Текст книги "Чужая стезя (СИ)"

Автор книги: Михаил Тут

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

Глава 8 Река и лес

Микула хотел спросить какой, но лодку ударило боком о льдину, и разговор кончился. Днище скрежетнуло так, будто кто-то провёл ножом по зубам. Леонтий схватился за борт, Микула – за молот, я – за весло. Река несла нас вниз.

За спиной кричали деревенские. Их лодки шли следом, чёрными щепками на тёмной воде. В первой стоял бородатый хозяин с топором – тот самый, который ночью кормил нас кашей и улыбался, будто хлеб сам родился у него в руках от переизбытка доброты.

Теперь он орал:

– Верните плату!

Голос у него был сорванный, злой, почти испуганный. Вот и вся доброта. Плату. Не человека.

Леонтий поднял разбитое лицо.

– Они не отстанут.

– Пока не отстают, – сказал я. – Есть разница.

Река сужалась. По краям лёд держал воду, как челюсти. Впереди, за мутной полосой тумана, стучали брёвна. Артель была там, ниже, у изгиба: плоты, багры, люди с кнутовищами и привычкой считать чужие руки добычей. А между нами и артелью вода вдруг стала другой. Ломаной.

– Топляк, – сказал Микула.

Я увидел: поваленные деревья, коряги, полузатопленные брёвна. Одни лежали поперёк течения, другие торчали из воды чёрными рёбрами. Между ними река билась, шипела, крутилась, затягивала пену под лёд. Где-то там были проходы. Узкие. Тёмные. Неправильные.

Сзади деревенские приближались. Впереди ждал коварный топляк.

– Обходим? – спросил Микула.

– Не успеем.

– Тогда нас разнесёт.

– Нам повезет, – уверенно усмехнулся я.

Леонтий перекрестился.

– У вас тут так все решения принимаются?

– Только удачные.

Я направил лодку к тёмному разрыву между стволами. Микула побледнел.

– Левее.

– Там бревно.

– А правее коряга.

Мы вошли в топляк.

Сразу стало тесно. Вода дёрнула лодку, ударила в бок. Слева скользнул мокрый ствол, справа торчали сучья, похожие на пальцы утопленника. Я оттолкнулся веслом. Дерево подалось, но не туда. Лодку крутануло.

– Левый борт!

Леонтий навалился, Микула ударил молотом по торчащему суку. Сук треснул, но лодку уже тянуло боком. Полузатопленное бревно я увидел слишком поздно. Днище налетело на него с глухим, тупым звуком. Лодка встала, на одно мгновение, потом перевернулась.

Холод ударил так, что мысли рассыпались.

Меня протащило под лодкой. Что-то ударило по плечу. Я открыл рот и хлебнул тёмной ледяной дряни. Сверху мелькнули стволы.

Микула был рядом. Глаза открыты, волосы липнут к лицу, рот в беззвучном крикке. Его тянуло под брёвна. Леонтий бился дальше, цеплялся за перевёрнутый борт, но течение крутило его как тряпку. Я попытался плыть к Микуле. Не смог, вода оказалась сильнее.

В старой жизни я боялся не воды. Я боялся лежать неподвижно и ждать, пока за тебя решат, жить тебе дальше или нет. А здесь тело билось, тянулось, рвалось – и всё равно проигрывало. Свобода движений оказалась не спасением, а только более честным способом подохнуть. Но я плохо умею умирать.

Сучья царапнули лицо. Запястье застряло между ветками. Я дёрнулся. Боль вспыхнула белым. Воздуха не осталось. И тут я увидел проход. На три локтя правее того бревна.

Там вода не пенилась. Не билась. Шла ровной тёмной жилой между двумя стволами. Если бы я вошёл туда под другим углом, лодку бы протянуло.

Если бы. Любимое слово покойников. Внутри шевельнулась сила рыжего. Тёплая даже в ледяной воде. Я понял, что могу. Не просить у времени. Не торговаться. Заплатить Числобогу тем, что уже украл.

Я потянулся к чужой жизни внутри себя.

И потратил.

Мир рвануло назад. Откат. Всего на пару минут, но этого хватит.

