Текст книги "Чужая стезя (СИ)"

Автор книги: Михаил Тут

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Михаил Тут
Чужая стезя

Глава 1 До поворота

Меня зовут Всеволод Георгиевич Туманов, и последние полгода я жив только по документам.

Я лежал в больничной палате и смотрел в потолок. Потолок белый, с трещиной в углу. В ней живет паучок и мы с ним почти друзья. Трещина напоминала карту страны, в которой я теперь живу. Страна называется Республика Доживания. Столица – Койка. Население – я, паучок и пыльный фикус у окна.

Фикус выглядел бодрее меня. У иногда шевелятся листья, а я полностью неподвижен. Врачи называют моё состояние «тяжёлым, но стабильным».

Стабильность в том, что я стабильно хочу сдохнуть.

Не из-за боли. К боли, как выяснилось, человек может привыкнуть. Не смириться – смирение придумали те, кто смотрит со стороны, – а именно привыкнуть. Как к вони в подъезде или к шуму стройки за окном. Как к новостям из телека или интернета, после которых хочется помыть руки с мылом.

Я хотел сдохнуть из-за тишины.

Марина больше не звонила и не спрашивала: «Ты опять задерживаешься? Варя больше не присылала фотографии тупых котов с подписью: «Пап, это ты утром». Кирилл больше не бурчал из комнаты, что я ничего не понимаю в нормальной музыке. Они погибли сразу.

Так и написано в протоколе. Сухо, удобно, без подробностей: «Погибли на месте».

На деле то место было мокрым от дождя и крови. Машина лежала в кювете, как раздавленный жук. В воздухе стоял запах бензина, палёной резины, горячего металла и чего-то мясного, непоправимого. Осколки стекла блестели на асфальте. Куртка Кирилла валялась у обочины и была испачкана красным.

Я видел это. Недолго. Потом организм проявил запоздалую гуманность и выключил мне свет. Жаль, не насовсем.

Проснулся я уже в больнице. Узнал, что выжил в страшной аварии и врачи сотворили настоящее чудо. Первые несколько секунд даже радовался.

Потом мне рассказали про семью. С тех пор я и лежу. Слушал капельницу, шаги в коридоре, чужие стоны за стеной и собственное дыхание. Сон приходил плохо. Зато память никак меня не оставляет. Сойти бы с ума уже скорее.

Парализованному человеку память заменяет прогулки. Лежишь, смотришь в потолок – и ходишь по прошлому, как по тёмному двору, где за каждым углом кто-то отрезает ножом определённость от несбывшегося.

Чаще всего я возвращался к отцу. Мне было десять, когда он ушёл на работу и не вернулся.

Тогда было обычное утро. Кухня, запах яичницы, мать ругается, что он опять не надел шарф. Отец смеётся, целует её в висок, треплет меня по голове и говорит:

– За мужика в доме остаёшься, Севка!

Я тогда надулся от важности. Мужик в доме. Десять лет, коленки в ссадинах, в голове ветер, зато мужик.

Вечером пришли двое. Один участковый. Второй – какой-то начальственный, с тяжёлым лицом. Мать открыла дверь, и я сразу понял, что-то плохое случилось. Дети такие вещи понимают раньше слов. По тишине. По тому, как взрослые вдруг перестают быть взрослыми и становятся испуганными куклами.

Отца зарезали в подворотне пятеро хулиганов. Подкараулили, били, ножом ткнули несколько раз, забрали деньги, часы, куртку. Может, он сопротивлялся. Может, просто не успел отдать. Разница небольшая. Когда пятеро режут одного подробности не важны.

Мать в тот вечер не кричала. Она села на табуретку, положила руки на колени и стала маленькой. Не старой. Именно маленькой. Будто из неё вынули что-то, что держало спину.

А я стоял в коридоре и смотрел на ботинки участкового. На одном была грязь. Я запомнил эту грязь лучше, чем его лицо. До сих пор могу нарисовать точную форму этого пятна. Вернее, мог бы, если бы руки работали.

