Текст книги "Чужая стезя (СИ)"

Автор книги: Михаил Тут

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

Глава 7 Двуликий идол

Мы ушли из Волчьих Ляд не сразу.

Сначала я столкнул голову рыжего в промоину. Она ударилась о мерзлую ветку, перевернулась лицом в снег и наконец заткнулась. Хоть за сапог цапнуть не попыталась и то слава богу.

Микула стоял рядом и смотрел на свои руки. Пальцы дрожали. Нож он держал неправильно, слишком крепко, будто боялся: отпустит – и тот сам опять найдёт чьё-нибудь ребро.

– Отдай, – сказал я.

Он моргнул.

– Что?

– Нож.

Микула посмотрел на лезвие и протянул мне рукоятью вперёд. Я убрал нож за пояс.

– Идём.

Мы пошли.

Лес после бойни не стал тише. Просто я стал слышать больше: ветки, снег, воду под настом, собственное дыхание.

И чужую жизнь внутри себя. Рыжий умер, а часть его осталась во мне. Не душа. Не память. Не голос. Сила… нет, не правильное слово. Не знаю как назвать, в русском языке нет подходящего. Мера? То что мне отмерили за его убийство. То чем можно платить за… за чудеса? Все не то, все не так. Ну, не мана же?

Грязная, горячая, удобная. Она сидела внутри тихо. Не кричала. Не просилась наружу. Просто была.

Я чувствовал: можно потратить. На боль. На скорость. На лишнюю долю мгновения. На откат на несколько минут назад.

Достаточно, чтобы исправить ошибку. Достаточно, чтобы сделать новую. Достаточно, чтобы потом снова искать, кого убить, чтобы исправлять уже её. Людоедская мера. И Числобог – людоед. И хочет превратить в людоеда меня.

Микула шёл впереди, потом сбился с шага и пропустил меня. Сделал вид, что споткнулся. Я заметил. Он заметил, что я заметил. Дальше шли молча.

Через полверсты Микула остановился.

– Если я буду умирать рядом с тобой...

Он не договорил.

И не надо было.

– Не хочу, – сказал я.

– А если придётся?

Честный вопрос.

Ненавижу честные вопросы. На них врать труднее.

– Лучше не умирай. Мне твой дед этого не простит.

К рассвету Ляды начали редеть. Деревья стали ниже, под снегом чаще звенела вода, впереди потянуло сыростью.

Микула поднял голову.

– Река.

– Надеюсь, без омута.

Он не понял шутку. И правильно. Шутка была плохая.

Мы вышли к воде, когда небо только серело. Река не замёрзла до конца. Несколько дней, видно, стояла оттепель: у берегов лёд держался мутной коркой, а середина жила – тёмная, быстрая, с ленивыми складками течения. Местами вода парила. Лёд у кромки потрескивал, будто кто-то под ним шевелил пальцами.

Я остановился. Вода пахла холодом, железом и памятью. Теперь я знал: меня топили не потому, что ножа не нашлось. Нож был. Люди были. Верёвка была. Им нужна была не просто смерть.

Им нужна была дорога, по которой смерть придёт сама.

– У воды моровым легче? – спросил я.

Микула посмотрел на реку.

– Дед говорил: вода помнит, кого забрала.

– Как мне обрыдли эти ваши волховские присказки…

Пить из реки напрямую Микула не дал. Нашёл место, где из берега сочилась тонкая жила, заставил набрать воды там. Потом долго слушал воду, будто та могла донести чужие шаги.

Шаги донеслись без воды. Сначала крик. Потом стук дерева. Потом из-за верхнего поворота выплыл плот.

Большой, широкий, связанный из толстых брёвен. На нём стояли трое мужиков с баграми. В серых кафтанах, в шапках, с широкими плечами и такими лицами, с которыми не спрашивают, хочешь ли ты работать, а трудоустраивают сразу, причем до смерти.

За первым плотом шёл второй. Потом третий. Потом ещё.