Вода ушла из лёгких, но вкус остался. Удар днищем ещё не случился, но тело уже помнило, как ломается о холод. Леонтий снова сидел на дне лодки. Микула снова держался за молот.

А впереди был тот топляк.

Микула резко повернул голову ко мне. Будто почувствовал. Конечно, почувствовал, зараза маленькая.

– Ты...

– Молчи.

Я вывернул весло вправо.

Лодка пошла не в тот проход, куда я вёл её сначала, а в узкую тёмную жилу между стволами.

– Там же... – начал Микула.

– Там можно.

– Откуда ты знаешь?

– Подсмотрел.

Леонтий посмотрел на нас обоих.

– Что?

– Держи борт, ромей.

Он хотел спросить ещё, но топляк вошёл в нас зубами.

Я толкнул лодку под углом, пропустил левый ствол почти вплотную, ударил веслом по коряге, дал течению развернуть нос и в последний миг пригнулся: мокрая ветка просвистела над головой.

Микула вскрикнул, но не от страха. От понимания. Леонтий выругался на своём языке.

Лодку протянуло между брёвнами. Днище чиркнуло, но не встало. Правый борт ударился о сучья. Я услышал треск, но не смертельный. Нас бросило вперёд, потом влево, потом вода вдруг стала шире и спокойнее.

Мы вышли. Микула сидел белый. Леонтий обернулся назад.

– Что произошло?

– Мы прошли.

Микула прошептал:

– Нет.

– Что значит “нет”? – нахмурился Леонтий.

– Мы тонули.

– Я не тонул.

– Потому что он заплатил.

– Чем? Кому?

Я не ответил. Еще начнет сейчас снова о бесах разглагольствовать.

Первая деревенская лодка вошла в топляк слишком прямо. Они видели, как прошли мы, но не видели, куда именно я повернул. Нос перескочил через подводный ствол, днище ударило, лодку развернуло. Вторую, шедшую следом, понесло прямо на неё.

Крик. Хруст. Люди посыпались в воду.

Третья лодка резко отвернула и врезалась боком в лёд. Остальные сбросили ход, заорали, начали тянуть своих баграми и веслами. Бородатый хозяин стоял в первой уцелевшей лодке и смотрел на нас.

Далеко, но я всё равно видел его лицо. Он понял, что мы не просто убежали. Мы заставили реку съесть часть его людей.

– Они спасают своих, – сказал Леонтий.

– Это не долго. Потом они продолжат погоню.

– Ты знал, что так будет?

– Я знал, где не утонем мы. О том что будет с ними – нет.

Плыли долго. Руки налились болью. Плечо горело. Лёд цеплял борт. Вода плескала на ноги, и каждый раз казалось, будто река пытается забрать недоданное.

Светало.

Туман стал серым, потом грязно-белым, потом из него начали проглядываться берега.

Сначала редкие вырубки: чёрные пни под снегом, волоки к воде, сломанные ветки, следы полозьев. Потом берег стал весь изрезан работой: брёвна в штабелях, кострища, навесы, люди.

Вот и она родимая. Артель.

С берега заорали:

– Эй! К берегу!

– Чья лодка?!

– Куда прёте, псы?!

На берегу ударил гонг. И берег ожил.

Из-под навесов полезли мужики: кто с баграми, кто с топорами, кто с верёвками. Будто они прямо спали со своим любимым инвентарем. Несколько лодок уже стояли у воды. Дальше виднелись плоты, связанные в широкую чёрную стену. Между ними вода была, но не для нас. Там знали каждый сучок, каждый трос, каждый проход. Мы – нет.

Слева темнела стена срубленных и очищенных от веток стволов. Справа белела ледяная кромка другого берега. Между ними оставалась узкая вода, и в эту воду лезли все: мы, артельщики, обломки, чужие руки.

На плотах уже бросали верёвки. Кто-то орал, чтобы держали нижний конец, кто-то материл нас, деревенских, лёд, реку и, кажется, собственную мать.

– Дальше не пройдём, – сказал я.

Сзади снова показались деревенские лодки. Хорошо, а тоя уже стал боятся, вдруг все перетопли. Смешно, бояться, что враги, которые хотят тебя жестоко убить, сгинули под льдом, но такое иногда тоже случается.