Мать сгорела за год. Она просто не перенесла смерти любимого человека. Меня забрала к себе тетка.

В шестнадцать я стал тем, кого нормальные люди обходят по другой стороне улицы. Сначала думал, что иду туда по делу. Найти тех, кто убил отца. Район помнил многое: клички, подвалы, старших, кто сидел, кто вышел, кто кому должен. Я хотел влиться, узнать, добраться. До них. До каждого из пяти. А потом меня затянуло.

Мы отжимали мелочь у студентов, снимали шапки, били тех, кто шёл не там, не так посмотрел, не так ответил. Называли это жизнью. На деле это была мелкая мерзость, просто в том возрасте она кажется судьбой.

Вылечило меня не раскаяние. Раскаяние вообще не приходит, когда уже можешь красиво объяснять себе собственную гниль.

Вылечил меня очкарик у гаражей. Вылечил, буквально одним словом.

Куртка на нем была хорошая, в руках портфель. Шёл быстро, голову втянул, сразу видно, понял, что влип. Нас было пятеро. Как тех, тогда.

Всё шло как обычно: толчок, смех, тупые вопросы. Рыжий выдернул портфель и нашёл конверт с деньгами. Парень побледнел и сказал, что это для мамы. На операцию.

Не знаю, правда или нет.

Для мамы.

Мама.

У него еще есть мама. А у меня уже нет. Потому что такие же псы, как я, убили ее. Да, тогда в подворотне они убили не одного человека, а сразу двоих. Просто второй еще целый год мучился, прежде чем умереть.

Он сказал «для мамы». У меня перед глазами вдруг встала моя мама на табуретке. Маленькая. С руками на коленях.

Рыжий ухмыльнулся и сунул конверт себе за пазуху. И что-то во мне сломалось. Я ударил его первым, как и положено, без вызова биться-ротаться, требований защищаться и почей фигни.

Ударил прямым в нос. Так чтобы кровь, брызги и сопли. И в глазах свет, и нельзя встать и ответить. Шагнул вперёд, вырвал деньги у него из-за пазухи. Сунул очкарику в грудь.

– Беги! – рявкнул я.

Он не сразу понял. Стоял, хлопал глазами, как заяц перед фарами. Я не стал ждать когда до него дойдет. Прыгнул на ближайшего и повалил его на землю. Второй полез сбоку – я врезался в него плечом, сбил с ног, сам едва не упал, но успел подняться на колено.

Дальше всё кончилось быстро. Их четверо, а я один. Шансов нет, если ты не в кино или в книге.

Били все. Ногами, кулаками, по голове, по печени, по спине. Я успел свернуться в клубок и закрыть затылок, но это мало помогло. В какой-то момент хрустнуло ребро. Потом ещё что-то. Рот наполнился кровью и выбитыми зубами. Я помню грязь у лица, окурок в луже и мысль: «Ну вот, Севка, доигрался в мужика».

Очкарик убежал. Деньги унёс. Значит, не зря.

Меня нашли только утром. После больницы была армия. Погранвойска. Там из меня быстро выбили остатки уличной романтики. Там всё проще: холодно, мокро, сапоги натирают, старшина орёт, автомат тяжелее, чем кажется в кино, а если ты дурак – страдает не только твоя морда, но и тот, кто идёт рядом. А потом снова ты, уже по его инициативе.

Мне это подошло и даже понравилось. Никаких «понятий», только приказ, ответственность и понимание, что за твоей спиной не абстрактное государство, а живые люди. Нарушители тоже живые. Если не оказывают сопротивления. Тот, что попался мне – оказывал. Так я впервые убил человека. Короткая очередь и красное на зеленом, как еще один ночной кошмар.

Рука упавшего в траву разжимается, в ней граната без чеки. Старшина сбивает меня с ног и накрывает своим телом. В его честь и память я назвал сына.

