Текст книги "Чужая стезя (СИ)"

Автор книги: Михаил Тут

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

Глава 14 Костяной знак

Это был слюдяной гроб. Пластины слюды лежали в костяной раме одна к другой, мутно-прозрачные, будто лёд, который забыл весной растаять, а уже июнь. По углам шли тёмные скобы. На боках – старые царапины. На крышке – следы ударов.

Внутри лежала девушка.

Я сначала решил – мёртвая. Потом заметил, что грудь девушки едва поднялась. Через несколько секунд опустилась. Очень, очень медленное дыхание. Я не медик, но думаю, это не совсем нормально для живого человека.

– Ж-живая, – сказал Микула.

Леонтий подошёл ближе и сразу отступил.

– Не моя.

– Что значит? – спросил я.

– Не мёртвая.

– Это я уже понял.

– Но и... и не живая. Я не чувствую в ней того, что есть в вас. Души. Божьей искры. Очень странно.

Немир присел у рамы. Провёл обрубками пальцев по следам от топора. Потом поднял с пола тупое лезвие. Край у него был завёрнут, будто им били не по слюде, а по скале. Он посмотрел на меня и покачал головой.

Я его понял. Да я и сам не собирался эту страсть на сани грузить.

– Может разбить? – сказал я.

Микула резко повернулся ко мне.

– Н-нет.

– Она может проснуться.

– А может умереть. Мы ничего о ней не знаем.

– А если она там мучается?

– Не мучается, – сказал Леонтий. – Я же говорил. Там нет души. Только тело.

– Дойду до Перводрева – р-разберусь, – сказал Микула. – Сейчас не время.

– Хорошо, – согласился я. Впрочем я спорил больше для того чтобы Микулу взбодрить.

Немир завалил дальний угол шкурами, досками и пустыми мешками. Не так, чтобы спрятать навсегда. Так, чтобы гроб сразу в глаза не бросался.

Микула выцарапал на стойке короткий рез. Рука его дрожала и черта вышла кривая. Он стиснул зубы и провёл ещё раз.

– Что написал? – спросил Леонтий.

– Н-н-не т-трогать.

– Не думаю, что тот кто это найдет, прислушается.

И мы ушли из пещеры.

Оружие у разбойников было дрянное, но его оказалось много: кривые ножи, топоры с расшатанными топорищами, стрелы разной длины, плохой лук с трещиной у рукояти, связка ржавых сулиц и два зазубренных меча.

Всё не взять, бедна лошадка и так еле тащит сани. Я выбрал пару сулиц, несколько ножей, один топор и один меч. Так, на всякий случай. Мечник из меня тот еще.

Немиру подобрали топор с петлёй. Ремень пропустили так, чтобы топорище держалось у запястья. Ещё короткое копьё – тоже на ремне. Пальцев у него не было, но он давно научился делать остатками руками больше, чем многие – целыми ладонями.

Микула тоже взял маленький ножик. Я хотел всучить ему второй меч, но парень наотрез отказался. Хоть и заикаясь на каждой букве.

– Тебе говорить надо, – сказал я, когда мы уже сидели в санях. – Тренироваться. Иначе, так и останешься заикой.

Он покосился на меня.

– Т-ты т-т-теперь волхв?

– Нет. Поэтому совет будет дурацкий. Повторяй: на дворе трава, на траве дрова.

Микула смотрел на меня несколько секунд. Потом понял, что я не шучу.

– Я т-тебе н-не скоморох.

– Как хочешь. Только подумай, твоему Роду будет приятно если его волхв, на его собственном имени будет спотыкаться?

Леонтий оживился:

– Можно мою: “у мёртвого мёрзлый мёд между мхом и мраком”.

Я повернулся к нему.

– Ты сам понял, что сказал?

– Да, скороговорку. На звуке М м-м-многие спотыкаются.

Микула, хохотнул.

– На д-дворе т-т-т-трава...

Он запнулся, сжал зубы, начал снова:

– На дворе трава, на траве д-дрова.

Микула выругался уже почти без заикания.

К полудню дорога стала ровнее. Лес расступился, тракт под снегом был укатан старым проездом, но свежих следов почти не было.

Из-за поворота выехал всадник. Он сидел на большой крепкой лошади: широкая грудь, тяжёлая шея, умные усталые глаза. Человек в седле был таким же – большим и надежным, хоть и седым. По всему было видно, что это старый, опытный воин. Только вид у него был слегка то ли усталый, то ли болезненный. На груди у него висел простой железный медальон, по виду – точь-в-точь, как моя метка. Дружинник Меровичей? Здесь? Один?

