Текст книги "Чужая стезя (СИ)"

Автор книги: Михаил Тут

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

Я толкнул Боряту к его людям.

– Он под сейчас охмурен Морановичами, – сказал я. – Свяжите. Иначе нарушит клятву, как только очнётся.

– Сам знаем, кого вязать, – буркнул старший, но все же махнул людям рукой и они связали Боряту. Он пришёл в себя уже на половине процесса, начал биться и орать. Двое навалились сверху. Третий ударил его кулаком под дых. Борята захрипел. Я посмотрел на него.

– Передай Велесовичам и Морановичам. Если отстанут сами – я к ним не полезу. Мне не нужны ещё смерти. Но пусть вернут то, что взяли у рода Меровых.

Борята плюнул кровью и широко оскалился.

– Ты даже не знаешь, о чем говоришь, щенок!

Ратники подняли его и потащили вниз. Остальные отходили, не поворачиваясь к нам спинами сразу. Сначала пятились. Потом пошли быстрее. Через несколько минут на склоне остались только следы, кровь, два трупа без голов, связанный волхв и мы.

Я устало опустился на снег.

Рука дрожала так, что обломок меча выпал из пальцев.

Леонтий приблизился к связанному волхву и тот попытался отползти.

– Не надо, – сказал Леонтий. – Не позорься.

Волхв замер.

– Ты меня помнишь? – ласково спросил Леонтий.

Тот кивнул.

– Скажи это.

Волхв сглотнул.

– Помню.

– Что ты хотел сделать?

Дрожащий волхв закрыл глаза. Леонтий наклонился ближе. Он не угрожал и не рычал. Просто приблизил лицо, сквозь которое уже просвечивал снег.

– Скажи.

– Отдать, – прошептал волхв. – Чернобогу.

– Кого?

– Тебя.

– Меня, – повторил Леонтий.

Волхв задрожал сильнее.

– Я не знал...

– Чего не знал? Не знал, что если ударить человека по голове кувалдой, человек умрет? Не знал, что меня освободят в последний миг? Не знал, что я и после смерти тебя найду?

Волхв молчал. Его била крупная дрожь. Нечасто я видел, чтобы человек так сильно боялся.

Леонтий обошёл его. Связанный пытался повернуть голову следом, но не мог.

– Ты хотел взять живого, сделать из него мёртвого, а из его жизни сделать плату, – сказал Леонтий. – А теперь мёртвый стоит над тобой и думает, что делать с живым.

– Прости.

– Не меня проси.

Волхв задышал ртом. Посмотрел на Микулу.

– Прости.

Микула не ответил, только удивленно приподнял бровь. Леонтий молча покачал головой. Волхв уставился на меня с надеждой и обреченностью одновременно.

– И не их, – сказал Леонтий. Ты так ничего и не понял. Я говорю о Господе. Единственном истинном Боге. О том, кого вы в своем невежестве подменяете идолами бесов, считая их богами.

Волхв начал плакать. Без громких всхлипов. Просто из глаз пошла вода, а руки ещё были связаны, и он не мог её вытереть.

– Если бы я был только мёртвым, я бы попросил его оставить тебя связанным здесь, подыхать на морозе, – Ленонтий кивнул на меня.

Волхв перестал дышать.

– Если бы был только обиженным, я бы попросил привязать тебя к тому дереву и попросил пытать, пока ты не сойдешь с ума от боли и безысходности.

Волхв зажмурился.

– Если бы был только живым человеком, может, ударил бы сам.

Леонтий выпрямился.

– Но я священник.

Он повернулся ко мне.

– Развяжи его.

Я не сразу понял.

– Он хотел принести тебя в жертву.

– Помню.

– И ты хочешь его отпустить?

– Я мёртвый, – сказал Леонтий. – Но я священник.

Я посмотрел на Микулу. Тот устало закрыл глаза.

– Делай, – сказал он. – Леонтий уже решил судьбу этого человека.