Река несла строевой лес вниз. Не свободно и не лениво – по живой середине, между ледяными кромками. Артель спешила, пока мороз не сомкнул воду. Мужики работали баграми без передышки, отталкивали брёвна от льда, ругались, били по сучьям, чтобы связка не пошла боком.

Значит, где-то выше рубили. Где-то ниже принимали, перевязывали, держали у берега, гнали дальше. А между ними ходили люди с баграми, топорами и совсем без личной жизни. Откуда ей взяться то у артели лесорубов?

На третьем плоту сидел человек без шапки. Волосы смерзлись в сосульки, губы были синие. Он держал багор двумя руками и не поднимал головы. Рядом стоял артельщик и лениво постукивал кнутовищем по сапогу.

Не бил. Пока не требовалось. Мне хватило, я понял все.

Иногда порядок рассказывает о себе лучше любого крика. Мы лежали в кустах, пока плоты проходили мимо.

– Артель, – шепнул Микула.

– Вижу.

– Ниже становище будет. Где изгиб или узкое место. Там плоты держат.

– Опасные?

Он посмотрел на меня так, будто я спросил, мокрая ли вода.

– Такие люди чужие руки считают добычей.

– Рабство?

– Кабала, долг, “поработаешь до весны”, “потом отпустим”. Слова разные.

– А конец один.

– Почти всегда.

– Лучше не проверять.

Мы не проверяли. Мы пошли вверх по течению. Не потому что там было легче. Легче как раз было бы вниз: река сама тянула туда всё живое и мёртвое. Но ниже было артельное становище. А я уже достаточно нагляделся на людей, которые смотрят на человека и видят не лицо, а пользу.

Становище осталось ниже, но рубки тянулись вверх по реке. Между ними шли волоки, тропы, кострища, места, где точили топоры, где снег был утоптан десятками ног. Два дня мы то спускались к воде, то уходили в лес, то ползли через кусты, обходя артельные следы.

Один раз увидели мальчишку лет тринадцати с охапкой хвороста. На шее у него была верёвка. Не толстая. Даже не привязанная ни к чему.

Просто верёвка. Чтобы помнил.

Микула сжал зубы.

Я положил ему руку на плечо.

– Нет.

Он не посмотрел на меня.

– Его держат.

– Нас тоже держат. Просто поводки разные.

Он скинул мою руку.

Но не пошёл.

Костров мы не жгли. Дым у реки видно далеко. А артельщики были людьми практичными: если дым есть, значит, у дыма кто-то греется. Если кто-то греется, значит, у него есть руки, спина и, возможно, вещи.

Мы ели сухари, вяленое мясо и запивали водой.

На третий день лук стал почти другом. Короткий, кривой, с подмокшей тетивой. Стрел мало, перья обтрепались. Стрелять толком не умел никто. Но голод хороший учитель.

Первую стрелу я пустил в кусты. Заяц, ради которого всё затевалось, даже не испугался правильно. Просто лениво отклонился в сторону и убежал.

Микула проводил его взглядом.

– Ты хотел попасть?

– Нет. Предупредить остальных зайцев, чтоб не лезли.

Он хотел усмехнуться, но не смог. Второй раз получилось. Не красиво, не как в ино. Стрела вошла неглубоко, зверёк долго бился и верещал почти как обиженный ребенок. Я добил ножом.

Микула отвернулся.

– После Ратши всё выглядит иначе? – спросил я.

Он молчал.

Я снял шкурку кое-как, испачкался по локти и отдал ему кусок.

– Есть хочешь?

Он кивнул.

– Тогда не делай вид, что жареное мясо никогда не было сырым.

– Я молчу, потому что, если начну говорить, меня вырвет.

– Тоже дело.

Ели, отрезая сырую зайчатину очень маленькими кусочкам. Здесь главное – не пытаться жевать. Можно запивать каждый кусочек, чтобы легче шел. Как таблетку. Тогда не так противно. Но все равно много не съели. Просто утолили остры голод и все.