Он увидел череп на шесте, но даже не поморщился. Внимательно и остро осмотрел Немира, Микулу, меня, и даже Леонтия. На мёртвом попе взгляд задержался, но удивления во взгляде не было.

Всадник остановил коня в десяти шагах и сказал вопросительно:

– Святослав?

– А кто спрашивает?

Он спешился, но ближе не пошёл. Сначала снял рукавицу. Пальцы у него были тёмные у ногтей. Тоже прокаженный? Но почему?

– Я Радим Бурый. Правая сотня Мерова. Бывшая.

– Бывшая?

– Когда князей режут, а княжичей топят, княжья дружина сразу становится бывшей.

Он снова посмотрел на меня.

– Отцу твоему я присягал. Значит, теперь тебе служить буду. Если не прогонишь.

Радим кашлянул в рукав и на мех легла тёмная капля. Под седой щетиной у шеи тянулась тонкая серая жилка. Под ногтями был тот же налёт, что у нас.

– Ты моровой, – сказал я.

– Не первый день. Как и вы, судя по черепу.

– И спокойно едешь?

– Помереть в любом месте и в любое время можно. Пока оно не пришло – нужно делатьчто должно.

Леонтий с болезненным интересом спросил:

– Ты меня видишь?

Радим перевёл взгляд на призрака.

– Вижу. А не должен?

– Обычно нет, если я сам этого специально не хочу.

– Знаешь, я столько всего за жизнь повидал, что мертвый миссионер даже не в третьем десятке.

Радим пошёл рядом с санями ведя коня под уздцы.

– В Мерове говорят, что княжич утонул, – рассказывал он. – По шепчутся, что наоборот, проснулся и собирает армию. Скоро, мол, Борята свое получит. Ведь он получит?

Я не знал что ему ответить и только хмыкнул. Хороша армия, пацан, мертвец и калека. А, ну теперь она усилена стариком.

Он еще много чего рассказал. Сыпал именами, которые мне ничего не говорили, названиями улиц и деревень, которые я не знал, описывал события, в которых я по его мнению, что-то должен был понимать. Но нет. Память Святослава сохранила только значимые куски. Лицо матери и сестры. Имя отца. Тот факт – что я княжич, и мой княжеский род из древнего народа Мари, который обитал в этих землях еще до прихода сюда славян. Ну и еще несколько фактов, которыми Святослав сильно гордился или которых сильно боялся.

К вечеру Радим показал на уходящую вправо дорогу. Не тракт – старый зимний ход, почти утонувший под снегом.

– Прямо до Перводрева – четыре дня с вашими санями. Может, три, если лошадь не сдохнет и боги вас забудут. Туда – два.

Немир сразу отрицательно мотнул головой. Стал делать руками волнистые движения и страшно пучить глаза.

– Курганы, – сказал Радим. – Живых там нет. Вам же этого и надо.

– Чьи курганы?

– Да кто их знает… Очень старые.

Леонтий посмотрел в сторону дороги.

– Наверное, очень-преочень старые. Я не чувствую кладбища.

Я посмотрел на лежащего в санях задремавшего Микулу. Тёмная жилка под ухом стала ниже, почти дошла до воротника. Губы снова синели. Лазарева горечь оставалась на дне фляжки. Нужно спешить.

– Думаю, срезать путь – хорошая идея, – сказал я. – Веди.

Немир молча с раздражением, отвернулся, не умея объяснить в чем опасность. Радим кивнул и пошёл первым.

Старый ход свернул с тракта между низких сосен. До крганов мы ехали почти полдня. Под снегом выступали странные каменные круги и спирали. Боюсь даже представить, кто и сколько веков назад их тут сложил. Не удивлюсь, если это сделали еще неандертальцы. Ну или кто в этом мире вместо них в этих широтах обитал. Может, вообще динозавры.

Потом начались курганы, они были низкие, почти сровнявшиеся с землёй. Никаких крестов или других отметин о погребении. Но от того деревенского кладбища они разительно отличались. Там были просто земляные холмики, от которых лет через сто и следа не останется. А здесь наваливали огромные булыжники. Их занесло пылью и землей, сквозь камни проросли кусты, но все равно было ясно – это не природный ландшафт.