Я перерезал верёвки обломком меча. Волхв не сразу поверил, что и правда свободен. Сел на снег, растирая запястья. Смотрел то на меня, то на Леонтия, то на тела без голов.

– Ты хотел отдать его Чернобогу, – сказал я. – Беги, пока я тоже не решил твою судьбу. Я то не священник.

Волхв поднял голову.

– Я не только Чернобогов.

– Да-да, я помню. То ли сиамские близнецы, то ли бог – шизофреник, что-то такое.

– И Белобогов тоже, – сказал он быстро. – Я все понял. Все понял, правда!

Леонтий смотрел на него без улыбки.

– Ничего ты не понял. Чернобог, Белобог, Морана, Велес, Числобог… между ними нет разницы. Они все бесы и людоеды. Им всем нужны чужие смерти. А вы им служите и кормите кровью. Даже ты, – Леонтий ткнул в меня прозрачным пальцем.

– Вот это поворот, – буркнул я. – Я-то тут с какого боку?

– Да ну вас, – махнул рукой священник. – Ты еще здесь? Почему сидишь? Вали уже!

Волхв Чернобога встал, поклонился призраку в пояс и сказал:

– Кажется, я тебя понял. Вот теперь правда, понял. И я… еще обдумаю твои слова. И поступок.

Больше он ничего не сказал и даже не попрощавшись ушел. Но не туда куда ушли ратники и не к Перводреву, а совсем в другую сторону.

Глава 19 Жертва

Мы шли к перводреву уже давно, но его свет не становился ни ярче, ни ближе. Просто лес вокруг понемногу переставал быть чёрным. Сначала я заметил это по снегу: он больше не серел под ногами, а будто светился изнутри, словно под ним лежали угли, засыпанные тонким слоем золы.

Потом стало легче дышать. Рёбра всё ещё ныли после вчерашней схватки, плечо горело под повязкой, ладонь дёргалась от ожога, но все равно стало как-то легче. Моровая мутность, которая всю дорогу лезла в голову чёрной ватой, слегка отступила, и это было уже прекрасно.

– Почти дошли, – сказал Микула.

Лес расступился.

Перводрево стояло не на поляне, а на мега-супер-гипер-огромной поляне. Сам ствол ясеня был в диаметре метров двадцать, не меньше. Кора лежала на нём тёмными пластами, и в этих пластах виднелись старые заросшие резы. Одни были белыми рубцами. Другие – чёрными, будто в них когда-то заливали не кровь, а саму ночь. У корней стояли высохшие чаши, валялись кости животных, выцветшие ленты, обломки глиняных вещей. Никакого храма, никаких ворот, никаких рук, протянутых навстречу.

Микула сделал шаг к стволу и остановился. Я видел, как он держится: спина прямая, зубы сжаты, пальцы вцепились в ремень так, что побелели костяшки. Он хотел дойти красиво, до самого конца, как ученик волхва Рода. Как тот, кто мужественно протащил через лес свою клятву, мор и костяной холод Мораны в собственной крови.

Но свет Перводрева не требовал красивого жеста, и даже не понимал разницы между гордо идущим и едва переставляющим ноги человеком Он просто был – тёплый, ровный, древний и безразличный. И в этом свете больше не надо было изображать, что ты сильнее, чем есть. Микула понял это, выдохнул и медленно сел у корня.

– Ноги не держат, – сказал он.

– Вижу.

– Садись... Здесь уже можно перестать быть несокрушимой скалой. Спасибо тебе… Без тебя бы я точно не дошел. Хорошо, что ты не умеешь умирать.

Я ухмыльнулся и ответил, как Числобогу когда-то:

– Мне больше нравится формулировка – умею выживать.

И только тогда я понял, насколько устал. Я сел рядом с парнем и вытянул усталые ноги.

Микула сидел, привалившись плечом к корню, и смотрел на ствол. Глаза у него начали закрываться.

– Не спи, – сказал я. – Тебе нужно сделать то, зачем мы пришли.