Оставшееся мясо подкоптили позже, когда ушли от артельных следов ещё на день и нашли низину под обрывом. Огонь был маленький, злой и почти без дыма. Грел плохо. Зато напоминал, что мы ещё люди, а не два зверя в промерзшем лесу.

К вечеру четвёртого дня река стала шире.

И мир – человеческим.

Сначала пошли покосы под снегом. Потом старые копны. Потом рыбацкие жерди у воды. Прорубь, затянутая тонкой коркой. Длинный причал для лодок с привязанными долбленками, еще не вытянутыми на берег до весны. Следы саней. Навоз у дороги. Плетни. Поля, уходящие под белую ровность.

Деревня была рядом.

А значит, рядом были хлеб, соль, крыша. И люди. Последнее было и хорошо и плохо сразу.

Первую чёрную ленту мы нашли на иве у дороги. Она висела тихо, примерзшая концом к коре. Ниже, на той же иве, был вырезан светлый знак – круг с лучами, выкрашенный белой глиной.

Микула остановился.

– Белобожий знак, – сказал он. – А над ним чернобожья лента. Так не ставят.

– Может, местные любят равновесие.

– Это как утром молиться солнцу, а ночью платить тому, кто его гасит.

– Может, они хитрые.

– Нет. Они больные. Нельзя сразу обоим.

Дальше знаков стало больше. На жерди у проруби – белая птица, вырезанная почти детской рукой. На обратной стороне той же жерди – обожжённая щель, похожая на рот с зубами. У плетня – светлые нитки и чёрные узлы. Над воротами первой избы – белый круг, а под порогом, если присмотреться, вмёрзшая в лёд чёрная куриная лапа, опутанная волосами.

– Уходим? – спросил Микула.

Я посмотрел на дым над избами, следы скота, крыши и собственные потрескавшиеся руки.

– Сначала посмотрим.

Деревня встретила нас не вилами, а хлебом и солью.Буквально.

К нам вышли трое мужиков и старуха в тёплом платке. Старуха несла кусок ткани на котором лежал пусть и не каравай, но вполне себе хлеб. Ржаной и безумно вкусный на вид и запах. Мужики держали топоры не как оружие – как люди, которые шли работать и прихватили привычное. Старуха оглядела нас с ног до головы, задержалась взглядом на Микуле.

– Из лесу?

– Из лесу вестимо, – сказал я. Но цитаты ожидаемо никто не узнал.

– Раненые.

– Немного.

– Голодные?

– Ещё как.

Мужики переглянулись.

Один, бородатый, с добрым широким лицом, сказал:

– Заходите. У нас путника не гонят. Особенно зимой.

Слишком правильно сказал. Но желудок поверил раньше головы.

Нас завели в избу. Тёплую. С запахом каши, дыма, кислого молока, овчины и людей, которые не бегут несколько суток от волков, мертвецов, Моровичей и собственной души.

Я едва не упал у порога от нахлынувшего счастья и облегчения. Старуха цокнула языком.

– В баню сначала.

– Мы не против еды до бани.

– В баню.

Баня уже была истоплена. Это я отметил. Микула тоже. Странно. Повезло, они кого-то ждали, или у них всегда так?

Нас отмывали почти как покойников. Старуха командовала через дверь, двое парней приносили воду, чистую одежду и какие-то мази. Старую одежду забрали сразу.

– Высушим, – сказал бородатый.

– Вернёте?

– А куда она вам такая? Новую дадим. Простую, но крепкую.

Одежда и правда была крепкая. Серая, простая, сухая. На внутреннем шве моего кафтана я нашёл чёрную нитку. Одну. Тонкую. Я выдернул её и бросил в щель между досками. После клубка Микулы у меня к ниткам настороженное отношение.

– У меня тоже, – сказал Микула.

– Выдерни.

