Текст книги "Чужая стезя (СИ)"

Автор книги: Михаил Тут

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

Глава 12 Белая мгла

Мы прошли всего с десяток шагов. Потом снег ушёл из-под ног.

Я провалился не вниз сразу, а боком. Сначала сорвался сапог. Потом колено. Потом весь склон подо мной медленно поехал. Я успел схватиться за куст, но пальцы левой руки не сжались. Правая была занята Микулой.

Меня потащило в белую яму. Микула рванулся за мной и схватил меня за ворот.

– Не отпускай! – прохрипел он. – Вот бесов снег! Не видно ни зги!

Снег пополз под нами. Не обвалом. Медленно. Мы сползали вместе, царапая наст сапогами. Я вбил каблук в снег. Не помогло. Мы съехали ещё ниже. Внизу темнели кусты и камни. Если сорвёмся туда – уже не выберемся.

– Шнурок, – сказал Микула.

– Сейчас не время! Мы падаем!

– Шнурок!

Я выдернул из-за пазухи обрывок шнурка на котором раньше висел крест Леонтия. Крест чернобожий волхв швырнул в костёр. Крест сгорел, покарав святотатца. Остался только шнурок – грязный, подпалённый, жёсткий от чужого пота, крови и смерти. Микула схватил его плохо гнущимися от проказы и мороза пальцами. Кожа на костяшках у него сразу треснула. Он намотал шнурок на ладонь и прижал к губам.

– Без него упадём, – сказал он. – Продержись еще немного…

Микула прошептал три слова. Я не понял ни одного. Родовый шёпот, не для меня. Шнурок натянулся так, что чуть не разрезал ему ладонь. Кровь пошла между пальцев и сразу темнела на морозе. Ветер ударил сильнее. Потом из белой мглы донёсся голос:

– Влево, дубина!

Я рванулся влево всем телом. Микула вцепился в меня. Снег под нами сорвался вниз и ушёл в овраг. Камни внизу глухо стукнули друг о друга. На краю склона, полупрозрачный и злой, стоял Леонтий.

– Долго ты, – просипел я, почему-то улыбаясь как идиот. И это зависнув над бездной. Ну, пусть не совсем над бездной, но ноги переломать точно хватит.

– Могли бы и раньше вытащить… – буркнул призрак. – Еще налево. Да не туда! На другое лево!

Под ногой оказался огромный валун. Скользкий, но крепко сидящий в стене оврага. Я оперся на него обеими ногами и перевел дух. Вытянул руки, с помощью Микулы, упираясь ногами в почти вертикальный склон, забрался наверх. Сердце билось как сумасшедшее.

Леонтий стал плотнее.

– Не к кресту, значит, – сказал он.

– Креста больше нет.

Леонтий посмотрел на шнурок в руках Микулы. Помолчал.

– Жаль. Хороший был крест.

– Он взорвал костёр и разорвал чернобожьего волхва на куски.

– Я и говорю. Отличный крест.

Микула отдал мне шнурок и попытался подняться. Не смог. Я подставил плечо.

– И куда идти? Снег стеной стоит!

Леонтий повернулся против ветра.

– Там мёртвые. Старые мертвые. В смысле, дано умершие.

– Кладбище?

– Да. Тянет.

– Значит, рядом люди, – сделал я вывод. – Кладбищ в чисто поле не бывает.

– Обычно так, – подтвердил Микула.

Мы пошли туда.

План был простой: не входить в дом. Не трогать людей. Упросить пустить в сарай, хлев, баню – куда угодно без живых. Купить еды. Деньги у нас были.

Через полчаса я уже не думал о плане. Я думал, как сделать следующий шаг и пробиться сквозь стену ветра и снега. Буран вытягивал силы. Микула несколько раз падал на колени. Один раз его вырвало серой слюной. Я хотел сказать что-нибудь злое, чтобы он поднялся хотя-бы из принципа, но язык прилип к нёбу.

