каждой бабе… чего в этом мире дарят бабам? Ну, не цветы же? Во! Каждой бабе по чугунному горшку подарю. И вуаля! Весь электорат мой, дело в шляпе.

– Ерничаешь, да? – прищурился Числобог. – Зря. Один год. Я даю тебе на это один год. Так и быть, начиная с сегодняшнего дня, а не с того, когда ты только тут появился.

– А потом?

– Потом счёт пойдёт дальше.

– То есть это только начало?

– Ты просил невозможного, Всеволод Георгиевич.

От собственного имени мне стало неприятно. Здесь, в лесу, в чужом теле, рядом с мёртвым священником и Микулой, который вчера вернулся из Перводрева, моё старое имя прозвучало чуждо. Слишком ясно напомнило, что вся эта история началась совсем не здесь.

– Ты просил вернуть умерших, – продолжил Числобог. – Ты предложил себя. Теперь ты мой. Но мой ты, только пока нужен мне. Ты вполне осознаешь свое место в этом мире? Ты – моя пешка, Всеволод Георгиевич. Не более того. Но у тебя есть все шансы выйти в ферзи.

– Покажи мне мою семью, – сказал я, едва сдержавшись чтобы не добавить, шахматист гребанный.

– Нет.

Слово было коротким. Не злым, но окончательным.

– Нет? НЕТ??? Я умер. Я проснулся в чужом теле. Я носил чужие смерти в себе. Меня резали, жгли, травили мором. Я дошёл до Перводрева! Я держал его, пока он орал от боли! Я уже заплатил больше, чем человек может заплатить!!!

– Ты отдавал долги, которые нахватал по дороге. Мое первое дело ещё не выполнено. И даже не начато.

Я хотел ударить его, но сдержался.

– Они живы? – спросил я сквозь зубы.

– Пока мера держится.

Пока. Я почти физически почувствовал это слово.

– Что будет, если я провалюсь? Если Меров… не примет меня князем?

– Я не убью их.

– А что будет?

– Если ты погибнешь? Или если сдашься? Если сдашься – перестанешь быть интересной для меня пешкой и уйдешь с доски. Исключение отменится. Оно держится на тебе, а если тебя не станет, твоя просьба перестанет иметь смысл и основу. Они снова будут мертвы, но не потому, что я их убью, а потому что ты не удержал цену.

– Значит, они заложники, – дошло до меня.

– Через год, – сухо сказал Числобог, – когда Меров назовёт тебя князем, ты увидишь семью.

– Он довёл меня, – влез Микула. – Он заплатил.

– За тебя – да. Но не за себя.

– Милосердие выше счёта, – Леонтий смело посмотрел в глаза не своего бога..

– У твоего Бога – возможно. Моя основа – мера.

– Хватит, – сказал я. – Я все понял. У меня есть год, иначе ты убьешь… ну, ладно, отменишь меня и мою семью. Вполне резонное основание, что бы я захотел стать князем. Считай, уже захотел.

– Я помогу тебе, – сказал Леонтий. – Может, это и есть мое незаконченное дело?

Числобог посмотрел на шнурок от креста, болтающийся на моей шее. И впервые за всё время в его лице появилось что-то похожее на недовольство. Не злость, а скорее, он увидел неточность, которую давно пора исправить.

– Как… ненадёжно. Дай мне эту вещь, – ткнул он пальцем в шнурок.

Леонтий сразу выпрямился.

– Я не твой!

– Не мой. Но я и не забираю, я помогаю. Шнурок можно потерять, сжечь, перерезать. Его можно украсть или порвать в драке. Не хотите – не буду, только сами потом пожалеете.

Леонтий смотрел на шнурок так, будто только сейчас понял, насколько тонкой вещью был связан с этим миром. Поднял глаза на Числобога.

– Дорогу к Господу тронешь?

– Нет. Только узел.

– Душу?

– Души не в моей мере. Я ими вообще не занимаюсь.

Леонтий снова посмотрел на шнурок.