– Уже. Сразу. Не думал, что и у тебя есть, а то бы сказал.

В избе нас кормили кашей, рыбой, хлебом и кислым молоком. Сами хозяева почти не ели. Сидели рядом, улыбались, спрашивали, откуда мы, куда идём, не видели ли волков.

Дети смотрели из-за печи. Молча и серьезно. Ни один не засмеялся, и никто не шалил.

На вопрос о чёрных лентах и белых знаках бородатый ответил:

– Так у нас положено.

– Кем?

– Старшими.

– А старшим то положил?

Он улыбнулся шире.

– Боги.

Микула кашлянул и уткнулся в миску.

Больше я не спрашивал. Нас уложили в боковой клети. Дали шкуры, тёплую лавку, кувшин воды. Изба дышала теплом. Тело провалилось в него, как в болото. Я думал, что не усну. Уснул сразу.

Проснулся от того, что знак меры слушал. Не болел. Не жёг. Именно слушал. Где-то рядом смерть ставили на счёт. Он это чувствовал и хотел урвать свой кусок.

Я открыл глаза. В клети было темно. У печи не скрипели половицы. За стеной не кашлял хозяин. Не шептались женщины. Не сопели дети.

Изба была пустой. Микула уже сидел на лавке.

– Тоже слышишь? – спросил я.

– Не слышу. Чувствую.

– Что?

– Нитки натянули.

Эти волховские прибабахи сидели уже в печенках. Но может, он просто не мог объяснить лучше? Как я не мог объяснить что такое мера и как она работает или ощущается. Мы вышли без шума. Дверь не была заперта. Нас не держали. Значит, либо не боялись, либо… Либо что? Впрочем, не боялись в любом случае.

На улице деревня стояла тёплая, тёмная и мёртвая. Дым из труб ещё шёл. Собаки молчали. В окнах не было огня. Зато за деревней, у края поля, горели костры.

Мы пригнулись и пошли огородами, вдоль плетней, мимо сараев и поленниц. Снег скрипел предательски. Один раз в хлеву шевельнулась корова, тяжело вздохнула и снова затихла.

За последним сараем начинался вытоптанный круг.

Капище.

Днём его не было видно от деревни. Просто холм за полем, несколько старых деревьев, снежный бугор. Ночью там собралась вся деревня.

Все. Мужики. Бабы. Старики. Дети. Те самые дети, которые днём молчали за печью, теперь стояли в первом ряду. И снова молчали.

В центре круга возвышался двуликий идол.

С одной стороны – светлое лицо. Почти доброе. Широкие спокойные глаза, мягкая улыбка, резные лучи вокруг лба. Белая глина в трещинах дерева. С другой стороны – чёрный злобный оскал. Трещины густо замазаны углем.

Под светлым подбородком повязана чёрная лента. Как ошейник. Под черным – белая лента. Такой вот деревенский ин-янь.

Костры горели перед светлым лицом.

Потом дерево скрипнуло.

Идол поворачивался стал поворачиваться вокруг своей оси. Сам. Если конечно под землей, в подвале не сидел специальный человек, который и крутил бревно.

Идол поворачивался медленно и тяжело. С оглушительным противным скрипом.

Светлое лицо отворачивалось от огня. Как человек, который не хочет видеть, но всё равно знает, от чего именно отворачивается.

А к кострам выходил чёрный оскал. Микула рядом со мной перестал дышать.

– Чернобог.

– А днём?

– Белобог.

– Договорились и поделили деревню?

– Не должны.

– Может они – один и тот же? Просто… ну… – я не знал, как быстро объяснить Микуле кто такие шизофреники.

– Тут все не совсем так… – шепнул Микула.

У идола стояла деревянная чаша. В ней лежали зёрна, клочок шерсти, детская прядь и что-то тёмное, похожее на запёкшуюся печень. Дневные просьбы и ночные долги в одной посуде.

Вот оно, равновесие. Не между добром и злом. Между урожаем и тем, кого за него отдадут.