Лошадь в санях начала упираться. Конь Радима шёл спокойно, как и наш новый спутник. Внезапно он остановился и вынул маленькую костяную пластину висящую на черном шнурке. Бледная кость, тёмные резы, глубокая борозда посередине. Похожа то ли на толстую птицу, то ли на очень грудастую бабу с крыльями.

– Морана… – обессиленно прошептал Микула.

Радим провёл ножом по ладони. Кровь тёмная, густая потекла в борозду знака. Он замер, как столб. Глаза пустые, губы шевелятся.

Я бросил сулицу не дожидаясь результата заговора или что он там делал. И бросил точно, несмотря на то что практики в этом деле у меня маловато. Сулица прошла через грудь Радима, как через дым, и упала за ним в снег жалобно звякнув наконечником о камень.

– Он сейчас почти как я, – сказал Леонтий завороженно глядя на старого дружинника. – Но он живой. Я чувствую его тепло.

Первый курган просел. Потом второй.

Из снега взметнулась рука в старом железном наруче. Значит не динозавры и не неандертальцы. Пальцы вцепились в валун и рука стала вытягивать из кургана мертвое тело. Показалась голова без глаз. Потом плечи. Старый воин выбрался из кургана и встал. В груди торчало сгнившее древко или толстой стрелы или тонкого дротика.

За ним поднимался второй. Третий. Десятый. И так курган за курганом. Оказалось, в каждом похоронено не по одному, а сразу по несколько человек. Такая вот кладбищенская комуналка.

– Назад! – крикнул я. – Валим отсюда!

Немир рванул поводья разворачивая перепуганную лошадь. Первый мертвец дошёл до саней. Я ударил его топором в плечо, лезвие вошло и застряло, как в сыром дереве. Мертвец даже не качнулся. Я бросил топор, схватил сулицу и ударил в колено. Кость треснула, нога подломилась и мертвец упал. Но сдаваться и не подумал, пополз на меня как не до конца поломанный терминатор.

Немир рубанул другого по руке, она повисла на сухожилии, но мертвец продолжил идти. Топор застрял. Немир бросил его и перехватил оглоблю.

Микула выдавил:

– Р-р... од...

Земля под санями дёрнулась. Один единственный корень вылез из снега и схватил мертвеца за голень. Тот задергался, отломал себе стопу и хромая на оставшейся культе снова пошел на нас.

Я потянулся к знаку меры. Там полно смертей взятых у разбойников.

Нужно сделать откат в то время, пока Радим еще не вытащил свою пластинку и грохнуть предателя заранее. Ничего не получилось. Знак на груди ответил пустым холодом, будто стучишься в давно брошенную, промерзшую за зиму избу.

Я сжал зубы, потянул сильнее. От напряжения, кровь брызнула из носа и в голове зазвонили колокола. Время не двинулось. Смерти были во мне, но здесь они принадлежали не мне. В курганах Морана имела приоритет, это ее территория. Да и ее время года, к тому же.

Немир уже разворачивал сани. Лошадь билась, но слушалась. Полозья ударили по камням, сани дёрнуло. Я схватил Микулу за ворот и швырнул обратно под овчины.

Мертвецов становилось больше, но они были довольно медленными и тупыми. Это и спасало. Несколько вообще попали костлявыми ногами в щели между булыжников, дергались и не знали, как выбраться.

Сани пошли между курганами. Череп на шесте колотился так, будто смеялся над дурнями, сунувшимися в это страшное место. Сулицы, ножи, топоры в санях звенели, но толку от них здесь было мало. За спиной трещала земля. Радим всё ещё держал костяной знак, и не прекращал свое бормотание.

Мы почти выскочили из курганов.

Впереди уже был обычный лес. Снег там лежал по-человечески – без каменных кругов и куч булыжников. Лошадь увидела выход и рванула вперед сама.

Тогда сзади ударили копыта.

Внезапно, будто из неоткуда выскочил Радим на своём коне. Он был уже плотный. Кровь из руки перестала течь. Костяной знак висел у него на шнуре, почти черный в неверном зимнем свете.

Коротким копьём, этот гад, ткнул нашу верную лошадку. Лошадь закричала и споткнулась на полном скаку, падая и ломая ноги. Сани пошли боком, полоз налетел на камень, дерево треснуло. Меня бросило вперёд, Микула вылетел в снег, а Немира перекинуло через борт, и он ударился плечом о курганный камень.