Наконец впереди, сквозь снег, показались низкие небольшие курганы. Без крестов, каменных стелл и всего такого. Просто холмики, каждый с небольшой грузовик размером. Если не знать, что это кладбище, нипочем не догадаешься.

Пройдя сквозь него и уже ничего не видя и не понимая, мы уткнулись в забор. Настоящий, деревянный забор, а не просто изгородь чтобы скотина не разбежалась.

Крайняя изба. Мы дошли до ворот уже почти без сил, практически ползком. Эх, хорошо быть призраком! Снег и ветер проходил сквозь Леонтия, как через пустое место.

Собака встретила нас первой. Крупная, лохматая. Выскочила из-под навеса, бросилась к нам – и вдруг остановилась. Зарычала. Потом заскулила и попятилась. Хозяин вышел с топором. Шапка набекрень, тулуп нараспашку, борода в снегу.

– Кто такие?! – проорал он сквозь ветер.

Я хотел сказать: не подходи, у нас проказа, заразишься. Получилось только:

– Хрр...

И темнота.

Когда я очнулся, меня тащили за ноги по деревянному полу. В избе было жарко. Печь гудела. В нос ударили дым, кислые щи, мокрая шерсть, человеческое тепло. Меня положили у стены. Кто-то сунул под голову свёрнутый тулуп.

– Не т-т-трогайте, – сказал я.

Голос вышел хрипом.

– Поздно не трогать, – ответил хозяин. – Лежи тихо, болезный.

Он был крепкий, лет пятидесяти. Лицо жёсткое, но глаза не злые. Злые люди в буран дверь не открывают.

– Мальца сюда! – крикнул он. – Осторожно с рукой!

Микулу положили ближе к печи. Он был без сознания. Губы синие. На подбородке засохшая кровь. Повязка на правой руке сползла, плечо торчало неправильно. И когда снова вывернул? Когда меня из оврага вытягивал? А почему ничего не сказал?

Женщина в платке держала миску с тёплой водой. Руки у неё тряслись.

– Не надо, – сказал я. – Кровь… гнилая… не трогай. Меня.

Она посмотрела на мои серые ногти и отшатнулась.

Хозяин заметил.

– Что с вами?

– Мор несём. Проказа Мораны.

Он побледнел.

– Савка! – крикнул он куда-то в сени. – К знахарю. И к старшим. Бегом.

Мальчишка лет десяти выскочил из-за печи и исчез за дверью.

– Не надо было нас в дом, – сказал я.

– Надо было под забором оставить?

Я не ответил. Он дал мне кружку.

– Пей. Тебе согреться нужно.

Я хлебнул тёплой воды и закашлялся. Вода вышла обратно с кровью и серо-желтой дрянью.

– Осташ, – сказала женщина тихо.

Значит, хозяина звали Осташ.

– Вижу, – сказал он. – Не слепой.

Дверь распахнулась минут через десять.

Вошёл сухой старик с сумкой через плечо. За ним – трое мужиков. Все заснеженные, озабоченные и явно не в отличном настроении.

Первый был седой, в добром тулупе, с тяжёлым взглядом человека, которому давно надоело говорить последним, но всё равно приходилось. Осташ назвал его Власом. Значит, старший. Второй – широкий, краснолицый. Третий – довольно молодой, с топором в руке.

Старик не стал здороваться. Подошёл к Микуле, поднял ему веко, посмотрел под ухо.

Чёрная жила уже ползла к ключице. Старик отшатнулся так резко, что задел лавку.

– Назад.

– Лазарь? – спросил Осташ.

Знахарь смотрел то на Микулу, то на мои руки.

– Моровое.

Краснолицый мужик выругался.

– Проказа?

– Хуже, – сказал Лазарь. – Проказа только плоть ест. Это Мороая Проказа. Кто от нее помер, будет всю вечность Холодной Хозяйке прислужник.

Молодой с топором сделал шаг назад.

– Сжечь.

В избе стало тихо.

Осташ медленно повернул голову.

– Карп.

– Что Карп? – молодой поднял топор. – Ты их в дом затащил. В свой. С бабой. С мальцом. Теперь что? Всю деревню класть?

