Текст книги "Чужая стезя (СИ)"

Автор книги: Михаил Тут

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

Глава 2 Лишний удар сердца

И тут меня рвануло вниз. Камень пошёл в чёрную глубину, я – за ним.

Вода забила рот, нос, горло. Лёгкие дёрнулись за воздухом и получили ил. Свет наверху смазался в мутное пятно. Вот и всё. Вторая смерть за вечер. Насыщенный график.

«Не хочу…»

Голос прозвучал внутри. Молодой. Сорванный. Захлёбывающийся. Не мой.

«Не хочу… не хочу… не хочу…»

Святослав Мерович. Княжич. Последний.

Я не увидел его душу. Я почувствовал, как она вырывается из тела. Будто в груди распахнулась дверь, и сквозняк потащил наружу что-то тёплое, живое, перепуганное. То, что не хотело умирать. То, что уже умирало. И вместе с ним потянулось время.

Вода замедлилась. Пузырьки у лица повисли в чёрной мути. Камень всё ещё тянул вниз, но теперь – медленно, как во сне. А потом чужая жизнь ударила в меня. Не воспоминаниями – осколками.

Мать Святослава – княгиня Яромила. Тёмная коса. Запах мяты и воска. Отец – князь Радогост. Шрам на щеке. Серебряное кольцо со знаком меры: круг, перечёркнутый четырьмя резами.

Меров – деревянный детинец над Мерянкой, тёмные боры, болота и слишком древняя кровь для такого малого города. Сновск – ненависть под улыбками. Моранов – извечный открытый враг. Велесак – зависть и желание урвать кусок пожирнее. Чернигов – пиры, родичи, странные взгляды поверх кубков. Киев – далеко, высоко, опасно даже в слухах.

И имя. Борята Снович.

Память Святослава дёрнулась от него, как от удара.

Дядька при дворе. Старший над малой дружиной. Человек, который учил Святослава держать нож, смеялся с ним на охоте и однажды сказал: «Не всякий, кто кланяется, голову склоняет. Некоторые просто ближе к горлу подбираются».

Хороший совет. Жаль, что Святослав не применил его к самому Боряте.

Потом – ночь. Запах дыма, удар по затылку, верёвка, кляп, чужие руки.

Голос Боряты рядом:

– Быстрее. До рассвета он должен быть в воде.

Другой голос:

– Давай просто пырну?

– Я сказал в воду! Не думать! Делать!

– А вдруг мера…

– Вот и поспеши!

И следом – знание. Кровное. Не из книги, не из урока, а из самого мяса рода. Сила Меровичей.

Они не правили временем. Числобог не соврал. Время было зверем – старым, голодным, слепым. Его нельзя было оседлать. Можно было только сунуть руку ему в пасть и заплатить. Числобогу. Чтобы тот спустил своего зверя с поводка.

Первая плата – собственная боль. Малая – будто игла под ноготь. Чуть больше – кость, которую выворачивают из сустава. Серьёзная – кровь из носа, судороги, чёрная пустота за глазами. Большая – смерть. Не всегда своя. Взятая у другого и отданная по древнему уговору.

Смерть рядом. Но лучше – призванная собственной рукой, Смерть, которую ты не просто увидел, а вписал на свой счёт.

И сейчас рядом уходила душа Святослава. Не чужая даже. Та, чьё тело уже становилось моим. Я потянулся к нему не руками, а глубже – туда, где боль ещё не стала болью, а страх ещё не успел стать криком.

Сила не вошла. Вломилась.

Кровь ударила из носа выталкивая воду. Вода у лица потемнела. По позвоночнику прошёл раскалённый крюк и дёрнул так, будто меня насаживали на собственные кости.

Тогда я не попросил. Не взмолился. Не стал ждать, пока бог подвинет костяшку. Я приказал. Назад. Не миру. Не времени. Себе.

На несколько минут. До воды, до камня, до того, как петля обовьет ноги.

Боль рванула изнутри, и я понял: меня не посвятили. Меня вскрыли.

Тьма омута схлопнулась в точку.

Я вдохнул воздух. Больной, вонючий, холодный, настоящий. Прекрасный.

И вместе с ним в тело ворвалось то, чего у меня не было полгода: возможность действовать. Руки болели. Рёбра ныли. Колени мерзли в снегу. Запястья жгло верёвкой.

Прекрасно. Значит, живой. Марина жива. Варя жива. Кирилл жив. Эта мысль ударила горячее боли. Я всё сделал правильно. Хоть раз.