После армии я поступил в школу милиции.

Да, бывший гопник пошёл в милицию. Жизнь любит такие шутки. У неё вообще чувство юмора как у патологоанатома.

Служил десять лет. Не святым. Святых в органах я не встречал. Знал улицу, знал закон, знал цену молчанию и цену правильного звонка. Научился понимать по лицу, что человек врёт, ещё до того, как он откроет рот. И все это время искал.

За эти годы я нашёл тех пятерых, которые зарезали моего отца.

Один уже сдох. Я нашёл его могилу. Постоял. Вспомнил отца. Вспомнил мать. Потом вырвал трухлявый крест из земли и бросил рядом.

– Тебе всё равно рай не светит, – сказал я.

После этого я испражнился на его могилу. Не горжусь. Но и не каюсь.

Остальных четверых я убил. По одному. Про эти смерти кошмаров я не вижу. Не знаю почему. Не к психологу же с такой проблемой идти?

Убивал не в ярости. Ярость была давно, в шестнадцать, еще до армии. Теперь я готовился, проверял, ждал, выбирал момент. Один якобы упал в подъезде, ударился головой о ступеньку и не дошёл до своей двери. Второй исчез после пьянки у гаражей. Третьего нашли в сгоревшей машине за городом. Четвёртый успел понять, кто я. Кто-то должен был понять. И я ему это даже не просто позволил, а объяснил. После чего сымитировал действия маньяка, которого мы искали уже третий год.

Месть – странная вещь. Пока идёшь к ней, она кажется смыслом. Когда доходишь, оказывается, что смысл был костылём, а нога всё равно сломана.

Я не стал свободным. Я стал человеком, который умеет убивать и знает, что это ничего не возвращает.

Из милиции ушёл почти сразу. Тихо, без скандала, без признаний. Просто мне там больше нечего было делать.

Потом был строительный бизнес. Заочный институт. Сметы, бетон, арматура, заказчики, прорабы, задержки оплат, налоговая, кредиты и вечная надежда, что вот ещё один рывок – и всё наконец станет нормально.

Дело шло не блестяще. Но на жизнь хватало. Потом появилась Марина. Потом Варя. Потом Кирилл. И на какое-то время мне даже показалось, что человек вроде меня может притвориться нормальным достаточно надолго, чтобы это стало правдой.

Последняя ссора с Мариной была из-за кредита. Я хотел взять деньги под залог квартиры. Вложиться в объект. Рискованный, но если бы выстрелил – мы бы закрыли старые долги и вышли на другой уровень, но Марина была категорически против.

– Ты хочешь поставить на кон наш дом, – сказала она.

– Я хочу вытащить нас, – ответил я.

– Нет. Ты опять хочешь доказать, что сильнее жизни.

Тогда я разозлился.

Теперь, лёжа под капельницей, понимал: она была права. Я всю жизнь кому-то что-то доказывал. Отцу, который не вернулся. Его убийцам. Улице. Милиции. Себе. Жене. Даже детям, наверное.

А в итоге доказал только одно: можно выиграть много драк и всё равно проиграть жизнь.

В ту ночь капельница перестала капать. Я услышал это сразу, ведь в больнице полной тишины не бывает. Там всегда кто-то дышит, хрипит, шепчет, катит тележку, матерится под нос или умирает не так тихо, как хотелось бы соседям. А тут – ничего.

Даже сердце будто взяло паузу. Я открыл глаза. Палаты не было.

Кровать осталась. Простыня, трубки, моё бесполезное тело – всё на месте. Но вокруг клубился туман. Серый, тяжёлый, низкий. Пахло мокрым камнем, холодным железом, старой кожей и пеплом.

Перед кроватью стоял стол. Чёрный. Длинный. Слишком древний для больницы и слишком настоящий для сна. На столе лежали счёты. Бабушкины такие были, в деревне. Только костяшки на этих были не деревянные, а костяные. Как, собственно, и положено костяшкам.