Они тоже увидели артель и поняли, что я их сюда заманил, раньше, чем я надеялся. Бородатый хозяин поднял руку, что-то крикнул своим. Деревенские начали разворачивать лодки против течения.

Не захотели знакомиться.

Но артель уже ударила в гонг.

Артельщики не любили, когда от них уходят. Неважно кто. Деревенские, беглые, чужие, свои. На воде все становились добычей, если у тебя хватало лодок и людей.

Семь артельских лодок пошли за деревенскими.

Две – за нами.

– На тот берег, – сказал я.

– Там лёд, – сказал Леонтий.

– Тут враги. Они берут в рабство и заставляют работать. Даже лиц духовного звания, поедставляешь?

– Убедил.

Я повернул лодку поперёк течения. Это было глупо. Но оставаться на середине было ещё глупее.

Первая артельская лодка догнала нас быстро. Люди в ней знали реку. Не дрались с водой, как я, а работали вместе с ней. На носу стоял рыжий мужик с багром и без шапки. Лицо красное, глаза весёлые.

– К берегу! – заорал он. – Или сами вытащим!

– Попробуй!

Он попробовал.

Багор вцепился в наш борт.

Лодку дёрнуло так, что Леонтий едва не вылетел. Я ударил веслом по древку – бесполезно. Второй артельщик зашёл сбоку. Ещё один багор вгрызся в борт. Нас стали подтягивать.

– Микула!

Он уже держал чернобожий молот.

Тяжёлый, чужой, с железными обручами на бойке. Молот, которым должны были разбить голову Леонтию. Орудие платы.

Микула смотрел на молот с отвращением. Слишком тяжело для его рук. Он со всего маху, через плечо, ударил по багру. Дерево не просто треснуло. Взорвалось щепой.

Артельщик выругался и отшатнулся. Микула вскрикнул, будто удар пришёлся по нему. Молот опустился в лодку, и мальчишка согнулся, хватая воздух ртом.

– Ещё!

Вторая лодка уже прижимала нас сбоку. Микула поднял молот снова. Медленнее. Несмотря на холод, по его лицу крупными каплями тек пот. Ударил по борту чужой лодки.

Я ожидал треска. Получил хруст, будто ломали кость. Доски разошлись. Вода хлынула внутрь чужой лодки. Один артельщик упал, второй попытался удержаться за наш борт. Леонтий ударил его веслом по лицу. Неумело, но от души. Тот ушёл в воду.

Микула закашлялся. Сильно. Так, что на губах показалась розовая пена. Плохо. Что ж его так кроет? Или… чернобожий молот непростой? Разбивает все, но вытягивает силы?

Третьего удара быть не должно было.

Но первая лодка снова цепляла нас. Рыжий без шапки тянул багром, улыбаясь уже без веселья.

– Бей!

Микула, как во сне, поднял молот. Он ударил. Багор сломался. Заодно треснул нос артельской лодки. Рыжего бросило вперёд, он ударился грудью о борт и повис на руках.

Микула закачался, уронил молот в воду и сам рухнул вслед за ним. Прямо в ледяную воду.

– Микула!

Леонтий прыгнул первым.

Без мысли и молитвы. Просто прыгнул. Черная вода с мелкими льдинками сомкнулась над обоими.

Молот пошёл вниз сразу. Чёрный боёк мелькнул под водой и исчез. Ну и черт с ним. На миг мне показалось, что вода вокруг него стала темнее, но может и правда просто показалось.

Не всякое оружие надо беречь только потому, что оно помогает. Молот, которым разбивали головы жертвам, штука страшная даже в моем мире. А уж в этом, от таких веще стоит держаться подальше.

Рыжий артельщик всё ещё висел на нашем борту. Я ударил его веслом по пальцам. Он зарычал, но не отпустил. Тогда я достал нож. Первый палец, уже перебитый, отлетел легко. Второй – хуже. Рыжий заорал и сорвался в воду. Другой артельщик попытался ухватиться за корму. Я полоснул по кисти. Ещё один крик. Ещё одна смерть рядом, пока человек в тяжёлой одежде уходил под ледяную воду и пытался понять, почему рука не держит.