У костра на коленях стоял человек. Руки связаны за спиной. Лицо разбито. Тёмные волосы прилипли к виску. На груди маленький крест. Грек или ромей, в таких тонкостях я пока не разбирался. Он шептал что-то на чужом языке. Не просил. Не выл. Не торговался. Просто шептал упрямо, будто каждое слово было камнем, который он клал между собой и страхом.

Над ним стоял волхв. Не старый дед с посохом, а широкий, низкий, с бритой головой и чёрной полосой через лицо. В руках он держал молот. Тяжёлый, деревянный, с железными обручами на бойке.

Явно не для ковки. Таким удобно выбивать мозги из черепа стоящего на коленях человека.

– Его сейчас убьют? – спросил я.

Микула ответил не сразу.

– Нет. Не совсем.

– А что? Просто попугают и отпустят?

– Отдадут.

Слово было знакомое. Меня тоже не убивали, а отдавали. Моране. Теперь этого человека отдавали другому голодному богу.

– Уходим, – сказал Микула.

Я повернул голову.

– Что?

– Уходим. Это чужие боги. Чужая плата. Дед говорил: не лезь между чужим богом и чужим долгом.

– А дед говорил, что делать, если платой делают человека?

Микула сжал зубы.

– Мы не сможем.

– Возможно.

– Там вся деревня.

– Вижу.

– Ты ранен. Я после волков устал.

– Знаю.

– Тогда зачем?

Я посмотрел на связанного грека. На молот. На детей в первом ряду. На светлое лицо идола, отвернувшееся от костра.

– Потому что я уже был на его месте.

Микула закрыл глаза.

– Ненавижу тебя.

– Потом ненавидь. Не сейчас.

– Нет. Сейчас.

– Сейчас тоже можно. Но помогать всё равно придётся.

Он выдохнул сквозь зубы.

– Как?

План был плохой, зато быстрый.

– Я уведу толпу.

– Чем?

– Оскорблю их бога.

Микула посмотрел на идола.

– Какого?

– Обоих. Чтобы никому не было обидно.

– Тебя разорвут.

– Поэтому побегу быстро.

– Ты хромаешь.

– Это придаст ситуации... остроты.

Он не улыбнулся.

– А я?

– Режешь верёвки. Забираешь грека. Бежите к реке. Там лодки. Помнишь?

Микула задумчиво кивнул.

– Волхв останется.

– Постарайся, чтобы он не остался стоять.

– Я не буду убивать.

После Ратши это было важно.

– Не убивай.

– А если придётся?

– Тогда решай по ходу дела.

Молот у костра подняли выше. Пора. Я выпрямился и пошёл к кругу. Первые головы повернулись не сразу. Люди смотрели на идола, на волхва, на грека. Потом меня заметила девочка лет восьми. Она не закричала, а просто молча указала пальцем. Это было жутко. Тогда повернулись остальные.

Я вышел на свет костров, поднял руки и сказал громко:

– Эй, хозяева! А у вас Чернобог сам не жрет? Обязательно кормить нужно как младенца обоссанного?

Тишина стала плотной.

Волхв с молотом повернул голову. Даже связанный грек поднял разбитое лицо и усмехнулся. Едва заметно. Одним окровавленным краем рта. Живой еще, значит.

Я пошёл дальше.

– Или Белобог днём милостыню собирает, чтобы ночью братца кормить? Хорошо устроились. Днём светлые и добренькие, ночью темная падаль. Сами-то, как друг друга не перегрызли еще?

Кто-то зашипел, кто-то охнул.

Бородатый хозяин, кормивший нас кашей, вышел из ряда. Лицо у него больше не было добрым.

– Молчи.

– А то что? Этот пенек выкопается и за мной попрыгает, наказывать?

Я шагнул к идолу. Теперь зашевелились и забурчали все.

Я подпрыгнул, схватил чёрную ленту под светлым лицом и рванул.