– Не могу.

– Микула.

Он открыл глаза, но не полностью.

– Это не морный сон. Это заслуженный отдых. Тут тихо и безопасно. Расслабься, княжич.

Леонтий опустился на корень рядом с нами. Ясное дело, не сел в прямом сысле а просто изогнул призрачное тело так, чтобы казалось, будто оно сидит.

– Если это ловушка, то редкостно приятная. Даже я чувствую покой этого места. И это меня беспокоит.

– Не нагнетай, отче.

– Просто говорю, как есть.

Микула вдруг тихо сказал:

– Я думал, когда дойдём, будет легче.

– Что будет легче?

Он долго молчал.

– Выбрать. Сделать. Решить..

Я хотел спросить, что именно ему надо выбрать, но Микула уже закрыл глаза. Не провалился и не потерял сознание. Просто уснул так быстро, как засыпают люди, которые слишком долго не имели на это права. Я ещё какое-то время смотрел на него, потом на Леонтия. Мои глаза слипались, а сознание уплывало в сторону и вниз.

– Сколько… можно?

– Что?

– Спать.

Леонтий посмотрел на Перводрево, потом на меня.

– Думаю, пока оно позволяет.

– Ну и хоро…

Я хотел продолжить, но не смог. Свет лежал на веках тёплой тяжестью. Боль не ушла, но стала далёкой. Мор не исчез, но перестал жрать мысли. Впервые за много дней мне не надо было бежать, держать меч, считать чужие смерти и смотреть, откуда ударят.

Я положил раненую ладонь себе на грудь. Метка Числобога под тканью молчала. Это тоже было странно. И страшно. Но потом я перестал удивляться, бояться и просто уснул.

Проснулся я не от новой боли, а от того, что боль вернулась. Не вся сразу. Сначала заныло плечо. Потом потянуло рёбра. Потом ожог на ладони напомнил о себе глухим огнём. Мор больше не лез в голову, но шевелился под кожей, как грязная вода под тонким льдом.

Свет Перводрева всё ещё был вокруг нас, просто теперь он не убаюкивал, не заглушал боль. Передышка кончилась, Перводрево решило, что с нас хватит.

Микула сидел у корня, подтянув колени. Он не спал. Смотрел на ствол так, будто за время сна что-то понял и теперь пытался заставить себя это забыть.

Леонтий сидел рядом.

– Сколько я спал?

– Почти сутки. Только последний час очень беспокойно, а до того – очень тихо.

Микула медленно поднялся. Его качнуло. Он схватился за корень, выстоял и только потом повернулся ко мне.

– Надо к стволу.

Я тоже встал. С первого раза не вышло. Со второго вышло, но сразу стало ясно: далеко я не уйду и боец из меня вообще никакой. Проказа Мораны не ушла под сенью древа, а казалось, даже усилилась.

– Дальше твоё дело, – сказал я. – Я довёл. Теперь сам.

– Ты нужен.

– Для чего?

Микула посмотрел на Перводрево.

– Дед учил, как просить у Рода. Не просто прийти и лечь под корень. Надо открыть кору резом, дать кровь, смешать ее с соком древа, назвать клятву. Тогда Перводрево слышит не слова, а того, кто их принёс.

– Хорошо. Твоя кровь, твоя клятва. Ножик есть? Или дать мой?

– Я тоже так думал…

Он достал нож. Микула подошёл к стволу и приложил нож к коре. Нажал, лезвие скребнуло, но не вошло.

На коре осталась толь тонкая белёсая царапина вот и весь результат. Сока не было.

Микула провёл ещё раз, намного сильнее. Плечо с раной дёрнулось, губы парня сжались. Нож снова только скользнул, будто перед нами было не дерево, а камень, покрытый старой кожей. Он отступил на полшага.

– Видишь?– сказал он почти шепотом. – Я уже пробовал сам. Но… теперь нужно попробовать так, как сказал дед.

– О чём это ты?