За столом сидел высокий, сухой, седой старик. На тёмной одежде странного фасона шевелились знаки: зарубки, узлы, цифры, резы. Они ползли по ткани, складывались в ряды и рассыпались снова.

Старик сдвинул костяшку. Щёлк. У меня аж зубы свело.

– Здрав будь, Всеволод Георгиевич, – сказал он.

Голос был негромкий. Почти вежливый. От такой вежливости сразу хочется проверить, не подписал ли ты уже что-нибудь кровью.

– Если вы галлюцинация, – прохрипел я, – то у меня претензии к мозгу. Раньше он показывал жену.

Старик поднял глаза. Серые, как пепел, в котором ещё тлеет жар.

– Жена твоя за этой мерой. Ты пока между.

– Между чем и чем?

– Между долгом и платой.

– Понятно. Галлюцинация из налоговой.

Костяшки на счётах едва заметно дрогнули.

– Числобог.

– Чего?

– Имя. Должность. Я.

– Бог бухгалтерии, значит.

– Бог меры, срока, череды, долга и платы. Счета и окончательного расчета, – Он посмотрел внимательнее. – А ты всю жизнь считал плохо.

– Зато исправно платил.

– Нет. Ты путал плату с местью. Это совсем разные вещи.

Вот тут я замолчал.

Не потому что стало стыдно. Стыд – чувство живое. А я с ним давно торговался. Просто неприятно, когда незнакомый бог попадает пальцем в старую рану без разминки.

– Вы пришли читать мораль?

– Нет. Предложить сделку.

Он провёл пальцем по счётам. Туман за его спиной раскрылся.Я увидел дорогу. Дождь. Фары. Наша машина. Марина рядом. Варя и Кирилл сзади. Я за рулём – уставший, злой, уверенный, что всё контролирую.

– Не надо, – сказал я.

Видение не исчезло. Поворот. Фары фуры. Скольжение. Удар. В этот раз я увидел всё слишком подробно. Марину бросило вперёд. Варя ударилась виском о стойку. Кирилл даже не успел снять наушники. Машина сложилась вокруг нас, будто железный кулак.

А потом – я. Окровавленный. Сломанный. Но живой, если это состояние можно так назвать.

А они – нет. Туман сомкнулся.

Я понял, что плачу. Слёзы текли к вискам, в волосы. Ненавижу плакать лёжа. За полгода так и не привык.

– Зачем? – спросил я. – Если вы бог, развлекайтесь войнами, жертвами, храмами. Зачем приходить к человеку, у которого и так всё забрали?

– Не всё.

– Остался фикус, да.

– Остался выбор.

Я хотел рассмеяться, но вышел кашель. Мокрый, рваный и жалкий. В груди забулькало. Даже в видении моё тело помнило, что оно просто развалина.

– Выбор? – выдавил я. – Я даже удавиться не могу.

– Жизнь троих или жизнь одного. Смерть троих или одна смерть. Вот твой выбор.

Я перестал кашлять.

В тумане появились нити. Тонкие, светлые, натянутые, как волосы из лунного света. Одни были оборваны. Другие спутаны. Третьи тянулись куда-то в темноту. Числобог взял одну нить двумя пальцами.

На ней мелькнули лица. Марина. Варя. Кирилл. Живые. Не изуродованные. Не неподвижные. Не из памяти, где всё кончилось. Живые.

– Можно отмерить иначе, – сказал он.

– Как?

– Вернуть тебя на несколько минут до того, как они сядут в машину.

Я боялся вдохнуть.

– Они будут жить?

– Если ты не посадишь их в машину.

– А я?

– Поедешь один.

– И умру?

– Да.

Он сказал это спокойно. Без злорадства. Без пафоса. Как человек, называющий сумму в квитанции.

И впервые за полгода мне стало легче.