Ткань не поддалась сразу. Была завязана крепко, с мокрым узлом, примерзшим к дереву. Пришлось дёрнуть двумя руками. Боль вспыхнула в плече. Лента сорвалась, и светлое лицо осталось без чёрного ошейника. Другого лица я не видел, но лента оказалась общей, с одной стороны белая, с другой – черная.

Крестьяне ахнули. Я показал им ленту высоко подняв над головой.

– Это ваше равновесие? Тупая идея.

И швырнул её в костёр. Вот это точно была тупая идея.

Пламя вспыхнуло зелёным, а крестьяне побежали ко мне с перекошенными лицами и сжатыми кулаками. Я развернулся и рванул между сараями. За спиной ревели. Хорошо. Качественно я их разозлил, теперь бы ноги унести. Бегите за мной, родимые.

Я нёсся через огороды, цеплял ногами плетни, падал, вскакивал, снова бежал. Один раз кол просвистел совсем рядом с ухом. Второй раз серп зацепил рукав. Я бросил горсть снега в лицо ближайшему мужику и свернул к баням.

Один из парней догнал меня у банного сруба. Молодой, быстрый, с вилами. Он ударил прямо и тупо, как копейщик-новичок. Я ушёл боком, ухватил древко, ударил его лбом в переносицу и толкнул в снег. Не добивал. Не из милосердия. Времени не было.

Сзади уже бежали ещё трое.

Силы внутри метки шевельнулись. Можно было взять долю. Ускориться. Но пока все шло и так не совсем плохо.

Уже у сараев я оглянулся и увидел: у костра что-то мелькнуло. Молот поднялся, но не в руках волхва. Низко и неловко. По-мальчишески. Потом костер закрыли бегущие.

За деревней начиналась тропа к реке. Я ушёл не сразу туда, а дал круг через хлевы, чтобы толпа не поняла, где встреча и дать время Микуле. Пару раз крикнул ещё что-то про Чернобога, Белобога и их противоестественные личные отношения. Слова вышли грязные, но действенные. Один мужик так разозлился, что врезался плечом в сарайный угол.

Когда я наконец скатился к берегу, лёгкие горели, бедро почти не держало, а в боку кололо так, будто там поселился маленький злой кузнец.

Лодки стояли у воды.

Три долблёнки и две широкие рыбацкие привязаны к кольям. У берега тонкий пока лёд, дальше тёмная вода.

Микулы и грека не было. По плану, они уже должны были отвязать лодку и разбить вокруг нее лед. За спиной приближались голоса.

– Микула, – прошипел я.

Никого.

Я перерезал первую верёвку. Потом вторую. Выбрал широкую лодку – не быструю, зато не перевернётся от первого чиха. Оттолкнул нос, ломая тонкий слой льда. Я уже думал, что придется уходить самому, и как потом выручать Микулу. И будет ли кого выручать. Может озверевшие деревенские прибьют его сразу, на месте.

Треск. Шаги. Микула выскочил из темноты, таща за собой связанного грека. Тот двигался плохо, но сам. За Микулой по снегу волочился молот.

Микула не нёс его – тянул за рукоять, оставляя кривую борозду. Лицо у мальчишки было такое, будто он сейчас бросит и молот, и грека, и весь этот мир.

Но не бросил.

– Быстрее! – рявкнул я.

– Сам знаю!

Грек споткнулся у самой воды. Я схватил его за ворот и швырнул в лодку. Микула прыгнул следом. Молот бросил на дно, лодка жалобно качнулась.

– Зачем молот?!

– Потом! Он не простой!

Я оттолкнулся багром. Лёд у берега треснул. Лодка скребанула днищем, дёрнулась и вышла на тёмную воду.

Течение сразу подхватило нас.

Вниз.

Туда, откуда мы несколько дней уходили пешком. К артели и плотам. К людям с баграми, которым я совершенно не хотел попадаться.