Влас сказал:

– Запереть избу. Сжечь. Пока не разнесло. Тебя с семьей – на дальний заимок. Посидите там до весны. Коли не заразились – доживете.

Женщина у печи всхлипнула. Я попытался подняться. Правая рука соскользнула. Левая не помогла. Перед глазами потемнело.

– Уже поздно, – сказал я.

– Молчи, моровой.

Карп рванул к двери.

Осташ перехватил его за ворот.

– В моём доме живых не жгут.

Карп дёрнулся, но Осташ держал крепко.

– Это уже не твой дом! Это ловушка Холодной Тетки!

Дверь закрылась сама. Перед ней стоял Леонтий. Не полностью плотный, но достаточно, чтобы все его увидели. В избе сразу стало холоднее. Пламя в лучине дрогнуло.

Карп поднял топор.

– Нечисть.

– Священник, – сказал Леонтий. – Бывший. Но должность, как видишь, держится лучше тела.

– С дороги.

– Нет.

Карп побелел от злости.

Леонтий шагнул ближе. Топор прошёл сквозь его грудь. Карп вскрикнул и выронил оружие: рукоять покрылась инеем.

– Сожжёте их, – сказал Леонтий, – я останусь здесь. В вашей деревне. Навсегда.

Никто не ответил.

– В печи. В сенях. У твоей двери, Карп. Каждую ночь.

Карп сглотнул.

– Пугаешь?

– Да.

– У меня в доме трое малых, – сказал Карп. – И жена на сносях. Я ваших моровых жалеть не нанимался.

Леонтий повернулся к нему.

– Тогда о них и подумай. Зачем им такой сосед как я, а?

Карп дёрнулся, будто его ударили. Влас поднял ладонь.

– Покойника тоже можно запереть.

Леонтий сурово посмотрел на него.

– Попробуй. Я на ваши языческие ритуалы плевать хотел.

– Хватит, – сказал Лазарь. – Он прав не тем, что пугает. Вы уже в избе. Дышали. Кровь видели. Тряпки трогали.

Осташ посмотрел на жену. Та прижала руки к груди. Карп прошипел:

– Так что, ждать смерти?

Микула открыл глаза. Я даже не понял, когда он очнулся.

– Нет, – сказал он. Голос был слабый, но в избе услышали все.

Осташ наклонился к нему.

– Что?

Микула сглотнул. На губах выступила серая пена. Он слизнул её и поморщился.

– Я ученик волхва Рода. Иду к Перводреву. За посвящением.

Карп зло рассмеялся.

– И что? Ты даже не волхв! Чем ты сейчас нам поможешь???

– После посвящения смогу вылечить Мороую Проказу, – сказал Микула. – Не сразу. Но смогу. Вас тоже вылечу.

– А если сдохнешь? – спросил Карп. – Не дойдя до своего Перводрева?

– Тогда не смогу.

Ответ был честный. Из-за этого в избе стало ещё тише. Влас спросил:

– А если дойдёшь?

Микула посмотрел на него.

– Вернусь.

– Слово ученика ничего не стоит, – сказал Карп. – Сегодня ты здесь, завтра у князя, послезавтра у своего дерева. А у нас бабы и дети.

Осташ не спускал с Микулы глаз.

– Он мог смолчать про мор, – сказал он. – Не смолчал.

– Может, сил врать не было.

– Сил просить тоже не было, – ответил Осташ. – Мы сами их в дом внесли.

Влас повернулся к Лазарю.

– Если он вернётся волхвом, точно сможет вытянуть деревню?

Лазарь помолчал.

– Если правда ученик Рода. Если дойдёт. Если Перводрево примет. Если болезнь не сожрёт раньше.

– Много “если”.

– Это же лучше, чем сразу “нет, у нас никакой надежды”.

Влас посмотрел на свои пальцы. На них темнела чужая кровь.

– Значит, чистых здесь уже нет.

– Во всей деревне нет, – сказал Лазарь. – Это не простая проказа. Моровая. Она не только тело заражает, но и дух. Через родство добирается. А мы все здесь так или иначе сродственники.