Череп сорвался с шеста и покатился по снегу. Лошадь билась в упряжи. Кровь из ее груди вырывалась горячими парящими толчками.

Нас постепенно окружали мертвецы.

Одна рука вцепилась мне в сапог. Я ударил по кисти, кости треснули, пальцы остались на голени. Вторая рука легла на плечо. Я сломал локоть мертвеца. Мертвец не отступил только протянул ко мне вторую костлявую руку.

И тут я понял – они не хотят нас убить. Они хотят нас… задержать. Да и Радим мог ткнуть копьем не лошадь а меня или Микулу, это было даже проще. Но зачем?

– Они не у-убивают! – крикнул Микула. До него тоже стало доходить.

Он стоял на коленях, кровь из разбитой ладони капала на снег. Смотрел не на мертвецов, а на Радимаи на его костяной знак.

– К-кровь его... д-держит... их…

Я не сразу понял о чем он. Немир понял быстрее. Оно и не мудрено, он в этом мире с рождения живет, а я меньше двух недель.

Немир прыгнул на предателя с места, без разбега и раскачки. Радим ударил его рукоятью по лицу, потом ножом в плечо. Немир не остановился. Врезался в него всем телом. Обрубок руки прошёл под ремень, зубы сомкнулись на шнуре.

Радим впервые закричал, будто ему тоже откусывали ухо, как я тогда в Волчьих Лядах. Немир рванул головой и костяной знак сорвался с шеи старого дружинника. Только вот в чьей он на самом деле дружине состоял?

Кость скользнула по снегу прямо к Микуле, оставляя тёмную черту из свежей жертвенной крови. Микула упал на бок и накрыл её ладонью.

Потом мёртвые буквально захлестнули Немира своими телами. И Радима тоже.

Я бросился на помощь нашему проводнику.

Очередной мертвец встал передо мной. Я ударил его мечом по шее. Меч вошёл на ладонь и намертво застрял. Я ударил коленом в то место где раньше был пах, скорее по привычке. Результата ожидаемо не последовало.

Микула держал знак. Кость была в крови Радима. Парень достал нож и стянул левую рукавицу.

– Не надо! – крикнул я.

– Н-надо.

Он зажмурился, полоснул ладонь и залил кость собственной кровью

Ничего не произошло, мертвые, как перли вперед, так и продолжали переть.

Мертвец схватил меня за горло. Я ударил его головой в лицо. Череп треснул, но руки не отпустили.

Микула поднял знак обеими руками. Кровь стекала по костяным резам.

– Роооооод!

Знак зашипел. Кровь Радима в бороздах почернела, пошла пузырями. Запахло мокрой золой. Курганы замолчали не сразу. Сначала остановились ближайшие к Микуле мертвецы. Потом те, что держали меня. Потом дальние.

Мёртвые начали уходить. Нет, они не убегали в панике, а шли степенно, почти торжественно. По пути подбирали свои отвалившиеся кости и помогали застрявшим неудачникам.

Мертвец, который держал моё горло, разжал пальцы и пошёл прочь. Я упал на колено глотая морозный и такой вкусный воздух. Метка меры молчала, но уже не была пустой и холодной.

Микула тоже упал. Не от раны – будто из него вынули распорку, державшую спину. Я успел поймать его за ворот.

Глаза у него были открыты, но он явно не понимал, где мы, кто я, и кто такой он сам. У парня был сильный шок. На ладони вокруг пореза кожа посерела тонким кольцом. Тёмная жилка под ухом на миг стала почти чёрной. Потом снова посерела.

Леонтий стоял прозрачнее обычного.

– Тебя задело? – спросил я.

Он ответил не сразу.

– Звало.

– В курган?

– Нет. Не знаю. Как объяснить… Чтобы такое понять, нужно быть уже мертвым.

Больше он ничего не сказал.

Немира я нашел не сразу.

Сначала ушли последние мёртвые. Потом на земле осталась куча крови, разорванной овчины и тела. Он лежал лицом вниз. Плечо вывернуто. Бок раздавлен. Шея под неправильным углом.

Микула хотел подойти, но я остановил.

– Не надо. Здесь ты уже не поможешь.

Он всё равно обошёл меня и сел рядом с Немиром на колени. Лица не коснулся. Только положил ладонь на снег возле плеча. Потом снял с пояса свой маленький нож – тот, что взял для трав, верёвок и крови. Положил рядом с Немиром. Посмотрел на тело, и взял нож обратно.