Первые деревенские вылетели к берегу через несколько вдохов. Бородатый хозяин, раньше такой добрый и вежливый, заорал:

– Назад! Назад, псы!

Я помахал ему рукой и широко улыбнулся.

В деревне ударили железом по железу. Раз. Второй. Через пару секунд – третий. Вероятно, условные сигналы.

На берегу вспыхнули новые огни. Послышался плеск весел.

– Они пойдут за нами, – сказал Микула.

– Да.

– Их много.

– Я заметил. И что? Если бы было мало, ты бы всех убил?

Грек на дне лодки закашлялся. Руки у него всё ещё были связаны. Я перерезал верёвки. Он сел, поморщился, коснулся креста на груди и сказал на ломаном, но понятном русском:

– Леонтий.

– Это имя или кашель?

Он посмотрел на меня одним заплывшим глазом.

– Имя.

– Грек?

– Ромей.

– Мне сейчас не до географии.

– Спасибо. Я думал уже все. Призывает Господь к престолу милостью своей.

Я усмехнулся. Избитый, связанный, почти принесённый в жертву, а всё туда же. Одно слово – миссионер.

– За что тебя?

– За проповедь.

– Удачная была?

– Судя по молоту – как раз в тему.

Микула сидел напротив, тяжело дышал. На щеке у него была кровь. Не его, кажется. Руки тряслись.

– Волхв? – спросил я.

– Жив, – сказал Микула.

– Жаль.

Леонтий хмыкнул.

– Твой мальчик ударил его молотом.

– Не мой мальчик.

– А чей?

– Свой собственный. Нам просто по пути.

Микула тихо сказал:

– Он почти разбил мне голову. Я резал верёвки, а он услышал. Молотом ударил в землю рядом. Если бы не он...

Парень кивнул на Леонтия.

Грек пожал плечом и тут же поморщился.

– Руки связаны были, не ноги. Я упал ему под колени. Мальчик ударил.

– И не добил?

Микула сжал кулаки.

– Я уже поднял молот. Он лежал. Голова рядом. Ударить было легко.

– И?

– Рука не пошла.

Леонтий покачал головой.

– Рука пошла. Ты сам ее остановил. Своим желанием. Я вижу в тебе искру Господню.

Микула отвернулся.

– Я уже убивал недавно.

– И что? – спросил Леонтий. – Главное, тебе это претит. А при крещении все старые грехи будут смыты.

– Хватит, – сказал я резко. Еще здесь мне этого опиума для народа не хватало. Насмотрелся и наслушался на попов еще в своем мире. Еще в детстве, когда мама… впрочем, сейчас не важно.

Грек хотел ответить, но промолчал. Умный. Или просто сил не было спорить.

За нами на воду выходили лодки. Одна. Вторая. Пятая. Потом я перестал считать. И откуда столько? У причала было меньше.

– Что у них за деревня? – спросил я, гребя коротко, чтобы не задеть льдину.

Леонтий сплюнул кровь за борт.

– Днём кланяются светлому бесу. Ночью – тёмному.

Микула вскинул голову.

– Белобог не бес.

– Бес, – Леонтий коснулся креста. – Для меня всякий бог, который принимает кровь связанного человека, не Бог, а бес.

Микула замолчал. Не согласился, но замолчал.

– Они правда верят в обоих? – спросил я.

– Они верят в плату. Белое лицо даёт урожай, детей, солнце, добрый день. Чёрное берёт то, что задолжали за все это.

Лодка ударилась о льдину. Я оттолкнул багром. Течение потянуло нас быстрее. Берег пошёл назад. Деревня – тоже. Но погоня не отставала.

Деревенские гребли зло. Кто-то кричал. Кто-то бил багром по воде. На носу первой лодки стоял бородатый хозяин с топором.

– Они не отстанут, – сказал Леонтий.

– Знаю.

Микула посмотрел на тёмную воду впереди.

– Догонят ведь…

– Нет, – сказал я. – У меня есть план.