Хотелось засмеяться, разрыдаться или просто лечь мордой в снег и дышать, потому что мог. Но чужой мир быстро напомнил о себе: река, верёвка, камень и люди, которые собирались утопить меня как щенка.

Некогда радоваться. Живой – значит, работай.

– Давай я просто пырну, – раздался голос.

– Не думать! – рявкнул Борята Снович. – Делать!

Вот он. Момент.

Камень ещё был в руках третьего. Петля ещё не легла на шею. Узел на запястьях ещё не затянули.

– А вдруг мера…

– Вот и поспеши!

Я вернулся ровно туда. Не раньше и не позже. На коленях, в грязном снегу, у воды. До последнего узла. До камня на шее. До смерти.

В голове гудели чужие воспоминания: имена, лица, тропы, ругательства, запах материнских волос, уроки ножа, молитвы Числобогу, карта окрестностей. Всё это шевелилось внутри, как ведро змей.

Потом разберусь, решил я. Здесь многое нужно понять.

Зато троих перед собой я понимал отлично. Такие люди везде одинаковые.

Один из убийц затягивал верёвку у меня на запястьях. Второй стоял впереди с сулицей – коротким копьём с узким листовидным наконечником. Третий держал камень, обвязанный мокрой верёвкой.

Борята Снович стоял чуть в стороне.

Я узнал его сразу: широкое лицо, рыжеватая борода, шрам над бровью, кожаный панцирь под мокрым плащом, рука на рукояти ножа. Глаза спокойные. Слишком спокойные для человека, который топит княжича. Собственного воспитанника.

– Поздно проснулся, княжич, – сказал Борята уже тише. – Последних из рода не жалеют. Их топят, пока зубы мягкие.

Я дёрнулся.

Тот, что вязал, ударил снова, под рёбра. Тело Святослава согнулось само. Молодое, лёгкое, но избитое. Не моё старое тело. Не привычная масса, не привычная сила, не привычный баланс.

Я попытался ударить назад головой, как когда-то у гаражей, и промахнулся. Чёрт.

Затылок скользнул по чужой скуле. Мужик выругался и дёрнул верёвку так, что запястья обожгло.

– Тихо, щенок.

Я обмяк, будто сдался. Старый уличный трюк: держащий на миг берёт твой вес на себя.

Он потянул меня вверх. Я ушёл вниз. Колени в грязный снег, плечо в сторону, тазом назад. Я ударил затылком снова.

На этот раз попал.

Хрустнул нос. Мужик взвыл и отпустил петлю.

Я рванул руки вниз, сдирая кожу с запястий. Петля ещё держала, но не затянулась. Руки выскользнули. Повернулся на колене и ударил локтем в пах.

Мужик сложился. Я добавил коленом в лицо. Он рухнул в снег, хватаясь за разбитый нос и то, что минуту назад считал важным для жены.

– Держи его! – рявкнул Борята.

Сулица пошла на меня. Второй убийца ткнул быстро, зло, но сделал это без уважения. Как человек, который привык добивать связанного. За что и поплатился.

Я ушёл вбок. Почти.

Наконечник царапнул рёбра. Горячая боль полоснула по боку. Я прижал древко локтем, шагнул вперёд и врезал лбом ему в переносицу. Что-то часто я бью головой, Не думаю что у княжича она была сильным местом.

Звёзды вспыхнули перед глазами. У него тоже, только ему досталось сильнее.

Сулица дёрнулась. Я ухватил древко обеими руками, провернул, ударил концом под колено. Мужик упал на бок. Я наступил ему на кисть и вырвал оружие.

Третий бросил камень и полез за ножом. С ним я не стал тратить время.

Сулица коротко пошла вперёд. Не в защищенную кожаным панцирем грудь – в бедро.

Наконечник вошёл мягко, с отвратительным мокрым хрустом. Мужик заорал и рухнул в снег, зажимая ногу. Кровь сразу стала чёрной на белом.

Борята вытащил нож.

Он стоял правильно: ноги чуть согнуты, плечи спокойные, нож низко, взгляд не на сулице – на мне. На груди. На движении.

Ждал.

– Святослав, – сказал он тихо. – Не надо. Ты всё равно не уйдёшь..

Мне было семнадцать лет телом, сорок восемь душой, и оба возраста сходились в одном: против Боряты сейчас я мог не вывезти. Он опытный ратник, а это тело избито, голодно и управляется не тем хозяином, к которому привыкало годами.