– Н-нельзя, – сказал он глухо. – Нам ещё...

За курганным камнем застонал Радим. Живой, иуда. Мёртвые его изодрали, но не добили. Лицо полосами, грудь пробита, рука висит на обрывке кожи.

– Княжич... спаси...

Я подошёл и приставил нож ему под подбородок.

– Почему?

Радим сглотнул кровь.

– Морановичи…

– Это и так понятно. Сколько ваших на дороге?

– Много... И не только наши… Сами морановичи… велесовичи…

– Как ты узнал, где нас ждать?

– След... широкий. Мор. Поп. Мальчишка. Немой. Сани с черепом... Вас многие видели… на дороге… Я не знал… нас много… везде ищем…

Он закашлялся. Кровь потекла по подбородку.

– Таким следом... только слепого не привести…

– Ты присягал Меровичам.

– Слова... живым. Кость... Моране.

– Курганы должны были убить нас?

– Держать. Болезнь дозреет... Морана сама возьмёт…

Больше он ничего сказать не мог, только булькал кровью.

Я ударил ножом в его сердце. Он так и так умрет, а моему знаку не повредит запас смертей. Радим выдохнул. Знак принял смерть, как положено. Значит, снова заработал.

Я взял торо. Нужно было рубить головы мертвым. Микула уже не спорил. Просто, когда я поднял топор, он отвернулся. Потом заставил себя повернуться обратно. Волхв, если он настоящий волхв, должен смотреть в глаза своим страхам.

Мои руки дрожали не от жалости, а от усталости и морального истощения. И от того, что я понимал: если оставить тела целыми, Морана может сделать с ним то, что уже делала с другими. А Немир заслужил посмертный покой.

Леонтий стоявший рядом одобрительно кивнул.

– Лучше так. Рая небесного ему не видать, но и дьяволица языческая его не получит.

Я кивнул и ударил. Потом я рубил голову Радиму. Уже без всяческих сантиментов.

Сани было уже не спасти. Полоз сломан, борт треснул, ось ушла. Лошадь лежала рядом и не дышала. Череп с шеста валялся в снегу, забитый белым и красным. Из их обломков сложили костёр и положили Немира в середину. Радима – отдельно, на край, без почёта. Пусть обгорит как сумеет, остальное весной само сгниет.

Микула попытался сказать что-то над Немиром.

– И-именем Р-рода...

Речь не слушалась. После того удара по голове, заикание все еще не прошло, хотя парень и тренировался постоянно. Он сжал кулаки, из разрезанной ладони снова выступила кровь.

– П-пусть...

И всё. Слова будто отказывались выходить из его горла.

Тогда Леонтий прочел целую проповедь или длиннющую молитву над телом. Правда мы с Микулой совсем ничего не поняли, потому что говорил он на своем языке. Но Микула все равно благодарно кивнул, а мертвому Немиру, полагаю, было пофиг.

Я поджёг сани. Сухое дерево занялось быстро. Огонь пошёл по полозьям, борту, старым ремням. Дым поднялся прямо, потом ветер потянул его к курганам.

Череп у костра стукнул зубами от жара. Я поднял его, подумал и положил в огонь. Хватит. Череп больше не предупредит никого и никого на нас не наведет. Когда костёр догорел, мы собрали то, что могли унести. Много осталось: мука, овчины, часть оружия, часть трав, хоз инвентарь.

Кобыла Радима стояла неподалёку. Не ржала, не била копытом, не смотрела на курганы.

– Хорошая лошадка, – сказал я и похлопал ее по шее. Лошадь покосилась на меня черным глазом и всхрапнув тряхнула гривой. Ну, хоть не укусила, и то хлеб.

Микула сел впереди. Я – сзади, держа его одной рукой, а повод второй. Леонтий шёл рядом. Теперь старые курганы были для нас безопасны, и мы пошли на прямик. До Перводрева оставалось меньше двух дней пути.

Костяной знак Мораны Микула бросил в раскрытый курган перед уходом. Земля под ним просела и сомкнулась.

Уже вечером, когда курганы остались за спиной, Микула полез в карман за сухой тряпкой для все еще кровящей ладони. Медленно вынул руку. На ладони лежал костяной знак.

Тот самый, только чистый. Белоснежно белый, без малейших следов крови. Лишь в самой глубокой борозде темнела тонкая чёрная нить.