И сила пришла. Не вся. Не как от рыжего в Лядах. Гораздо меньше. Я не знаю как ее измерить, не в микрочернобогах же, но чувствовал, что смерть рядом и смерть от моей руки, метка впитывает и оценивает по разному.

Леонтий вынырнул у борта, хрипя, одной рукой держась за край, другой – за ворот Микулы. Мальчишка был белый, глаза закрыты, волосы прилипли к лицу.

– Тащи!

Я схватил Микулу под мышки и втянул в лодку. Леонтий залез сам, тяжело, как мешок мокрой земли.

– Жив?

Леонтий приложил ухо к груди Микулы.

– Пока да.

Он посмотрел на меня. Увидел кровь на ноже и на борту. Пальцы, плавающие в воде. Мои глаза, наверное. Ничего не сказал. Странно. А как же не убий? Проповеди сегодня не будет?

Мы ударились о ледяную кромку другого берега. Лодку развернуло, днище треснуло, но это уже все равно. Я вытолкнул Микулу в снег, потом Леонтия, потом выбрался сам. За спиной орали артельщики.

Деревенские лодки уходили против течения, но теперь за ними шли артельные. Где-то между плотами и льдом кто-то бил по воде багром. Кто-то тонул. Кто-то цеплялся за брёвна. Кто-то кричал про мать. Кто-то про богов.

Мы ушли в лес. Сначала почти ползком. Потом шагом. Потом тем, что называют шагом только потому, что падение каждый раз откладывается на следующий шаг.

Микула кашлял. Сначала редко. Потом чаще. К полудню его трясло. К вечеру он уже не спорил, когда я подставлял плечо. Это было хуже любой брани. Пока мальчишка ругается, он живёт. Когда молчит – дело дрянь.

Леонтий хромал, но держался. Иногда шептал молитву. Не громко. Не для нас. Для себя или для того, кто, по его мнению, слушал.

– Он простыл, – сказал я, когда Микула в третий раз согнулся от кашля.

Леонтий потрогал его лоб.

– Он горит.

– Вода ледяная была.

– И молот был не простой.

Микула открыл мутные глаза.

– Не говори... как дед.

– Я говорю как человек, который видел, как простая палка с набалдашником ломает лодку, будто скорлупу.

– Это был не Чернобог, – прошептал Микула.

– Хорошо, – сказал Леонтий. – Значит, тебе хреново не от него, а от какого-то другого беса. Это важно сейчас?

Микула попытался показать ему неприличный жест, но сил не хватило.

Мы шли весь день. Без нормального огня. Без сухой одежды. Лес к вечеру стал плотнее. Снег под ногами посерел. Ветки висели низко. Птиц не было. Даже вороны молчали. Микула вдруг поднял голову.

– Не туда...

Голос был хриплый.

Я остановился.

– Что?

– Лес пустой там, где должен шуметь.

– Он весь пустой.

– Нет.

Он сглотнул и закашлялся.

– Там ждут.

Через десять шагов мы увидели серого. Нет, не увидели. Сначала поняли, что он уже был там. Возможно, всегда, с самого сотворения мира. Серый плащ. Серый снег вокруг. Точнее, снег был белый. Просто рядом с ним всё казалось потерявшим цвет. Следов под ним не было, будто он тот самый эльф из фильма… как там его… не помню как зовут, никогда не любил фэнтези.

Леонтий прищурился.

– Кто это?

– Проблема.

Серый смотрел не на меня. На Микулу.

– Устал, ученик?

Голос был тихий, но услышали все. Микула выпрямился. Попытался, но получилось плохо.

– Не твой.

– Пока.

Я шагнул вперёд, закрывая его собой. Серый перевёл взгляд на меня.

– Ты тратишь чужую смерть, чтобы держать то, что тебе не принадлежит, – глухо сказал серый. – Отойди.

– А ты пришёл читать мораль?

Я не видел рта под тенью капюшона, но понял, серый улыбается.

– Ты думаешь, что выбираешь меньшее зло. Это не так. Ты самстановишься злом.