Сзади уже поднимался первый, хрипя разбитым носом и шаря рукой по поясу. Второй катался в снегу, но тоже был не мёртв. Третий орал, зажимая бедро.

Я сделал то, что в шестнадцать лет счёл бы позором, а в сорок восемь – здравым смыслом. Побежал. В лес.

Куда глаза глядят, хотя глаза видели плохо: один заплыл, второй слезился от холода и боли. Ноги скользили по мокрому снегу. Рубаха липла к телу. Запястья горели. Сулица стучала в руке, тяжёлая и неудобная.

Но ноги бежали. Мои. Чужие. Какая разница.

Господи, как же я забыл, что это такое: не лежать, не ждать, пока медсестра повернёт голову на подушке, не слушать, как капает лекарство, а самому рвать воздух грудью, самому падать, самому подниматься, самому выбирать, куда свернуть.

Я был в чужом мире и чужом теле. За мной гнались люди с железом. И всё равно где-то внутри, под страхом, болью и виной, жила бешеная, неприличная радость.

Я снова мог бежать.

– За ним! – крикнул Борята. – И близко не лезть! Он проснулся!

Хреново, когда враг начинает уважать тебя в самый неподходящий момент. Я рванул между чёрных стволов.

Снег был неглубокий, ноябрьский, мокрый. Под ним – корни, грязь, листья, ямы. Лес встретил меня ветками по лицу и холодом под рёбра. Дыхание сразу стало рваным. Тело Святослава было молодым, но избитым, замёрзшим и на грани истощения.

Позади трещали ветки. Погоня.

Я заставил себя идти, потом бежать, потом снова идти, потому что тело начало отказывать. Лес качался. Снег лез за ворот. На ногах были мягкие сапоги. Память Святослава подсказала: поршни. Хороши для двора, плохи для ночного бегства через лес.

Спасибо, память. Очень своевременно.

Я петлял. Сначала просто как загнанный зверь, потом осознаннее.

Пограничная служба учит не только стоять на посту и мёрзнуть. Следы. Ветки. Снег. Вода. Где пройти по камням. Где оставить очевидный след, чтобы умный человек подумал, что его обманули. Где пройти по ручью, если готов потом не чувствовать ступней.

Я был не готов. Но пошёл.

Ручей оказался мелким, злым и холодным, будто хотел не спрятать след, а добить меня за компанию. Через двадцать шагов ступни перестали быть моими. Через сорок я вылез на камни, упал, едва не выронил сулицу, поднялся и стёр кровь с губ снегом.

Сзади голоса отдалялись. Или мне хотелось так думать.

Я выбрал запад. Там нет застав, там густой непроходимый для отряда лес. Но для одиночки – вполне посильный.

Память Святослава подсовывала обрывки: Мерянка слева, омут ниже старой переправы, на юг дорога к Сновску, на восток Меров, если он ещё не горит, на север болота. Запад – боры, старые капища, охотничьи зимовья, тропы людей, которым не хочется встречаться с княжьими гриднями.

Сколько я шёл – не знаю.

Время после сделки то растягивалось, то проваливалось кусками. Иногда я помнил, как иду между сосен. Потом оказывался на коленях у ручья, жадно хватая губами ледяную воду. Потом снова шёл. Потом лежал лицом в снегу и думал, что, может, это и есть конец, просто менее мокрый. Числобог внятных инструкций не дал. Ну и черт с ним. Сейчас главное выжить.

Холод забирался внутрь. Не на кожу – глубже. В суставы. В зубы. В мысли. Рубаха промёрзла. Кафтан, кажется, остался на берегу или его сняли ещё до омута. На мне была только рваная одежда Святослава, мокрая и липкая.

Один раз я услышал голоса совсем близко.

Лёг за валежник, прижался лицом к снегу и перестал дышать.

Двое прошли в двадцати шагах.

– След потерялся, – сказал один.

– Борята шкуру снимет.

– Пусть сам по ручью скачет. Княжич, видать, в болото ушёл.

Они постояли. В моем мире бы покурили. Здесь просто стояли, дули на озябшие ладони. Служаки, блин.

Я лежал. Снег таял у губ. Хотелось кашлять. В груди хлюпало. Сулица была подо мной, древко давило в ребро.

Один из них вдруг повернул голову в мою сторону. Я почувствовал, как знак Числобога на груди стал горячим. Не сила. Скорее память о силе. Один лишний удар сердца.