Глава 15 Сплошные беды

К утру костяной знак никуда не делся. Микула всю ночь держал руку у кармана, в котором он лежал. Не спал – сторожил. Я тоже почти не спал и слушал лес, Леонтия и дыхание Микулы. На рассвете он сам вынул знак и положил на снег.

Бледная костяная пластина легла между нами. Чистая, без крови Радима, без земли из кургана. Только в глубокой борозде тянулась тонкая чёрная нить.

Вечером Микула уже нашёл его у себя после того, как бросил в раскрытый курган. Тогда он только смотрел и не мог выговорить до конца: “Я... я бросил...”

Я присел рядом.

– Ещё раз?

Микула кивнул. Голос у него был глухой:

– Надо знать.

Я взял знак двумя пальцами. Холодный и слишком лёгкий. Сначала я просто швырнул его в снег между корнями.

Через пару минут Микула облегченно выдохнул. Потом дёрнулся, как от укуса. Знак лежал у него на колене. Я взял его снова. Выкопал ножом ямку под еловым корнем, положил туда кость, завалил снегом, землёй и камнем. На камень наступил сапогом.

Через полсотни шагов Леонтий сказал:

– У мальца рукав шевелится.

Микула побледнел. Я схватил его за руку, вывернул наружу ткань. Знак выпал в снег.

Третий раз я ударил по нему обухом топора. Кость треснула. Я ударил ещё. Осколки разлетелись по насту. Через минуту пластина снова лежала у Микулы под ремнём. Целая будто никто ее не ломал. Только чёрная нить стала чуть толще. Микула посмотрел на знак, как на личного врага.

Он повернул ладонь. Вокруг вчерашнего пореза серое кольцо не исчезло. Тонкое, почти незаметное, но живое. Если нажать, кожа белела не сразу.

– Связь. Он теперь связан со мной… вот в чем дело… а я – с ним.

Он коснулся пальцем края знака, но тут же отдёрнул руку.

– Я перебил кровь Радима на знаке своей. Я думал – очищаю.

– Ты и очистил.

– От него. Не от неё. Не от Холодной Бабы.

Он поднял глаза.

– Морана теперь держит не Радима. Она держит меня… Разбить нельзя. Закопать нельзя. Выбросить нельзя. Кость можно сломать. Связь – нет. И связь восстановит кость.

– Кто может порвать эту твою связь?

Он сглотнул.

– Род. Если дойдём.

Я молча кивнул. Ясно. С силой бога может совладать лишь другой бог. И то, думаю, не всякий.

Мы завернули знак в тряпицу. Чистой она была только по сравнению с остальными. Микула достал свою красную нитку, хотел обмотать сам, но пальцы не слушались.

Я взял нитку.

– Как?

– Пока просто держи. Без узла. Узел – это уже слово. А я сейчас слова путаю.

Я обернул тряпицу трижды, но не завязал. Микула забрал у меня сверток и сунул в карман.

Снег лежал ровно, старый след то появлялся, то пропадал между деревьями. Лошадь Радима шла неохотно. Без саней, без привычного хозяина, с чужими руками у повода она всё время косила глазом назад.

Леонтий держался рядом со шнурком от креста. После курганов его стало труднее видеть. Проведёшь глазами – есть. Моргнёшь – нет.

Микула ехал впереди, на коне. Держался за гриву, потому что седло после наших переделок сидело плохо. Ногу ставил осторожно, спину держал криво. Совсем хреново парню. Но старается.

К полудню его начали одолевать видения. Сначала он просто оглянулся. Потом ещё раз. Потом внезапно сказал:

– Немир идёт.

Я повернулся. За нами была дорога, снег, чёрные стволы и наши следы.

– Где?

Микула смотрел между елями.

– Там. Без головы.

Леонтий сразу оказался рядом.

– Не вижу.

– А я вижу.

– Немир сгорел.

– Нет. Он стоит. Он не может найти свои пальцы.

Микула сказал это спокойно. Вот что было страшнее всего. Спокойствие и уверенность.

Я развернул его к себе. Глаза у него были открыты, но смотрели мимо моего лица. Зрачки дрожали.

– Микула. Смотри на меня.

Он моргнул, на миг вернулся в реальность и снова ушёл в грезы.

– Слюда стучит, – сказал он совсем без эмоций. – Девка проснулась. Там серый пар. Она зовёт.