– Согласен.

– Нет.

– Что значит «нет»?

– Ты ещё не услышал меру.

– Моя смерть за их жизнь. Я понял. Или душа? Согласен!

– Ты должен доехать до поворота.

Я посмотрел на него.

– То есть просто высадить их и уйти пить кофе не получится?

– Нет.

– А если сверну?

– Мера сорвётся.

– И?

– Смерть возьмёт своё. Может, сразу. Может, позже. У них. У тебя. У тех, кто окажется рядом. Долг без платы становится голодным.

Вот теперь стало по-настоящему страшно.

– А после? – спросил я. – Рай? Ад? Ирий? Твой желудок?

– Дверь.

– Куда?

Туман дрогнул. Я увидел землю. Не нашу. Или почти нашу.

Широкая чёрная река под низким небом. Леса, мокрые и бесконечные. Город на холме: деревянные стены, башни, дым над крышами, ворота. На торгу пахло рыбой, навозом, дымом, кислым пивом и мокрой овчиной.

А вот княжий двор. Дружинники в кольчугах дерутся тупыми учебными мечами. Но если таким прилетит, удовольствие то еще, все равно что ломом получить. Ржавые пятна на снегу. У одного на шее висит медвежий коготь, другой, сплюнув кровь, коснулся пальцами не креста, а маленького громового знака на ремешке. У ворот стоит волхв с глазами, завязанными красной тканью. Он бросает в огонь куриные лапки, травинки и чёрный медвежий коготь. Кости затрещали, дым пополз против ветра.

Пир. Князья за длинным столом. Кубки, ножи и улыбки. Женщина в золотом венце гладила край чаши, и вода в ней темнела. Молодой князь с глазами цвета грозы засмеялся, а под ногтями у него заплясали синие искры. Это был сигнал. Одновременный удар нескольких ножей, шестеро мужчин падают, даже не поняв, что их уже убили.

– Русь? – спросил я. – Киевская?

– Похожая.

– Люблю точность.

– Точность не всегда полезна живым. Другая Русь. Но Русь.

Видение сменилось. Снег. Горящий терем. Тела у ворот.

Женщина с седой прядью завязывает красную нить на запястье младенца, а за дверью шаги убийц вдруг становятся медленнее, будто мир вязнет в мёде. Мальчик бросает на стол кости с зарубками. Взрослые князья бледнеют. Через миг один из них улыбался так, что ребёнок должен бежать сразу и не оглядываясь.. Слышится шепот длинной стали вынимаемой из ножен.

– Род Меровичей, – сказал Числобог. – Моя малая кровь. Они не правят временем, как я. Но я им помогаю по старому уговору. Но никогда за просто так.

– С откатом? – по привычке я применил термин из своего любимого строительного бизнеса.

– Всегда.

– Значит, даже магия у вас в кредит.

– Всё в кредит. Но это не магия. Это моя воля.

Видение стало темнее.

Ночной берег. Чёрная вода омута. Трое мужчин. Один держит верёвку. Второй – мальчишку лет восемнадцати, избитого так, что лицо стало сплошной синюшной маской. Третий возится с камнем.

Мальчишка стоит на коленях, руки связаны за спиной. Рубаха мокрая, разорванная. Из рассечённой губы тянется кровь. Один глаз заплыл. На шее багровый след удавки.

– Святослав Мерович, – сказал Числобог. – Княжич. Последний мужчина рода.

– Его же сейчас утопят!

– Да.

– Кто?

– Те, кому выгодно, чтобы последнего Меровича не стало.

Святослав попытался поднять голову. Один из убийц ударил его в живот. Юношу вырвало водой, кровью и жёлчью. Он захрипел, согнулся, но не упал – его держали за волосы.

– Живучий, щенок, – сказал убийца. – Всё меру свою ищет.

Второй засмеялся.

– Сейчас найдёт. Нахлебается полной мерой, ага!