Можно было взять. Заплатить болью. И на этот удар успеть ткнуть сулицей первому в горло, второму в живот, вырваться, побежать. Можно было. Я не стал. Не из благородства. Я просто боялся, что следующая плата меня добьёт. Ведь душа Святослава ушла за тот откат, когда я покинул омут. Теперь придется платить собственной болью. А сил нет вообще.

Ратники ушли.

Я лежал ещё долго, потом поднялся и пошёл дальше.

Под утро пошёл снег. Мелкий, колючий, почти горизонтальный. Ветер тянул между стволов. Я уже не понимал, куда иду. Просто переставлял части тела в нужном порядке: нога, сулица, дыхание, ещё шаг.

Иногда мне казалось, что рядом идёт Святослав.

Не призрак и не голос. Просто отсутствие, которое почему-то имело форму.

– Я не убивал тебя, – сказал я в какой-то момент.

Лес молчал. Святослав тоже. Только смотрел как-то обиженно и по-детски.

Я остановился у сосны, прислонился лбом к коре и закрыл глаза.

Перед внутренним взглядом мелькнуло лицо Марины. Потом Варя. Кирилл.

Они не знали, где я. Никогда не узнают. Для них я просто умер. Может, даже останусь в памяти упрямым идиотом, который в последний момент зачем-то поехал один. Пусть злятся. Пусть плачут. Пусть живут.

Я вдруг улыбнулся. Криво. С кровью на губах. Совершенно не к месту.

Если Числобог не соврал, они сейчас дома. Или у соседей. Или в полиции. Или орут друг на друга, потому что папа умер, потому что всё страшно, потому что жизнь сломалась.

Но они живы. Живы.

И от этой мысли новый, чужой, страшный мир на несколько секунд стал почти выносимым.

Потом я вспомнил мальчишку на берегу. Святослава. Его «не хочу». Его тело, которое теперь тащил через лес я. Радость не ушла. Просто рядом с ней легла вина. И, похоже, устраиваться там собиралась надолго.

Отец в памяти сказал, как когда-то в дверях кухни:

«За мужика в доме остаёшься, Севка».

– Не вышло, батя, – выдохнул я. – Мужик в доме из меня так себе.

Сосна не возразила. И правильно. Когда дерево начинает с тобой спорить, это обычно плохой признак.

Я пошёл дальше.

Ноги уже не слушались. Не болели даже – просто существовали где-то внизу, отдельно от меня. Пальцы сжались вокруг сулицы и не разжимались. Хорошо. В мире, где тебя уже один раз почти утопили, палка с железным наконечником быстро становится лучшим другом.

Потом я увидел огонь.

Сначала решил, что мерещится.

Огонь был маленький, далёкий, жёлтый. Слишком ровный для болотного огня и слишком тёплый, чтобы быть звездой.

Я остановился и попытался думать. Получалось плохо.

Огонь может быть погоней. Огонь может быть охотниками. Огонь может быть теми, кто увидит избитого мальчишку с сулицей и решит, что железо на нём дороже жалости.

Но огонь ещё мог быть теплом. А я уже почти не чувствовал пальцев. Я сделал шаг. Потом ещё.

Лес расступался неохотно. Ветки цепляли одежду. Снег скрипел под ногами. Где-то впереди пахло дымом. Настоящим дымом. Не гарью Мерова из памяти Святослава, не бензином из моей смерти. Дымом очага. Живым.

Я вышел к краю поляны и увидел старый дуб – кривой, чёрный, упрямый. У корней лежал камень со знаком, похожим на круг, из которого расходились короткие корни-лучи. Рядом тлел костёр. Чуть дальше темнел низкий вход в полуземлянку.

Капище.

Память Святослава шепнула слово и тут же провалилась.

У костра сидел мальчишка лет четырнадцати: худой, большеглазый, в овчинном полушубке. Он дул на ложку, ел из деревянной миски и что-то бормотал себе под нос.

Потом увидел меня. Застыл. Ложка зависла у рта.

– Дед! – пискнул мальчишка.

И тут земля встала горизонтально и ударила меня снегом прямо в лицо.

Глава 3 Капище Рода

Сначала был дым.

Не огонь, не тепло, не спасение, а именно дым – горький, травяной, въедливый. Он лез в нос, горло, глаза и будто пытался выкурить из меня всё лишнее.

Получалось у него неплохо. Ледяной холод и усталость слегка отступили, оставшись где-то на границе восприятия.

Я открыл глаза и сразу пожалел. Потолок низкий, земляной, укреплённый кривыми брёвнами. Между брёвнами торчал мох. Надо мной висели пучки трав, корней и каких-то серых нитей, похожих на высушенные кишки. Очень хотелось верить, что это всё-таки растения.