Леонтий выругался на своем языке. Это слово я уже выучил и сразу узнал.

– Не девка, – сказал он. – Знак тянет.

Знак под тряпицей и правда стал живым и тёплым. Я сорвал его с пояса и бросил в снег перед Микулой. Он сразу пошатнулся, будто у него отняли опору. Я подхватил его под мышки. Тело стало тяжёлым и мокрым от холодного пота. Я наклонился к Микуле.

– Радим сдох. Немир сгорел. Девушка в слюде далеко. Ты здесь.

Он схватил меня за рукав.

– Перводрево мёртвое.

– Нет.

– Я видел, видел, видел! Мертвое и черное…

– Ты видел то, что тебе показали. Не верь! Это мороки!

Микула закрыл глаза. Из носа пошла тёмная капля. Он выдохнул и провалился бы в снег, если бы я не держал.

– Черная кровь, – прошептал он. – Совсем… Как уголь…Кровь земли…

Мы пошли дальше медленнее. Конь нёс Микулу, я держал повод, Он ехал молча. Потом вдруг выпрямился, будто боль внезапно прошла, посмотрел на меня сверху вниз и побелел так, что губы стали почти синими.

– Ты...

Я поднял голову. В следующую секунду он выхватил свой маленький нож и ударил вниз.

Лезвие скользнуло по плечу, прорезало одежду и царапнув кожу. Если бы конь не шагнул, нож вошёл бы в шею. Я ударил по его запястью предплечьем. Нож выпал. Микула свалился с седла на меня и мы оба рухнули в снег.

Он бился, как больной зверёк: локтем, коленом, зубами. Сил было мало, но страха хватало. Я перевернул его животом вниз, прижал коленом бедро и выкрутил руку за спину.

– Леонтий!

– Вижу!

– Что он видит?

Микула хрипел подо мной:

– Радим... знак... не подходи...

Ага, теперь ясно. Значит, я для него – Радим.

Леонтий встал прямо перед лицом Микулы. Обычно живые сквозь него смотрели и все. Сейчас Микула посмотрел и за Леонтием проявился Радим Бурый. С изодранным лицом и с костяным знаком в руке. Там, где должна была быть его тень, шевелилась чёрная нить.

Леонтий вошёл в него, как в холодную воду.

– Предатель! – заорал он. – Ты уже умер!

Радим раскрыл рот и оттуда пошёл серый пар, его лицо осыпалось. Осталась костяная улыбка, знак и тёмная жилка, протянутая к Микуле. Леонтий рванул её обеими руками. Морок лопнул. Микула подо мной обмяк.

Я не сразу отпустил пацана, .мало ли, вдруг у него еще один нож припрятан.

– Ты здесь?

Он дышал рвано.

– Здесь.

– Кого видел?

– Тебя. С его рукой.

Я сел в снег рядом и поднял нож. На лезвии была моя кровь. Микула смотрел на неё и не моргал.

– Я мог...

– Мог.

Я вложил нож обратно в ножны и кинул ему.

Он не стал ловить.

– Если снова увидишь Радима, – припомнил я классику. – Не убивай. Он мой.

Микула поднял на меня глаза.

– Не смешно.

Ну, да… откуда ему распознать цитату? Этому миру до кинематографа еще тыщу лет и все огородами.

Дальше дорога пошла вниз.

Склон был не крутой, но лёд под снегом держался пятнами. Лошадь Радима ставил ноги осторожно. Седло после падения Микулы съехало, ремни мы подтянули, как смогли. Но получилось так себе… Да чего уж там – погано получилось.

Я шёл слева, держал повод и край седла. Микула сидел низко, почти лежал на конской шее. Нож он так и не взял. Я прицепил его к своему ремню.

На середине спуска подпруга лопнула. Не развязалась, не перетёрлась постепенно – лопнула сразу, как сухая жила. Седло поехало вбок и Микула вместе с ним. Кобыла шарахнулась. Я бросился под нее, схватил Микулу за тулуп и рванул на себя.

Мы оба полетели вниз.

Я успел повернуть его так, чтобы голова не ударилась о камень. Сам врезался плечом и боком. Микула лежал на мне и не понимал, что произошло. Потом начал кашлять. Кровь пошла по губе – разбил при падении. Повязка на ладони снова намокла.

Конь остановился ниже, дрожа всем телом.

– Живой? – спросил я.

Микула попробовал кивнуть. Получилось не сразу.

– Седло не держит.