Карп сплюнул на пол.

– Значит, отпустить? С конём? С едой? С проводником? А нам ждать, когда он соизволит вспомнить?

Влас посмотрел на Микулу.

– Поклянись.

Микула моргнул.

– Чем?

– Не словом мальчишки. И не страхом. Именем Рода.

Леонтий покосился на меня.

Я молчал.

Влас продолжил:

– Клянись, что вернёшься, если дойдёшь и получишь посвящение. Клянись, что выведешь мор. И останешься у нас волхвом не меньше трёх лет после этого.

– Нет, – сказал я.

Все посмотрели на меня. Я поднялся на локте. В голове стучало.

– Он вам не товар.

Влас спокойно ответил:

– Но ведь мы платим. Доверием, едой, теплом. Может еще и санями с проводником. Хотим знать, за что.

– Три года – много.

– А Моранова Проказа – вообще навсегда, если он не придет.

Микула посмотрел на свои запястья. Серых нитей уже не было, но следы от них остались: красные, врезанные, с подсохшей кровью по краям.

В сером круге из него выдавливали согласие. Здесь он дал его сам.

– Именем Рода клянусь, – сказал Микула. – Если дойду до Перводрева и получу посвящение, вернусь. Выведу мор. И останусь в вашей деревне волхвом не меньше трёх лет.

– Микула.

Он посмотрел так, что я закрыл рот. Его слово. Не моё.

– Это моё слово, – сказал он.

Я замолчал.

Лазарь подошёл к двери и выглянул наружу. Во дворе уже собирались люди. Буран глушил голоса, но я видел факелы.

– Решайте быстро, – сказал знахарь. – Через десять минут толпа решит за вас.

Влас поднялся.

– Не жечь.

Карп шагнул к нему.

– Ты за всех не говори.

– Я говорю за свой двор и за тех, кто не хочет потом жить с мертвецом у печи.

Осташ поднял топор с пола. Рукоять уже оттаяла, с неё капала вода.

– В моём доме живых не жгут.

Карп посмотрел на Осташа. Потом на печь, на стены, на жену у лавки.

– До утра далеко.

Он вышел. Лазарь проводил его взглядом.

– Этот не успокоится.

– Знаю, – сказал Осташ.

– Тогда зачем отпустил?

Осташ посмотрел на нас.

– Потому что сейчас у меня в доме и так хватает бед. Что ж мне его, связывать?

Лазарь велел перенести Микулу ближе к лавке. Осмотрел руку. Пальцами трогал осторожно, но Микула всё равно выгнулся и ударился затылком о стену.

– Плечо вышло, – сказал знахарь. – Может, кость треснула. Сейчас поймём.

– Не надо, – прошептал Микула.

– Надо.

Осташ сунул ему ремень.

– Кусай.

Микула зажал ремень зубами.

Лазарь посмотрел на меня.

– Держи ноги.

Я навалился на Микулины колени. Осташ держал плечи через тулуп. Лазарь взял руку.

– Дыши.

Микула вдохнул.

Лазарь дёрнул.

Хруст был короткий. Микула выгнулся так, что я едва удержал его. Из горла вышел не крик, а сип. Ремень скрипнул под зубами. Потом Микула обмяк.

– Жив? – спросил я.

Лазарь приложил пальцы к его шее.

– Жив. Видно уже не первый раз вылетает. Слабый сустав, пусть бережет руку.

– Хорошо, я прослежу.

– Проследи уж. Сухорукий волхв это половина волхва

Он привязал руку к груди плотнее, наложил дощечку и тряпки.

Микула очнулся на миг.

– Три года, – прошептал он.

– Сейчас не считай.

– Я и не считаю. Я помню.

Потом снова провалился. Лазарь посмотрел на меня.

– Твоя рука?

– Проказа отнимает. Двух пальцев уже не чувствую.

Лазарь кивнул. Завернул мне рукав и посмотрел на левую руку. Кожа до локтя была серой и холодной. Ногти тёмные.