Лежал я на шкурах. Не на больничной койке, не под белой простынёй, не в мире, где от тебя пахнет спиртом, лекарствами и беспомощностью. Здесь пахло дымом, сырой землёй, овчиной, кровью и человеком, который давно решил, что мыло – для городских мажоров.

Рёбра ныли. Бок жгло. Запястья пульсировали. Голова гудела, горло царапало, ноги ломило от холода и бега. Я пошевелил пальцами. Они послушались. Пошевелил ногой – и она тоже послушалась.

Сначала я просто лежал и чувствовал это. Боль, тяжесть, судорогу, холод. Всё то, что нормальный человек проклял бы с первого вдоха. А я лежал и почти улыбался. Живой. Молодой. Двигаюсь.

Потом память вернулась полностью, как ведро ледяной воды за шиворот. Омут. Святослав. Борята. Сулица. Лес. Огонь. Мальчишка у костра.

Я резко дёрнулся, пытаясь подняться. Мир качнулся, в глазах потемнело, и чья-то сухая ладонь толкнула меня обратно в шкуры.

– Лежи, княжич. Встать ты успеешь. Упасть – тоже.

Голос был старый, хриплый и спокойный. Не добрый. Просто уверенный. Так говорят люди, которые давно перестали спорить с чужой дурью и ждут, пока люди сами выбьют ее из головы ударами о каждую встречную стену.

Я повернул голову.

У очага сидел старик: худой, жилистый, в серой рубахе и старом овчинном кожухе, с белой бородой, заплетённой в две короткие косицы. Лицо узкое, нос крючком, глаза светлые и неприятно внимательные. Возле колена лежал посох – не украшенный, не парадный, а такой, которым удобно и ходить, и бить по голове. Кстати говоря, без нехилого набалдашника. Значит, не магический, решил я, и про себя рассмеялся. А вслух захрипел.

Рядом топтался тот самый мальчишка, что был у костра. Лет четырнадцати, может, пятнадцати, худой, с длинными руками и испуганными глазами, которые пытались казаться взрослыми. В руках он держал мою сулицу.

– Оружие верни, – прохрипел я.

Горло отозвалось так, будто я попытался проглотить наждак.

Мальчишка крепче сжал древко. Старик даже не повернулся к нему.

– Чтобы ты мне тут все кишками украсил? Нет.

– Это моё.

– Уже нет.

– Я с ним пришёл.

– Ты с ним упал лицом в снег. Это другое. А в этом месте ничего твоего нет, здесь все только мое.

Логика была неприятная, но крепкая.

Я осмотрел себя. На запястьях – свежие повязки. Бок под рёбрами стянут чем-то липким и пахнущим хвоей. На груди и животе синяки. Чужое тело Святослава выглядело так, будто его сначала убивали, потом передумали, потом решили убить снова, но снова бросили на середине.

В общем, примерно так всё и было.

– Где я?

– В землянке. У капища Рода.

Я посмотрел на старика внимательнее.

– Капище Рода? А ты значит, волхв?

Старик наклонил голову.

– Так уж получилось.

– Понятно… что-то я… мне… не очень хорошо.

Мальчишка с сулицей попятился на полшага.

– А ты хотел хорошо? Тебя принесло к костру с меровским знаком, чужой кровью на одежде, сулицей в руке и глазами, как у человека, который только что вылез из могилы и не согласен с результатами похорон. Хорошего тут мало.

Он сказал “меровский знак”, и у меня кольнуло под повязкой на груди. Там, где: круг и четыре реза нарушали бесполезность этой части тела у мужчин. У женщин в этом месте все гораздо разумнее устроено.

– Кто ты? – спросил я.

– Тот, кто не дал тебе сдохнуть в снегу.

– Имя. Хочу знать имя своего спасителя.

– Горыня.

– Спасибо, Горыня, – сказал я.

Мальчишка улыбнулся и тут же спрятал улыбку, но поздно. Я кивнул на него.

– А это кто?

– Микула.

– Ученик?

– На мою беду.

– Дед! – возмутился мальчишка.

– А что? Был бы на радость, я бы так и сказал.

Микула покраснел, но спорить не стал. Дисциплинированный.

– Сколько я был без сознания?

– С вечера до утра. Потом ещё день бредил. Сейчас снова вечер.

Значит, почти сутки.

– Погоня?

Горыня шевельнул угли палкой.