Вот ведь уроды, подумал я. Задумали убить, так убивайте, зачем издеваться?

– Он жив? – спросил я.

– Пока.

– А душа?

Числобог молчал.

– Не нравится мне твоё молчание.

– Его нить почти оборвана. Твоей можно связать остаток.

– Почти – значит не совсем.

– Да.

– Я его убью? Когда появлюсь в его теле?

– Его уже убили, без твоей помощи,

– Почему я? – спросил я немного обдумав текущую ситуацию. – Только без «так надо», ты избранный, только ты сможешь и так далее. Я сорок восемь лет прожил и отличаю ответ от красивого способа послать.

Старик провёл пальцем по краю стола. На чёрной поверхности проступили зарубки. Тысячи зарубок. Некоторые свежие. Некоторые старые настолько, что казались трещинами.

– Ты умеешь жить после конца.

– Я лежал после конца. Разница есть.

– Ты не стал пустым. Не стал святым. Не стал зверем. И твой конец, наступал несколько раз. В шестнадцать, когда избили. В девятнадцать, когда…

– Я просто выживал! И все!

– Вот я и говорю. Ты выживаешь. Это очень важно. Многие не умеют выживать. А ты – не умеешь умирать.

Я не нашёлся, что ответить на такое заявление. Вспомнились и рискованные операции в милиции, когда я несколько раз был на грани. Потом, наезды бандитов на мою контору и две реальные стрелки, после одной из которых осталось целых шесть трупов. И еще кое что.

– Что я получу кроме мокрой смерти? – спросил я наконец.

– Обрывки языка. Имена. Обычай. Память тела. Кровь Меровичей, если она тебя примет. Его знак и мою меру.

– В смысле, если примет? А если нет?

– Умрёшь. Но ты это умеешь выживать.

– Этот пункт у тебя везде.

– Он часто встречается у смертных.

Туман снова дрогнул. Я увидел палату. Себя на койке, худого, серого, с открытыми глазами. Фикус у окна. Трещина на потолке. Медсестра в коридоре говорит кому-то:

– Этот из шестой ещё долго протянет. Крепкий. Просто поразительно и как выжил?

Потом кладбище. Три могилы. Марина. Варвара. Кирилл. Рядом пустое место. Для меня.

– Хватит, – сказал я. – И не делай так больше. Не нужно копаться в моем мозге.

– Выбирая ты должен понимать варианты.

– Я уже выбрал.

– Тогда говори. Не просто на эмоциях, а осознано и четко.

Я закрыл глаза. Их лица встали передо мной сразу. Марина – усталая, живая, сердитая. Варя – смеющаяся, с телефоном в руке. Кирилл – сонный, лохматый, на кухне ночью, когда «просто за водой», а сам жуёт бутерброд.

Живые имеют право злиться, ненавидеть, не прощать. У мертвых прав нет. Только обязанность, лежать и гнить. Несмотря на слова Числобога, как раз выбора у меня и нет.

– Я, Всеволод Георгиевич Туманов, принимаю эту сделку, – сказал я. – Ты возвращаешь меня на несколько минут назад до той аварии. Я не сажаю семью в машину. Еду один. До поворота. Умираю. После смерти моя душа уходит в тело Святослава Меровича. Дальше – долг, род, омут и вся эта бадья с князьями, богами и ножами под столом.

– Принято.

Слово ударило тише пощёчины и тяжелее приговора.

– Запомни, – сказал Числобог. – Не ищи справедливости. Ищи меру.

– Потрясающее напутствие. Прямо хочется жить. Чтобы, блин понять, что ты имеешь ввиду.

– Захочешь сильнее, когда начнёшь тонуть, – усмехнулся Числобог. Лучше бы он этого не делал, когда он серьезен, он не такой жуткий. Он взял светлую нить двумя пальцами.

– Можно последний вопрос?

Я посмотрел на родные лица в тумане. Старик медленно кивнул.