Он не ответил. Повернулся ко мне.

– Дай руку.

– Зачем?

– Нужна кровь того, кто довёл. Твоя.

– А еще чего? – я спрятал руки за спину. – С какого это перепугу?

– Ты довёл меня до Перводрева. Без тебя я бы не дошёл. Значит, ты – проводник. И должен довести дело до конца.

А, черт с ним, подумал я. Ну что такого может произойти? Меня уже и так столько раз резали, били и травили в последнее время, что я со счета сбился. Дополнительная царапина ничего не изменит. Я протянул леву ладонь, обожжённую и поврежденную проказой.

– Другую, – сказал он.

– Эта ближе.

– Нужна другая.

– А больно будет? – спросил я протягивая относительно здоровую ладонь.

Из-под снега поднялся корень и лёг мне на запястье. Не сжал. Просто удержал ладонь над белёсой царапиной.

Микула сделал на моей ладони надрез, кровь потекла струйкой. Затем он так же порезал собственную ладонь. Провел ножом по обагрённой нашей кровью коре. Нож скользил, как и прежде.

Парень изменился в лице. В глазах его появилось отчаяние и страх.

– Микула, – тихо сказал Леонтий. – Ты меня пугаешь…

– Чуть-чуть, – сказал Микула. – Я думал, хватит чуть-чуть.

– А не хватит? Сколько нужно? Стакан? Литр? Всю?

Он опустил глаза и добела закусил губы. Я хотел убрать руку, но корень не дал.

– Ты забыл спросить, – процедил я. – А готов ли я отдать больше пары капель?

Микула сжал нож так сильно, что пальцы побелели.

– Если бы спросил, ты бы дал. Я знаю.

– Тогда почему не спросил?

Микула в ярости саданул ножом по корню и вогнал его в кору чуть ли ни на треть. Из царапины вышел сок. Густой, светлый, чуть зеленоватый. Он поднялся к крови медленно, как живой. Коснулся сначала Микулиной крови, потом моей, и остановился.

На мгновение мне показалось, что дерево думает. Потом сок отступил обратно в кору. Кровь осталась снаружи. Обычная, тёмная, ненужная.

Кора выплюнула нож, тот буквально выпрыгнул из древесной раны, и та мгновенно затянулась.

Микула побледнел еще сильнее, теперь надежда умерла окончательно. Корень на моём запястье сжался крепче. Другие корни поднялись из снега и легли мне на грудь, ноги и плечи.

.

– Микула, – сказал я.

Он смотрел на мою кровь, которую Перводрево не взяло.

– Я думал, хватит.

Он не попросил понять, не оправдывался. Только перехватил нож поудобнее и двинулся ко мне.

– Довольно, мальчик, – между нами появился Леонтий.

Микула будто не услышал и прошел прямо сквозь призрака.

Он смотрел на ствол и на закрывшуюся царапину. В его глазах была пустота и безнадега.

Я дёрнул метку Числобога, знак под одеждой отозвался золодным присутствием. И всё. Счёт не сложился, костяшки не щелкнули, стрелка не побежала назад.. В груди было не пусто, я чувствовал метку, но не мог использовать. Совсем как тогда, в курганах. Дурацкая магия с дурацкими правилами! Как оно меня все задолбало!!!

Корни прижали меня крепче.

– Чего оно хочет? – спросил я Микулу.

– Жизнь.

Нож в его руке поднялся.

Не сразу к горлу. Сначала просто выше. Потом ещё выше. Он смотрел не на меня, а на свою руку, будто только сейчас понял, чья она и что собирается сделать.

– Ты знал?

– Я знал, что говорил. Думал, крови хватит. Он говорил о крови. И просил не потерять по пути то, что он мне дал.

– Мою кровь? Меня?

– Да. Но я думал… думал… нужно… чуть-чуть…

Лезвие уже дрожало возле моей шеи, но ещё не касалось кожи.

– Я тащился сюда под нож добровольно, – усмехнулся я. – И еще помогал своему палачу. Защищал его. Какая ирония.