– Тогда пойдёшь пешком, пока можешь. Не сможешь – понесу.

– Ты сам...

– Я не спрашиваю, а говорю, как будет. Так что постарайся пройти подальше… Мне и правда хреново…

Мы сняли седло, перетянули ремни, часть груза переложили на коня без посадки. Микулу я поставил между собой и животным. Он держался за гриву и упорно шёл.

После падения проверили сумы. Половина еды оказалась испорчена.

Сухари покрылись серым налётом, будто их неделю держали в могильной сырости. Мясо пахло сладко-гнило. Мешочек с травами отсырел, хотя лежал глубоко в суме. Соль просыпалась и смешалась со снегом.

Микула посмотрел на сухари.

– Можно край срезать.

Я взял один, разломил. Серость была и внутри.

– Лучше не стоит.

Он кивнул, и мы выкинули лишнюю, гнилую тяжесть в которую превратился наш провиант

Сумерки пришли рано. Небо затянуло тучами, свет стал плоским, без стороны. След впереди пропал и все деревья сделались одинаковыми.

И между ними появились тени.

Они стояли далеко, на границе зрения. Если смотреть прямо – только стволы. Если краем глаза – худые фигуры без лиц. От них тянуло холодом, который забирается под ногти и начинает грызть изнутри.

Микула остановился. Знак под красной ниткой стал холодным, потом горячим.

Первая тень подошла к нам со спины. Я ударил мечом. Лезвие прошло насквозь. На руке сразу выступил иней, пальцы свело. Тень потянулась к Микуле. Леонтий врезался в неё плечом. На миг они оба стали гуще. Тень выгнулась, как дым на ветру. Леонтий схватил её изнутри и вытолкнул обратно за деревья.

Остальные отступили, но не ушли, а остались там, где кончался свет. Леонтий вышел из тени почти прозрачный. Микула поднял руку, хотел сказать родовое слово, но смог только выдохнуть.

Мы двигались дальше, пока ещё можно было различать землю под ногами. Лошадь спотыкалась, Микула держался за гриву, я держал его за ворот, чтобы он не упал под копыта.

Конь поднял голову, Микула тоже посмотрел вверх.

– Шерстью тянет, – сказал он. – Велесовы. Я их запах с другими не спутаю.

Тени Мораны отступили глубже, будто уступили место конкурентам.

Я успел поднять сулицу. Рысь упала с дерева без звука.

Она была слишком крупная для рыси. Плечи широкие, лапы тяжёлые, уши прижаты, глаза темнели зелёным. На правой передней лапе шерсть росла косо, складываясь в знакомую метку. Она ударила меня в грудь.

Воздух вышел из груди и дыхание перехватило, я упал на спину, а сулица ушла в сторону. Рысь полоснула когтями по моему лицу, я едва успел отдернуть голову и бритвенноострые когти сорвали с нее шапку. Конь заржал и встал на дыбы. Микула сорвался, упал и ударился о землю. Рысь метнулась к нему.

Я вскочил, но неудачно. Нога попала между корнями, тело пошло в одну сторону, стопа осталась в другой.

Кость сломалась с сухим, ясным звуком.

Мир на миг стал белым.

Я упал и сразу понял: всё. С такой ногой не идти. И да же не ползти. И уж тем более не драться.

Рысь уже была рядом с Микулой. Он пытался поднять руку, но та не слушалась…

Я потянулся к мере. Снег дёрнулся и рысь все ускоряясь побежала задом наперед, как в кино, когда отматывают пленку.

Боль в ноге исчезла не сразу. Сначала стала памятью боли. Потом памятью хруста. Потом тело вернулось на несколько мгновений назад.

Я стоял на спуске. Рысь ещё была на дереве, куда она только что перед моими глазами, запрыгнула хвостом вперед.

Микула посмотрел на меня так, будто тоже учуял случившееся. Я повернулся раньше, чем рысь прыгнула, и выставил сулицу под углом. Рысь рухнула прямона острие.

Сулица вошла ей под грудь и выгнулась, будто натянутый лук.

Зверь всё равно сбил меня с ног и мы покатились в снег. Я ударил её ножом под челюсть. Раз. Второй. На третий она ослабла и перестала полосовать когтями мою одежду. Хорошо, что зима. Будь я простой рубахе, уже бы помирал от кровопотери. А так, через три слоя плотной теплой одежды, лишь несколько неглубоких царапин.