– К утру сварю питьё, – сказал он. – Болезнь не снимет. Притормозит. На день, может, на два. Если повезёт.

– До Перводрева неделя, – сказал Влас.

Я посмотрел на него.

– Знаешь дорогу?

– У нас есть кто знает.

Он крикнул в сени:

– Немир!

Вошёл человек в старом овчинном полушубке. Высокий, сухой, с лицом без возраста. В руке держал шапку. Вернее, не держал. Прижимал к груди ладонями, на которых не хватало пальцев. На правой оставались большой и половина указательного. На левой – два кривых обрубка.

– Он доведёт, – сказал Влас.

Немир поднял глаза.

– Он немой? – спросил я.

Немир открыл рот. Языка не было. Лазарь сказал:

– Слышит. Понимает. Дороги знает лучше всех. Раньше ратником был. Потом попал к чужим людям. И вот… ни языка, ни пальцев.

Немир закрыл рот и спокойно посмотрел на меня. Без жалости к себе. Он подошёл к столу, взял обугленный уголёк двумя уцелевшими пальцами и начертил на доске: семь коротких черт и одну длинную.

– Семь дней? – спросил я.

Немир кивнул.

Потом ткнул углём в окно. Буран. Ясно, когда погода исправится.

– Прямой дорогой? – спросил я.

Немир покачал головой. Он нарисовал три маленьких квадрата, над ними треугольнички. Дома. Потом провёл линию в обход. Правильно. В другие деревни заезжать не стоит.

Лазарь закатал рукав. Под кожей у запястья темнела тонкая серая жилка. Он посмотрел на неё не со страхом, а со злостью. Ему ещё работать, а рука уже портилась.

– Видишь? Мне поздно беречься. Немир был в избе. Осташ тоже. Теперь мы все под одним знаком.

Осташ сжал челюсть. Жена у печи закрыла рот ладонью. Карпа уже не было, и хорошо. Иначе он снова схватился бы за топор.

Ночь пришла быстро. В избе не спали.

Осташ с женой сидели у печи. Савка лежал на полатях, но глаза у него были открыты. Лазарь варил что-то в котелке: горький запах забивал дым и кровь. Влас ушёл к людям. Немир сидел у двери. Микула бредил.

– Не моё... дед... не место...

Я сидел рядом. Леонтий стоял у двери.

– Не отходи, – сказал я ему.

– Я и не могу.

– Почему?

– Шнурок держит. И ещё злость.

За окном хрустнул снег. Собака во дворе не залаяла. Только зарычала низко, почти без голоса. Леонтий повернул голову к стене.

– Не все смирились, – сказал он.

Потом я почувствовал запах дыма. Осташ тоже почувствовал. Поднялся. Снаружи ударили по стене. Потом ещё раз. Женщина вскрикнула. Немир бросился к двери, дёрнул. Не открылась. Снаружи подперли дверь бревном. Вот ведь сволочи, а!?

– Карп, – выдохнул Осташ. – Убью гаденыша!

В окно плеснуло оранжевым. Сухая солома у стены занялась сразу. Дым полез в щели. Савка спрыгнул с полатей.

– Отец!

– К печи! Ниже!

Снаружи закричали.

– Жги! Больше соломы, пока не вышли!

Другой голос ответил:

– Там Осташ!

– Он сам виноват! Сам проказу в деревню затащил!

Потом удар. Треск. Кто-то заорал уже от боли. Деревенские дралась у двери. Одни пытались оттащить бревно. Другие не пускали. Огонь пополз по стене.

Лазарь схватил ведро, плеснул в окно. Мало. Только дым стал гуще. С потолка посыпалась горящая пакля. Савка зажал рот рукавом, но всё равно зашелся кашлем. Жена Осташа согнулась у лавки и закашлялась так, что не могла вдохнуть.

Микула попытался подняться.

– Лежать! – рявкнул Лазарь.