– Ночью прошли рядом. Под утро вернулись с собаками. Днём ещё кружили. След мы сбили, но далеко они не ушли.

Микула переступил с ноги на ногу и гордо выпрямился.

– Я сбил! Дед только рядом стоял. Собаки не взяли.

Горыня хмыкнул.

– Учится.

Он поднялся. Я напрягся.

Старик заметил. Он вообще, кажется, замечал всё.

– Лежи. Укрывку обновить надо.

Он откинул шкуру у входа. В землянку ударил холод. Я увидел кусок поляны: снег, чёрные стволы, старый дуб, серый камень у корней, тлеющий костёр. Всё выглядело тихо. Слишком тихо.

Горыня взял щепоть соли, красную нитку и глиняную чашку с водой. Микула сразу стал серьёзным. Старик вышел наружу.

Я, разумеется, попытался встать. Боль полоснула по боку, колени стали ватными, в глазах поплыли чёрные пятна.

Микула метнулся ко мне с сулицей наперевес.

– Лежи!

– Да понял я.

– Не похоже.

Мальчишка хотел добавить ещё что-то, но снаружи запел Горыня. Он тянул слова низко, почти под нос, будто разговаривал с землёй, которую не хотел будить лишний раз.

Горыня обошёл дуб. Сыпнул соль в огонь. Пламя на миг стало синеватым. Красную нитку он протянул между двумя низкими ветками, завязал узел, потом коснулся камня мокрыми пальцами.

Никакого сияющего купола не появилось. Небо не разверзлось. Бог не высунул бородатую голову из облака и не сказал: “Принято”.

Просто поляна изменилась.

Внешне всё осталось прежним: дуб, снег, огонь, старик. Но внимание начало соскальзывать. Я смотрел на костёр и почему-то хотел перевести взгляд в сторону. Смотрел на вход в землянку – и он казался не входом, а тенью под корнем. Следы на снегу вдруг стали неважными, случайными, будто их оставили вчера, или зверь, или вообще ветер.

Я моргнул. Ощущение не прошло.

– Фокус, – сказал я тихо.

Микула обиделся так, будто я плюнул в святыню.

– Это не фокус.

– А что?

– Родова укрывка. Чтобы чужой глаз мимо шёл.

– Значит, фокус.

– Дед говорит, городские всё портят словами.

– Я не городской.

Микула смерил меня взглядом.

– Хуже. Княжич.

Горыня вернулся, отряхивая снег с плеч.

– Умный язык у тебя, Микула. Жаль, голова за ним не всегда успевает.

– Дед…

– Молчи. И поставь сулицу к стене. Если княжич захочет нас убить, ты всё равно не успеешь. За Меровичем-то…

Микула поставил сулицу к стене, но поближе к себе.

Горыня сел рядом, взял деревянную чашку и протянул мне.

– Пей.

– Что это?

– То, после чего ты не сдохнешь. Или ты состав хочешь выяснить? Тоже в волхвы собрался?

Запах был горький, травяной, с чем-то кислым. В голову мгновенно ударило, по всему телу разлилось непередаваемое блаженство. В нашем мире такое либо продавали в аптеке по очень строгому рецепту, либо запрещали уголовным кодексом.

Дед наклонился ближе.

– Кто в тебе?

В землянке стало тесно.

– Что?

– Вопрос простой.

– Неправда. Простые вопросы звучат иначе. “Хочешь хлеба?”, например.

– Хлеб позже. Кто в тебе?

Рука Горыня легла на посох. Не схватила. Просто легла. И от этого стало понятно: если мой ответ ему не понравится, разговор быстро закончится.

Я мог соврать. Сказать: никто. Сказать: морок. Сказать: память после омута спуталась. Но Горыня смотрел так, будто уже знал, где я солгу, и просто хотел посмотреть, насколько ловко.

– Тот, кто не умеет умирать правильно, – сказал я наконец.

– А Святослав?

Перед глазами мелькнул омут. Тёплая, живая, перепуганная душа.

– Его больше нет.

Микула отступил и схватил сулицу.

– Но это сделал не я, – сказал я. Странно, а чего это я такой откровенный? Может, это лекарство так язык развязывает?

Горыня не шелохнулся.

– Бес?

– Нет.

– Мертвяк? Да нет, сердце же бьется… Чужак?

Я посмотрел ему прямо в глаза.

– Да.

В кстре громко треснуло полено. Микула побледнел так, что веснушки стали ярче.

– Дед…

– Молчи.