Микула зажмурился.

– Я надеялся, что смогу заплатить малым. Замолчи. Не говори.

– Нет уж, давай поговорим… Ты помнишь, как Леонтий рассказывал тебе, кто такой Иуда? И как сильно ты порицал его поведение?

Он открыл глаза.

– Да, – Микула опустил голову и вдруг всхлипнул. – Но… но я не один пришёл. Я тех людей тоже привёл. Они все за моей спиной, вся деревня. Я им обещал. Если уйду отсюда недоплаченным, мор вернётся. Они будут ждать зря. И все умрут.

– И поэтому нужна моя жизнь, да? Без этого совсем никак?

Он попытался ответить, но не смог. Стоял, смотрел на нож и размазывал по лицу слезы.

А потом на меня внезапно навалился страх. Но не за собственную жизнь, нет. До этого были злость, боль, попытка вырваться, попытка отката, попытка разозлить Микулу или надавить на его совесть. Н о страх… не за тело Святослава, не только за себя, а за то, что смерть может не закрыть мои счеты с Числобогом. За то, что Числобог потом придёт и не найдёт меня там, где должен. За то, что семья, ради которой я всё начал, снова окажется частью чужого счёта. Той частью, которую можно сократить в этом уравнении.

– Если всё-таки зарежешь, – сказал я, – когда он придёт, скажи: я делал все что в моих силах. Но он сам не дал четких указаний, поэтому я мог делать все что мог, не в ту сторону.

Микула моргнул.

– А в какую?

– В твою.

Я сглотнул. Лезвие царапнуло кожу, и я закрыл глаза готовясь к очередной смерти. А говорят, что я не умею умирать. Сейчас будет уже третий раз, я в этом деле профессионал.

– И пусть моих не трогает. Они уже один раз умерли из-за меня. Хватит с них.

Микула зажал мой рот свободной рукой. Нож чуть не выпал из его дрожащей руки.

Леонтий больше не выдержал.

– Кровь друга уже взял, – сказал он. Голос у него звенел так, что даже корни будто притихли. – Теперь жизнь хочешь? Христос Себя отдал, мальчик. Себя! Не друга, связанного под нож положил.

Микула вздрогнул.

– Я не...

– Ты сейчас не волхвом станешь. Ты станешь тем, кто потом всю жизнь будет знать о себе – он предатель и сволочь.

Микула замер. Слёзы уже давно текли у него по лицу. Нож дрогнул и опустился. Микула согнулся, будто его ударили в живот.

– Не могу. Я не могу! Но я должен… Но я не могу…

Микула выдохнул слово Рода. Корни не отпустили. Он прошептал другое слово. Не то первое, а короткой е сухое, похожее на тихий кашель. Корни ещё несколько мгновений держали меня, будто проверяли: правда ли выбор сделан, или мальчик просто испугался последнего движения.

Потом один корень сполз с груди, другой отпустил запястье, третий ушёл в снег, будто его и небыло. Я упал вперёд, на руки. Правая ладонь взорвалась болью. Кровь из разреза попала на кору и снег. Та самая царапина, которую Перводрево только что закрыло, снова раскрылась. Не широко, примерно а толщину ногтя.

Сок выступил второй раз, смешался с кровью и впитался в кору.

– Не тебя, – вдруг громко и решительно сказал Микула

– Что?

– Меня.

Он поднял сулицу. Я сначала не понял, откуда она у него. Потом вспомнил: всё наше железо лежало рядом, у корня, где мы спали. Сулица была тяжелая, дубовая с тёмным листообразным наконечником.

Микула держал её обеими руками и протягивал мне.

– Нет, – сказал я. – Ты что, совсем сдурел?

– Надо.

– Тогда делай сам. Я на такое не подписывался.

– Я не достану. Не смогу пробить свое тело достаточно глубоко и вонзить лезвие в кору.