Немир упал на колени у двери и навалился плечом. Дверь не подалась. Он ударил ещё раз. Обрубки пальцев скользнули по доскам, оставив кровавые полосы. Осташ бился в дверь плечом выше Немира. Его жена хватала воздух открытым ртом. Савка кашлял без звука. Лазарь тащил Микулу подальше от дыма. Немир снова и снова бил в дверь.

В метке не было силы для отката. Так, какие-то крохи, разве что для ускорения хватит. Но с кем здесь драться? С дымом?

Нужна смерть. Взять одну смерть – и откатить. Рука сама потянулась к ножу. Нет. Леонтий стал призраком после того, как я взял его смерть. Или не поэтому. Я не знал. Но ещё одного мёртвого иметь перед глазами не хотел.

И живого убивать тоже. Кого? Осташа? Лазаря? Или вообще, Савку???

– Окно! – крикнул Осташ.

Окно было маленькое. Савка пролез бы. Остальные нет. Снаружи к окну уже бежал кто-то с факелом.

Немир вдруг перестал бить в дверь.

Он опустился ниже, почти лёг на пол, провёл обрубками пальцев по нижней доске и повернулся к Остшу. Потом ко мне. Сделал движение будто рубит топором. В сером дыму его глаза были красные. Он ткнул в старую трещину у порога. Нижняя доска уже почернела от огня. По ней шла старая трещина. Но дерево все еще крепкое, с пары ударов не сломать, а времени мало.

Осташ бросился искать топор.

Откатить всё я не мог. Но можно было не всё. Я прижал правую ладонь к полу и посмотрел на доску. Знак меры ожил и мгновенно сожрал оставшиеся крошки. А потом принялся грызть уже меня. Боль пришла сразу. В кости, в зубы, в глаза. Будто меня разом тянули в разные возрасты и ни в одном не собирались оставлять целым.

– Что ты делаешь? – спросил Леонтий.

– Старю дерево, – выдохнул я сквозь зубы.

– Это как?

Я не ответил. Доска потемнела. Сначала у нижней щели. Потом выше. Волокна вздулись, пошли трещинами. Ржавые гвозди выпирали из дерева. Дым рванул внутрь сильнее.

Я сжал зубы. Перед глазами вспыхнул белый круг. Потом чёрный.

– Ещё, – сказал я.

Доски начали крошиться. Осташ врезал по трухлявой древесине топором. Топор в нее просто провалился.. Второй удар проломил середину далки. Дерево рассыпалось серой трухой.

Бревно провалилось внутрь вместе с дверью.

Осташ схватил жену. Немир подхватил Савку не пальцами – локтем и плечом, прижал к себе и вытащил через дым. Лазарь потащил Микулу за тулуп.

Я попытался сделать шаг и не смог. Знак меры высосал все силы. Леонтий оказался передо мной.

– Вставай.

– Не командуй. Я отдыхаю, мне хорошо.

– Умрешь сейчас и я не узнаю, зачем был оставлен на земле Господом. А это не честно. Вставай говорю.

Я шатаясь поднялся. На этом силы закончились. Пол встал вертикально и ударил в лицо. Дальше были обрывки. Снег и крики. Кто-то бил кого-то возле крыльца. Карп лежал на спине, Осташ давил его коленом в грудь. У другого мужика была разбита скула. Влас стоял с окровавленной дубиной. Леонтий стоял посреди двора. Огонь за его спиной казался тише.

Потом наконец, настала темнота.

Очнулся я в холодной лечебной клети. Пахло травами, кислым дымом и старой кожей. Дверь была открыта настежь, чтобы дым и дыхание уходили наружу. Вместо печи – жаровня у порога. Рядом с ней сидел Лазарь.

– Живой, – констатировал он не оборачиваясь.

– Все выбрались?

– Все.

Я повернул голову. Микула лежал на лавке, укрытый овчиной. Лицо серое, но дышал. Правая рука привязана к груди. На губах трещины. Я поднял правую ладонь. Кожа на ней стала сухой и тонкой. Между пальцами пошли мелкие трещины. На большом пальце ноготь почернел у края.

Дверь состарилась не одна. Интересно, это пройдет? А если пополнить метку?