– Если Господь держит меня здесь, а этот узел не закрывает дороги к Нему... тогда я согласен.

Числобог протянул руку и я передал ему шнурок. Узел, которым Леонтий был привязан, медленно распустился сам и шнурок резко почернел. Числобог поднял руку и резким движением вогнал ладонь туда, где на моей груди пульсировала холодом его метка. Внутри стало тяжелее, и вместе с тяжестью пришло чужое незавершённое дело: неотслуженная служба, недочитанная молитва, непонятый грех, дверь, перед которой Леонтий остановился.

Шнурок упал на снег пустым и полностью черным, будто обугленным.

– Вот и все, – сказал Числобог. – Теперь он привязан не к шнурку, а прямо к твоей метке. Больше для него ничего не изменилось. Все, хватит. И так долго с вами вожусь. Один год. Меров. Княжеское место.

– А потом? – спросил я.

– Потом счёт пойдёт дальше.

Капля упала с ветки.

Звук был тихий, но после остановленного мира показался громовым. Пар из моего рта сорвался и растаял. Листья на посохе Микулы дрогнули. Тень Леонтия снова легла рядом с ним, но теперь была прозрачней, чем раньше.

Числобога не стало.

Дальше тянуть было незачем.

На краю леса, там, где серые ушли между стволами, уже ждал человек Сварожьего волхва. Невысокий, закутанный в тёплую рваную свиту, с красной нитью у запястья и маленьким глиняным горшком у груди. От горшка шло слабое тепло.

Проводник не подходил, но приветливо помахал рукой. Микула тоже увидел его.

– Мне туда.

– Знаю.

– А тебе в Меров.

– Тоже знаю.

Он встал, опираясь одной рукой на посох, другой – на моё плечо. Несколько мгновений мы стояли слишком близко и оба не знали, как прощаться после всего, что случилось. Я хотел обнять его, но не смог.

Он, кажется, понял и сделал вид, что ему нужно удобнее перехватить посох.

– Я бы пошёл с тобой, – сказал Микула.

– Знаю.

– Но деревня. Я дал слово.

– Знаю.

Он сжал пальцы на посохе.

– У меня три года.

Я посмотрел в сторону Мерова, хотя самого города отсюда не было видно. Только лес, снег и дорога.

– А у меня один.

Мы оба понимали, что эти сроки не сходятся. Три года – это обещание остаться. Один год – приказ успеть. Между ними не помещалась наша общая дорога. Я попытался сказать что-нибудь нормальное. Получилось как всегда:

– Не геройствуй, волхв. Тебя больше некому тащить на себе.

Микула сдул седую прядь, упавшую ему на лицо, и коротко усмехнулся.

– Меня теперь сам Род по жизни понесет.

– Я серьёзно.

– Я тоже.

Он помолчал.

– Если станешь князем раньше...

– Найду способ дать знать. А если деревня отпустит раньше...

– Тогда сам приду в Меров. Если впустят в город седого мальчика.

– Я князь. Куда они денутся?

Микула посмотрел на меня внимательно.

– Вот так и говори в Мерове. Может, испугаются и признают прямо сразу.

Микула кивнул, повернулся, сделал шаг. Потом ещё один. Он шёл медленно. Спина у него была прямой только первые несколько шагов, потом усталость согнула её, но он не остановился. Проводник Сварожьего волхва дождался его, склонил голову и пошёл рядом. Не поддерживал, пока Микула не попросит.

И именно тогда мне на плечо сел ворон.

Тяжёлый, чёрный, наглый. Когти впились в ткань у воротника. Птица повернула голову и посмотрела на меня круглым блестящим глазом так, словно давно ждала, когда рядом станет тише и все лишние разойдутся.

Леонтий медленно повернулся к ворону.

– Не нравится мне это.

Ворон щёлкнул клювом.

Чёрт! А об этих птицах Числобога спросить забыл. И о девке в гробу не спросил.

Ну да, ладно.

Мы ещё увидимся.

Уверен.

Друзья, читайте продолжение ТУТ:

/reader/625565/5978311