– Достанешь, – буркнул я уже подозревая, что этого квеста мне никак не отвертеться.

– Нет. Надо не в сердце. Сбоку, под ключицу. Через меня – прямо в рез на коре. Чтобы кровь пошла в дерево, а не в снег. Сам я либо промахнусь, либо убью себя раньше, чем Перводрево примет.

– Откуда ты все это взял?

Микула положил ладонь на кору и поморщился, будто кора треснула его током.

– Оно показывает не словами.

Я жалобно посмотрел на Леонтия.

– Скажи ему. Он какую-то херню задумал.

Священник долго молчал.

– Я не могу благословить это.

– Вот! – я ткнул пальцем в призрака. – Понял, пацан???

– И не могу запретить ему отдать себя. Жертва себя во имя других угодна Господу.

Мне стало холодно.

– Как у вас все… хитровыкручено, – рявкнул я. – Один Бог, двадцать семь богов – все желают только одного! Жертвы! Да, жертвы разные! Но без них никуда, так?

Леонтий побледнел, насколько мог побледнеть мёртвый.

– Думаешь, я не хочу его остановить?

– Так останови.

– Не могу. Это его выбор. Его судьба и его душа.

Микула умоляюще посмотрел на меня. Слёзы высохли на его щеках, но губы всё ещё дрожали.

– Я не хочу умирать, – сказал он.

– Тогда не умирай. Плюнь на это все. На древо это, на своего деда, на Рода, который требует от детей такого…

– На больную деревню, – продолжил Микула. – На тех воинов, с которыми мы схлестнулись на холме. Ведь они тоже, скорее всего, заразились. И теперь несут морановскую проказу в мир. Сколько людей умрет, если я не сделаю этого?

Я замолчал. В этом одном он был прав. И это одно перевешивало все остальное. Микула протянул мне сулицу.

– Помоги. Не как палач. Как друг, который довёл и не бросил.

Я не взял. Передо мной стоял не волхв, не избранный, не будущий сосуд Рода. Просто мальчишка, который начал с чужой крови и теперь пытался не закончить чужой смертью. Вчера я держал меч у его горла и считал это хорошей идеей. Тогда я решил за него, а сегодня он решал за себя сам.

Я взял сулицу. Критически осмотрел. До копья Судьбы явно не дотягивает. Древко было холодным и тяжелым, но не слишком длинным, а листовидный наконечник казался маленьким и смешным, а не грозным и опасным.

– Куда? – спросил я хмуро.

Микула выдохнул, будто именно этого слова и боялся сильнее всего. Он подошёл к стволу. Теперь нож легко вошёл в кору без скрежета и без сопротивления. Микула вырезал рез Рода короткими движениями. Рука дрожала, но дерево уже не сопротивлялось. Из разрезов пошёл сок – густой, тёплый, чуть зеленоватый. Запахло мокрой землёй и живой древесиной.

Микула разрезал себе ладонь глубже, чем до этого. Кровь пролилась на кору и сок потянулся к ней.

Он стал спиной к Перводреву спиной и положил правую руку чуть ниже ключицы, сбоку.

– Сюда. Не в сердце.

– Ты точно уверен, что без этого никак? Может, найдем какого-нибудь кролика…

– Давай, – не стал слушать меня парень и крепкозажмурился.

Я поднял сулицу. Руки дрожали. Правая – от свежего разреза, левая – от ожога, проказы и слабости, обе – от осознания того, что я сейчас должен был сделать.

Наконечник не слушался. Я не сразу попал туда, куда он показал. Рука съехала и жало сулицы скользнуло по ткани. Микула сам взял древко ниже моей ладони и поправил.

– Сейчас, – сказал он. – Делай уже, пока я не передумал.

Сулица вошла в него под ключицей, сбоку, и глубоко вонзилась в дерево. Микула закричал. Крик ударил по стволам. Снег осыпался с веток. Корни Перводрева поднялись и обвили его ноги, бёдра, плечи, удерживая тело, чтобы вес не разорвал рану. Кровь пошла по древку. Сок Перводрева потёк навстречу. На резе Рода они смешались.