Лазарь закатал рукав. Серая жилка на его запястье стала заметнее.

– Мне уже нечего беречь, – сказал он. – Я могу дать вам день отсрочки. Может, два. Больше не проси.

Я попытался пошевелить левой рукой. Не вышло. Холод поднялся выше локтя.

Микула открыл глаза.

– Едем, – сказал он. – Прямо сейчас.

Лазарь повернулся к нему.

– Тебе слово не давали. Тебе нужно поспать хотя бы несколько часов.

– Этих часов... и может не хватить.

Голос у него был слабый, но ровный. Он был прав.

– Едем, – сказал я.

Лазарь выругался.

– Упрямые.

– Жить хотим, – сказал я. – А боль и усталость можно потерпеть.

Нас вынесли к саням. Буран ослаб. Снег всё ещё шёл, но дорогу уже можно было видеть.

Во дворе пахло гарью. Изба Осташа стояла чёрная с одного бока. Женщина сидела у стены под тулупом и держала Савку обеими руками. Савка не плакал. Просто смотрел на сгоревшее окно.

Карп был связан у амбара. Лицо разбито. Он хрипло матерился сквозь кровь. Рядом на снегу лежал человек с проломленной головой. Его прикрыли рогожей, но из-под края торчал сапог.

У ворот кричали. Одни давили створки изнутри.

Другие держали.

– Выпустите! У меня брат в другой деревне!

– Выйдешь – мор понесёшь!

Влас стоял между ними с дубиной. Седой, закопчённый, с рассечённой бровью.

– Кто к воротам с узлом подойдёт, – сказал он, – тому ноги перебью. Родичи потом спасибо скажут, если живы будут.

Никто не поблагодарил. Но от ворот отступили.

Немир уже сидел впереди саней. Поводья были привязаны к его запястьям особым узлом. Обрубки пальцев лежали поверх ремней. Он повернулся, посмотрел на нас и кивнул.

В сани уложили мешок сухарей, овёс, две овчины, старую одежду, котелок, верёвку, топорик, травы Лазаря и флягу с горьким питьём.

Осташ подошёл к задку саней с шестом. На шесте был коровий череп.

Он привязал его к саням ремнями. Череп качнулся и стукнул зубами о дерево.

– Чтобы к вам не подходили, – сказал Осташ. – И чтобы вы сами не забыли, кто вы теперь для живых.

Лазарь сунул мне свёрток.

– На руку. Не снимай повязку. Если почернеет выше плеча – режь.

Я посмотрел на почерневший ноготь.

– Понял.

Он повернулся к Немиру и показал два пальца, потом зачеркнул ими воздух.

Немир кивнул.

Лазарь посмотрел на нас:

– Увидите дым – в сторону. Увидите людей – тем более. Хотя… увидят череп – сами убегут.

Влас подошёл к саням.

– Слово помнишь свое?

Микула с трудом поднял голову.

– Именем Рода сказал.

– Три года.

– После Перводрева. Если выживу.

Влас кивнул.

– Значит, выживай. Выживай, родимый. Вся деревня от этого теперь зависит.

Осташ посмотрел на Микулу. Потом на меня.

– Если не вернётесь, – сказал он, – мы всё равно ждать будем. Пока будет кому.

Это было хуже угрозы. Немир щёлкнул поводьями. Сани тронулись.

На краю деревни мужики вбивали шесты. На верхушках уже темнели коровьи черепа. Один череп смотрел прямо на дорогу пустыми глазницами. Потом второй. Потом третий.

Знак был понятный. Карантин. Не входить. Не выходить. Осташ сам вбил последний шест у ворот и закрыл створки изнутри.

Сани пошли дальше.

Микула лежал рядом и держал здоровой рукой край моего рукава. Я держал его за ворот, чтобы не сполз с овчины. Иногда я не понимал, кто кого удерживает. Впереди сидел немой проводник. Справа мерцал мёртвый священник, а под рукавом бился шнурок от сгоревшего креста.

На задке саней стучал зубами коровий череп.