Горыня взял меня за запястье. Пальцы у него были сухие, крепкие, горячие. Я попытался вырвать руку. Не вышло.

– Тише. Это сделать нужно.

Память Святослава шевельнулась не словами, а привычкой. Меровичи умели чувствовать долг, срок, узел события. Не читать мысли и не видеть будущее, но иногда рядом с человеком можно было ощутить, как на нём лежат обещания, страхи, чужие счёты. Я попробовал потянуться к Горыне совсем чуть-чуть. Не силой. Скорее взглядом изнутри.

И ничего не нашёл.

Точнее, нашёл пустоту. Не мёртвую, не холодную, а странно гладкую. Будто пальцы скользнули по мокрому камню. Горыня был передо мной: старый, живой, злой, пахнущий дымом и травами. Но мера Числобога за него не цеплялась. Нельзя измерить Ничто.

Я перевёл взгляд на Микулу. То же самое.

Мальчишка стоял у стены, сопел, переживал, хотел казаться смелым. Всё это было видно обычными глазами. А внутри, там, где кровь Меровичей пыталась найти счёт, было скользко и пусто.

– Не старайся, – сказал Горыня. – Волхвов трудно считать. Мы не княжья кровь. Мы раньше ваших счетов и вашей крови.

Микула гордо выпрямился.

– На нас чужая сила плохо ложится.

– Заметил.

Горыня отпустил оголил мою грудь, посмотрел на знак.

– Глубоко куснула.

– Кто?

– Мера Числогога. Он не добрый, если ты вдруг не понял, чужак.

– Сразу понял. Но одно доброе дело он все же сделал.

Марина. Варя. Кирюша. Живите.

Старик смазал знак густой зелёной мазью. Боль стала холодной и злой.

– Да, он может и такое… Я вижу, ты платил не только болью. Чую чужую смерть. Ты пропустил ее сквозь знак и кровь Меровых приняла тебя. А потом использовал ее. По давнему уговору. И Числобог ответил.

Я медленно поднял на него глаза.

– Он уже умирал.

– Все умирают. Не все становятся платой.

– Я не убивал его.

– Я не обвинял.

– Звучит похоже.

– Потому что ты сам себя винишь. Мне зачем трудиться?

Я хотел отшутиться. Не смог.

Я уже знал, как это – жить на чужой смерти. Сначала говоришь себе: справедливость. Потом: необходимость. Потом просто считаешь, кто следующий.

И вот я лежу в чужом мире, в чужом теле, с чужой душой на совести, а старый волхв, который знает меня меньше суток, тычет пальцем ровно туда, где гниёт.

Неприятный человек. Полезный, наверное. Но неприятный.

Снаружи хрустнула ветка. Микула резко схватил сулицу. Горыня поднял ладонь. Мы замолчали.

Шаги. Не рядом, но близко. Снег скрипел под несколькими ногами. Потом послышался собачий фырк. Тело сразу вспомнило лес, погоню, ледяной ручей. Рука сама потянулась к пустому месту, где должен быть нож.

Не было ножа.

Была боль, шкуры и старик, который сидел у очага так спокойно, будто снаружи ходили не люди Боряты, а сосед за солью.

Голоса приблизились.

– Здесь след крутили, говорю тебе.

– Тут всё зверьём истоптано.

– Собака брала.

– Собака и к моему сапогу брала, когда я салом капнул. Что теперь, меня топить?

– Заткнись.

Микула побледнел. Горыня медленно взял щепоть золы и бросил в огонь. Дым поднялся густой, белёсый. Запах стал сладковатым, сонным.

Снаружи жалобно заскулила собака.

– Не идёт.

– Тащи.

– Сам тащи, если такой умный.

Шаги приблизились ещё. Через щель под шкурой я видел край сапога. Совсем близко. Достаточно, чтобы человек, если наклонится, заметил вход.

Сердце колотилось так громко, что я был уверен: услышат.

Горыня начал тихо постукивать пальцем по полу. Раз. Пауза. Два. Пауза. Три. Не песня, не заклинание, а будто старик считал удары чужого внимания и сдвигал их в сторону.

Сапог за щелью остановился.

– Тут что?

Я задержал дыхание.

Микула сжал сулицу так, что побелели пальцы.

Второй голос сказал:

– Корень. Пень. Дыра лисья, может. Ты княжича под каждой кочкой искать будешь?

– Борята сказал…

– Борята сказал найти след. След ушёл к болоту. Пошли, пока он с нас шкуру не снял за то, что мы с пеньками беседуем.