Я отпустил сулицу. Парень висел пришпиленный ею к дереву и истекал кровью. Этот кошмар будет сниться мне годами. Если, конечно, они будут у меня, эти годы.

– Сними, – хрипнул Микула.

Я поднял голову и посмотрел в его лицо.

– Сними... ошибся... я ошибся...

Его тело било дрожью. Корни держали крепко. Глаза закатились, потом снова нашли меня. Волосы у виска посерели. Одна прядь стала белой прямо у меня на глазах.

– Не хочу... – выдавил он. – Не хочу быть волхвом... добей... сними...

– Микула…

– Не получилось... ничего не получилось... они тянут...

– Кто?

Он захлебнулся криком.

– Все... двадцать семь... каждый за своё...

Под кожей на груди вздулись тонкие жилы и разошлись в разные стороны, будто тело тянули изнутри крючьями. Я схватил древко сулицы.

– Нет, – крикнул Леонтий. – Не делай этого!

Я потянул, но сулица не вышла. Не потому, что дерево держало или она вросла в тело Микулы, а потому что Леонтий схватил древко обеими руками и толкал его вперед. Его пальцы были почти плотными. Сквозь них всё ещё проходил свет, но древко они удерживали. У Перводрева Леонтий даже отбрасывал тень. И этого ватило, чтобы удержать мою руку.

– Отойди! – рявкнул я.

– Нет.

– Он просит!

– Он просит смерти, потому что больно! Это простительная человеческая слабость! Христос на кресте тоже просил!

Микула снова закричал.

Я рванулся всем телом. Леонтий сорвался с древка не как человек, а как тень, которую порвали ветром. Но сулицу он удерживал достаточно долго. Корни уже поднялись выше. Кора вокруг спины Микулы потемнела от его крови.

Я схватил нож. Не помню, как, просто он оказался у меня в руке.

Микула хрипел. Уже не кричал, а хрипел и просил:

– Добей... пожалуйста... я не могу... не могу...

Я подошёл к нему. Запрокинул его голову, чтобы открыть горло. Вчера я держал у его горла меч, чтобы спасти его от Боряты, теперь держал нож, чтобы спасти его от боли.

Ладонь, которой я держал его голову, легла ему на лоб. Та самая ладонь, из которой он взял кровь. Микула вдруг затих. Нет, не умер и не потерял сознания. Он всё ещё дышал, пусть рвано и сквозь зубы но дышал. Его хрип оборвался. А его боль, через порез в ладони, вошла в меня.

Я согнулся.

Это была не моя рана од ключицей, не мой ожог, не мой мор. К своим я уже привык, как постоянно ноющему зубу. Чужая боль вошла так, будто кто-то раскалённым крюком потянул изнутри грудь, плечо, горло, позвоночник и глаза. Я отдёрнул руку и боль мгновенно ушла.

Микула снова забился в корнях и захрипел. Я положил ладонь обратно и боль вернулась. Рана на ладони раскрылась снова. Моя кровь размазалась по его лбу и потекла в глаза.

Я убрал руку, он закричал. Я снова положил, уже начиная понимать. Вот всё, что мне осталось. Не откатить время. Не платить чужой смертью. Не командовать и не решать за него. Только стоять рядом и держать руку. Я бросил нож в снег и прижал ладонь к его лбу. Чтобы не отдернуть прижал правую ладонь левой.

Микула больше не говорил. Только скулил, как раненый зверёк, которому уже не хватает сил даже плакать. Его волосы белели все сильнее: от висков к макушке, от макушки к затылку. Лицо вытянулось, стало чужим от боли, потом слишком похожим на мальчишеское.

Я держал руку и орал во весь голос. Стесняться здесь было некого, да и посмотрел бы я на того богатыря, что не орал бы при таких ощущениях. Боль входила в меня волнами. На каждой волне хотелось отнять руку, упасть, умереть, сделать что угодно, только не чувствовать это ещё раз. Но я держал.