– Они будут счастливы?

– Они будут живы, – сказал он.

Больше я не спрашивал.

Старик сдвинул последнюю костяшку. Щёлк. И мир порвался. Меня выдрало из койки. Нет, тело, изломанное и умирающее осталось там, а вот сам я будто повалился, но не вниз, а сразу во все стороны. За мной потянулись трубки, запах хлорки, боль, потолок, фикус, шесть месяцев гниения, вина, кладбищенская земля. Всё это липло, цеплялось, не хотело отпускать. А потом оборвалось и осталось где-то там – в несбывшемся..

Я сидел за рулём. Живой. Целый. Руки на руле. Пальцы слушаются. Ноги на педалях. Спина чувствует сиденье. Грудь поднимается сама, без хрипа, без усилия. Сердце колотится так, будто пытается выломать рёбра изнутри. Я чуть не рассмеялся. Я мог двигаться. Просто двигаться, какое это счастье!

Правая рука сжала руль. Левая тоже. Левая, чёрт побери, тоже!

– Всеволод, ну что ты застыл? – сказала Марина. – Поехали уже.

Я повернул голову. Она стояла у пассажирской двери. Живая. Волосы чуть растрёпаны дождём, сумка на плече, брови сведены. Какая же она красивая!!! Сейчас начнёт ругаться, что мы опаздываем, что я опять завис, что нельзя всё время держать людей на нервах.

За ней Варя застёгивала рюкзак. Кирилл стоял чуть дальше, с телефоном и одним наушником в ухе. Живые. Тёплые. Мои.

Я едва не сорвался. Едва не выскочил, не обнял, не упал перед ними на колени прямо на мокрый асфальт. Едва не начал орать, что люблю, что простите, что не садитесь, никогда не садитесь, бегите отсюда, живите, живите, живите.

Нельзя. Если объясню – не поверят. Если заплачу – полезут ко мне. Если буду мягким – сядут в машину. Значит, нужно сделать то, что у меня всегда получалось лучше, чем быть хорошим мужем. Стать скотиной. Как на работе, с прорабами. С ними по-другому вообще нельзя.

– Вы не едете, – сказал я.

Марина замерла.

– Что?

– Я еду один.

– Сева, не начинай.

Господи, как она сказала «Сева». Так просто. Так живо.

– Уже начал. В машину не садитесь.

Варя подняла голову.

– Пап, это шутка?

– Нет.

Кирилл снял наушник.

– Мы опаздываем вообще-то.

– Не мы. Я.

Марина потянула ручку двери. Я нажал блокировку. Щёлк. Она посмотрела на меня уже иначе. О, этот ее взгляд! Как он меня бесил раньше. Как мне его не хватало уже полгода…

– Открой.

– Нет.

– Что с тобой?

Времени было мало. Часы на панели резали глаза. Дождь стучал по крыше. Где-то впереди уже ждала мокрая трасса, поворот и фура.

– Ничего, – сказал я. – Просто понял, что не хочу ехать с вами.

Тишина стала тяжёлой. Варя моргнула. Кирилл нахмурился. Марина побледнела. Совсем чуть-чуть. Но я заметил. Я за годы брака научился замечать её боль даже тогда, когда делал вид, что не замечаю.

– Повтори, – сказала она.

– Я устал, Марин. От разговоров. От претензий. От ваших лиц. От тебя. Хочу поехать один.

Каждое слово было как ржавый гвоздь под язык. Но так нужно. Чем больнее я им сделаю сейчас, тем легче они переживут весть о моей смерти.

– Это из-за кредита? – спросила она вдруг.

Я молчал.

– Ты решил наказать нас за то, что я не хочу ставить квартиру под твои авантюры?

Вот оно. Последняя настоящая ссора. Последняя правда. Пусть и лживая. Я мог бы сказать: «Нет». Мог бы сказать: «Ты была права». Мог бы сказать: «Я идиот». Мог бы сказать: «Я люблю тебя». Нельзя.