Микула закашлялся так, что я почувствовал, как его тело задергалось и согнулось в ужасном приступе.

Серый сделал шаг. Снег не хрустнул.

Микула вырвался из-под моей руки, опустился на колено и прижал ладонь к корню старой ели.

– Нет! – прохрипел он чуть слышно. Совсем не громко. Но лес услышал.

По снегу пошла тонкая трещина. Не вглубь – по насту, а кругом. Ветки над нами дрогнули. Воздух стал гуще, будто между нами и серым натянули мокрую ткань. Микула задышал тяжело и хрипло.

– Не... тропа...

Серый остановился. Не потому что не мог идти дальше. Потому что смотрел, сколько мальчишка еще выдержит.

Микула закашлялся На снег упали тёмные капли. Круг дрогнул.

Серый наклонил голову.

– Тебе не дойти с ним. Иди со мной.

– Дед… сказал… с ним, – выдохнул Микула.

Круг лопнул. Без звука и киноэффектов. Просто стало пусто. Микула упал бы лицом в снег, если бы Леонтий не успел подхватить его за плечо. Грек встал перед ним. Его ноги дрожали. Одежда мокрая, губы синие. На груди маленький крест. Очень маленький, почти смешной. Леонтий начал молиться.

Я ждал грома. Света. Я бы уже не удивился, если бы прилетел ангел и огненным мечом порубил серого на кусочки. Вот до чего дошло.

Хотя бы чего-нибудь полезного, что можно потрогать, спрятать за пазуху и потом предъявить следующей твари: вот, мол, у нас тоже есть козырь. Ничего такого не было. Леонтий просто начал молиться.

Серый впервые посмотрел на него внимательно.

– Чужой бог далеко, ромей.

Леонтий поднял крест. Рука его тряслась.

– Но слышит. Он всегда и все слышит.

Серый молчал. Лес вокруг тоже. Потом снег между ним и Леонтием начал темнеть. Не весь. Узкой полосой. Будто кто-то пытался провести тропу – и не мог. Леонтий говорил дальше. Я не понимал слов. Но видел, что ему трудно. Каждое слово выходило из него не голосом, а болью.

Серый сделал шаг в сторону. Не назад, это важно. Он не сбежал и не проигрывал. Просто выбирал другой путь, в обход странного грека.

– До Перводрева далеко, – сказал он Микуле.

Микула не ответил. Он уже почти не слышал.

– Ты не дойдешь один. И с ними не дойдешь. Только попроси и провожу я.

Серый исчез между деревьями. Не растворился и не вспыхнул. Просто оказалось, что там, где он только что был никого нет. И никогда не было.

Леонтий опустил руку и рухнул на колени. Я поймал его за плечо.

У ворота рубаха была мокрой не только от реки. Кровь из носа шла тонкой тёмной ниткой. Вот то я понимаю, от души человек молился.

Мы разожгли костёр. Плевать на дым. Плевать на следы. Если бы не разожгли, Микула умер бы ещё той ночью. Сырая кора шипела, ветки дымили, но потом пламя всё-таки поднялось.

Микула лежал у огня и бредил. То звал Горыню. То просил Ратшу не смотреть.

То шептал кому-то:

– Не отдавай... дед велел…

Я сидел рядом и смотрел на свои руки. За этот день я потратил то что метка забрала у рыжего. Смерть? Жизнь? Душу? Потом взял это от тонущих. Меньше, гораздо меньше. Но взял. Я не знал как этого не делать, метка работала сама и включалась если рядом умирал человек. Если от моей руки, мне доставалось почти все, если нет – капли, но все равно, лучше чем ничего. Или наоборот хуже?

Серый сказал, я становлюсь злом. Возможно он отчасти прав. Метка Числобога – довольно людоедская штука. И хуже всего, что крайне полезная.

Сегодня я спасал мальчишку. Грека. Да и самого себя, чего скрывать.

И с каждым спасением становился тем, от кого его тоже надо спасать. Как скоро я начну убивать, просто чтобы не оставлять метку пустой? А ведь начну, если все пойдет так, как оно идет сейчас.

Леонтий сидел напротив.