Шаги стали тише. Собака ещё раз жалобно фыркнула и резво убежала вдаль. Мы молчали ещё долго.

Первым выдохнул Микула. Я – вторым. Горыня не выдохнул вообще. Возможно, он и не дышал. Из принципа. Или природной вредности.

– Родова укрывка, значит, – сказал я тихо.

– Фокус, – буркнул Микула, но уже без злости.

Я посмотрел на него и впервые в этом мире нормально улыбнулся.

– Хороший фокус.

Мальчишка криво ухмыльнулся в ответ.

Горыня поднялся и завесил вход плотнее.

– Теперь слушай, княжич. До темноты ты лежишь. Ночью уходишь.

– Куда?

– Отсюда. В Меров не пойдёшь.

Меров.

Не мой дом. Дом Святослава. Детинец, пристань, мать с запахом мяты, отец со шрамом, люди, которые, может быть, уже мертвы. Чужое всё. Но память внутри дёрнулась так, будто мне назвали адрес горящего дома, а этот дом – мой.

– Почему?

– Потому что Меров – ловушка. Если Борята топил тебя не сам по себе, там уже ждут. Если твой отец жив, его держат или режут. Если мёртв, город делят. Если мать жива, её используют. Если нет – тем более тебе там делать нечего.

Внутри Святослава что-то хрипло ударилось о рёбра.

Я сжал кулак.

– Отец точно мертв, – сказал я вспомнив слова Числобога о последнем из рода. Интересно, женщины в этом счете участвуют? Вот бы нет. – Но я должен знать, что с ммамо… с матерью.

Мама была у меня там. Дома. Здесь в лучшем случае – мать. И то не моя, а Святослава. Но ведь для нее я – он. А у меня так давно не было мамы…

– Должен. Но не сегодня.

– А когда?

– Когда перестанешь падать от попытки сесть. И когда все уляжется.

Нечем крыть. Ненавижу, когда нечем крыть.

Микула осторожно сказал:

– Юг перекроют у Десны. Восток – Черниговские люди. Север – болота.

Я повернул голову.

– А запад?

Горыня ответил за него:

– Леса, старые тропы, малые капища. И меньше людей, которые знают твоё лицо.

Он достал из мешка кусок сухого хлеба. Половину бросил Микуле, маленький кусок – мне.

Я поймал его левой рукой. Правая дрожала.

Хлеб был жёсткий, кислый, но прекрасный. Настоящий. Не магазинное фуфло.

– Сопроводишь Микулу, – внезапно перестав жевать сказал дед.

Микула подавился хлебом.

– Дед!

– Жуй. Когда жуёшь, меньше споришь.

– Я с ним не пойду!

– Пойдёшь.

– Он смертью пахнет!

В землянке стало тихо.

Микула сам испугался того, что сказал, но назад не отступил.

– Не кровью, не лесом, не болотом, – продолжил он тише. – Смертью.

Я посмотрел на мальчишку внимательнее. Значит, не только дед тут такой проницательный.

Горыня не рассердился.

– Потому и пойдёшь.

– Почему?

– Чтобы научиться отличать того, кто смерть несёт, от того, кто из неё вылез. Он не умеет умирать.

– Мне больше нравится – он умеет выживать, – сказал я.

– Вот в дороге и поймете, что верно.

Микула сжал губы.

– Ты меня не учиться отправляешь. Ты меня от себя убираешь.

Горыня посмотрел на него долго.

– Да.

Микула будто получил пощёчину.

– Дед…

– Здесь скоро будет хуже, чем в лесу.

– Из-за него?

– Из-за тех, кто идёт за ним.

Горыня повернулся ко мне.

– Ты мне не нравишься, княжич. И тому, что в тебе, я не верю. Но лесу, Боряте и тем, кто идёт за тобой, я верю ещё меньше.

– Микуле пора к Перводреву, – продолжил он. – Для посвящения. Давно пора. Я стар, моё место здесь. Тебе нужен проводник через родовые тропы и время. Ему нужен человек, который умеет выгрызать у жизни удачу. Вместе у вас есть шанс.

– А если я откажусь?

– Уйдёшь один. До первой заставы, первой собаки или первого гридня, который тебя узнает..

Я посмотрел на Микулу. Четырнадцать лет. Худой. Нос острый. Глаза большие. Хочет казаться взрослым и злится, что пока не получается. В нашем мире такой сидел бы с телефоном, спорил бы с учителями и думал, что жизнь начинается после экзаменов.