– Думай как хочешь, – сказал я.

– Пап, ты больной? – спросила Варя.

Да, родная. Больной. Мёртвый. Должник бога. Идиот.

– Нет. И отойди от машины! Как вы все меня задолбали!

Марина подошла ближе.

– Открой дверь. Сейчас.

– Нет.

– Мы поговорим.

– Не хочу.

– Ты ведёшь себя как мразь.

Я заставил себя улыбнуться. Как можно более мерзко.

– Я такой, да.

Она ударила ладонью по стеклу.

– Да что с тобой?!

– Отойдите от машины.

Кирилл сделал шаг вперёд.

– Пап, хорош. Открой.

Я посмотрел на сына. Он был выше, чем я помнил. Уже почти мужчина. Ещё почти мальчишка. Я не увижу, каким он станет. Никогда не скажу ему всего, что должен был сказать. Не научу. Не извинюсь. Не обниму по-человечески.

Где-то внутри мира громко щёлкнули костяные счёты. Я включил передачу.

– Отойдите, – сказал я. – Быстро.

Марина смотрела на меня так, будто видела впервые.

– Я тебя ненавижу, – сказала она.

Я кивнул.

– Имеешь право.

– Нет. Ты не понял. Я правда тебя ненавижу.

– Хорошо. Так и надо.

Варя всхлипнула. Кирилл вдруг сказал зло, громко, по-мальчишески жестоко:

– Ну и езжай один! Нам без тебя спокойнее!

Вот оно. Последнее слово сына. Что-то внутри оборвалось. Хорошо. Пусть так. Главное – живой. Я нажал на газ. Машина тронулась. Марина отступила. Варя закрыла рот рукой. Кирилл стоял с поднятым подбородком, злой, растерянный, но живой.

Я выехал на дорогу. Телефон зазвонил почти сразу. Марина. Я не взял. Зазвонил снова. Не взял. Сообщения посыпались одно за другим. Я не смотрел. Если посмотрю – поверну назад.

Ехал и плакал. Некрасиво, не как суровые мужики в кино пускают скупую мужскую слезу. С соплями, стиснутыми зубами, дрожащими руками и громким воем.

Поворот появился впереди. Тот самый. Фура шла по встречной полосе. Огромная, слепящая, равнодушная. Вода лежала на асфальте тонкой плёнкой.

– Живите, – сказал я.

Машину повело. Руки сами дёрнули руль. Тело ещё пыталось жить. Тело вообще упрямая скотина: ему плевать на сделки, богов и чувство вины. Но дорога уже взяла плату. Фура выросла передо мной стеной.

Удар.

Металл вошёл в металл так, будто мир сломал себе позвоночник. Ремень врезался в грудь. Рёбра хрустнули. Руль ударил в тело, и внутри что-то лопнуло – горячее, мокрое. Во рту стало полно крови, она сразу хлынула в горло и наполнила легкие. Где-то рядом шипел пар. Пахло бензином, дождём и свежим мясом.

Я висел в ремне, чувствуя, как тепло уходит из меня на мокрый коврик. В темноте щёлкнули счёты.

– Принято, – сказал Числобог.

Я хотел ответить: «Пошёл ты». Не успел. Смерть оказалась не пустотой. Смерть оказалась рывком. Будто ледяные пальцы вошли под рёбра, ухватили за то, что не должно иметь формы, и выдернули меня из сломанного мяса. Тело осталось в машине, а меня протащило сквозь узкую щель между мирами.

Там не было света. Там были нити. Миллионы нитей. Они рвались, связывались, гнили, горели, звенели. По ним бежали лица, города, крики, рождения, измены, клятвы, ножи, колыбели, пожары, поцелуи, виселицы, детский смех.

Потом я услышал голос. Но не старческий и одновременно очень уверенный голос Числобога.