– Молись, – сказал я ему.

– Молюсь.

– Сильнее.

Он устало посмотрел на меня.

– Молитва не кнут, чтобы хлестать ею бога сильнее.

Ночь прошла кусками. Костёр. Кашель и бред Микулы. Сон на один вдох. Снова костёр.

Под утро Микула стал горячим так, будто внутри него растопили печь.

Он уже не был тем мальчишкой, который спорил со мной в Лядах, шипел про чужих богов и пытался держать молот, будто взрослый. На шкурах лежало мокрое, лёгкое тело, слишком быстро сгорающее изнутри. Я поймал себя на мысли, что считаю его дыхание и думаю, слизнет ли его смерть моя метка?

Раз. Два. Пауза. Раз, два. Снова пауза. Слишком длинная. Лоб его пылал. Губы потрескались. Дыхание стало мелким, рваным. Он давно не ругался, не спорил сам с собой и не звал деда.

Леонтий потрогал его шею, потом веки. Грустно покачал головой.

– До вечера доживет? – спросил я.

Он не ответил.

Я поднялся. Ноги держали плохо.

– Пойдём.

– Куда? – спросил Леонтий.

Он не спорил. В этом вопросе не было ни веры, ни недоверия. Только усталый человек, который хочет знать, в какую сторону тащить чужое, умирающее тело.

– Туда, где он не умрёт.

– Ты знаешь такое место?

– Нет. Но он говорил, что что-то чувствует.

– Тогда это называется “куда глаза глядят”.

– Сидя здесь мы ничего не высидим.

Мы не успели сделать и десяти шагов. Случилось странное. Из леса пахнуло хлебом. Свежим, тёплым и вкусным. Так просто не может пахнуть в глухом ноябрьском лесу, если это не обонятельная галюцинация.

Потом из-за елей вышла женщина.

С первого взгляда очень старая. Но нет. Сначала показалось – старуха: седые волосы, тонкие руки, сгорбленная спина. Потом она подняла лицо, и глаза оказались слишком живыми. Весёлыми почти. На ней был чистый передник. В руках – корзинка. С пирожками, что ли? Заблудившаяся сто лет назад Красная Шапочка? От неё пахло хлебом, травами и чем-то сладковато-гнилым, как от яблока, которое снаружи ещё румяное, а внутри уже потемнело.

Она посмотрела на Микулу и улыбнулась. Как хозяйка, которая наконец нашла в снегу потерявшегося телёнка.

– Ой, какой горяченький.

Я вытянул нож.

– Не трогай.

Она даже не взглянула на лезвие.

– Да куда ж его не трогать? Он уже одной ногой у меня в сенях стоит.

Леонтий тихо перекрестился. Женщина повернула к нему голову.

– А этот чужим словом пахнет. Кисло. Чужой верой. Чужой силой.

– А ты гнилью, – сказал Леонтий.

Она рассмеялась. Смех был звонкий. Девичий.

Я шагнул ближе.

– Кто ты?

– А какая тебе разница? Я могу ему помочь, – женщина кивнула на Микулу. – И тебе. И даже этому, кислому.

Микула на моих руках застонал. Женщина перестала смеяться. Подошла на шаг.

Теперь я увидел: за её спиной тянулась тропинка. Чистая. Сухая. Без единого следа. Снег по краям лежал ровно, будто его вымели веником. Из-за елей поднимался дымок. Тонкий и прямой, как нитка.

Леонтий тоже увидел все это. Странно. Еще минуту назад ни тропинки ни дыма не было. Задолбала эта мистика.

– Тут кто-то живёт?

Микула открыл мутные глаза.

– Нет...

Слово вышло почти без звука.

– Но дым есть, – сказал Леонтий.

– Как ты нас нашла? – спросил я. – Или просто гуляла?

– По запаху, – усмехнулась женщина. – Его агония на половину леса разит. Мудрено было не найти.

Микула попытался что-то сказать, но закашлялся и обмяк. Женщина протянула руку. Не к нему, а ко мне, ладонью вверх Пальцы были старческие, но ухоженные, красивые и чистые.

– Идёмте, – сказала она. – Пока он ещё ваш.