Кора за спиной Микулы начала расходиться. Не как пасть или как рана. Дерево просто открывалось. Корни подняли его чуть выше. Кровь и сок смешались на резе Рода и пошли внутрь ствола. Кора раздвигалась вокруг плеч, вокруг спины, вокруг рук. Сулица дрожала. Микула уходил в Перводрево медленно, как в тёплую землю.

Я держал ладонь на его лбу до последнего. В какой-то миг под пальцами уже оказалась не кожа, а кора. Но я всё равно держал, пока не перестали поступать импульсы боли.

Потом пальцы соскользнули с шершавой, но скользкой коры.

Микулы не стало. Сулица упала на снег, не принятая в себя Перводревом. Она вся была измазана красным и зеленым и непонятно, чего больше. Кровь на наконечнике не темнела, сок Перводрева не сох, а по древку поползла тонкая зелёная жилка, она пульсировала будто живая вена. Снег вокруг острия начал подтаивать.

Я сидел у дерева и ждал сам не понимая чего. Клал ладонь на кору там, где исчез лоб Микулы, и пытался почувствовать хоть что-нибудь: тепло, дыхание, удар сердца, шевеление. Иногда казалось, что под корой есть нечто жизнь. Потом понимал, это лишь мое желание помноженное на фантазию.

На второй день я понял, что всё ещё тупо сижу и держу руку там, где был его лоб. Под ладонью давно была только кора. Леонтий все это время почти не говорил. Иногда шевелил губами молясь. Потом напоминал мне попить. Потом снова молился.

Я совсем не ел, не спал и почти не пил. Свет Перводрева не давал умереть от истощения, но не утешал. На третий день время потеряло значение. Я уже не знал, утро или вечер. Снег подо мной стал плотным от моего веса. Правая ладонь почти перестала болеть. Или я просто перестал отличать одну боль от другой.

На третьи сутки я понял: если дерево не отдаст его, я всё равно буду сидеть здесь, потому что уходить просто некуда.

А на четвёртые сутки земля между корней просела и осыпалась. Из-под земли всунулась рука вся перемазанная грязью, кровью и зеленью. Я бросился туда и голыми руками стал раскидывать снег, мокрую землю, прелые листья, древесную труху.

Я схватил уже почти освобожденную руку и потянул. Микула вывалился из земли, задыхаясь, кашляя трухой и мокрыми комьями. Я подхватил его под плечи, оттащил от ямы, перевернул на бок. Он кашлял долго, надрывно и страшно. Его волосы были полностью седыми и тонкими как паутинки. Лицо осунулось, но чёрной жилы под ухом не было, как и следов гнили от морановой проказы. Кожа была бледная, грязная, исцарапанная, но теплая и здоровая на вид.

В руках он сжимал непонятно откуда взявшийся толстый посох из ясеня. На верхушке посоха зеленели листочки. Зимой. На довольно-таки сухой на вид палке.

Я смотрел на парня и не мог вдохнуть. Микула облизнул потрескавшиеся губы.

– Есть хочу.

Я стоял и улыбался как идиот. Он нахмурился.

– И пить.

Из меня вырвался непонятный звук. Не смех и не плач. Что-то сломанное, мокрое и живое. Я понял, что сам хочу есть так, будто не ел месяц. И пить. И спать. И чтобы этот седой мальчишка ещё раз сказал какую-нибудь глупость.

Я бросился к нашим вещам и нашёл мех с водой. Руки тряслись так, что половина пролилась ему на подбородок. Микула вцепился в мех обеими руками и начал жадно пить огромными глотками, почти захлебываясь.

– Медленнее, – сказал я. Он не послушал, захлебнулся, закашлялся, согнулся почти пополам. Я отнял мех. – Сказал же, медленнее. Никто у тебя воду не отнимает.

Он протянул руку обратно.

– Ещё.

– Держи. Но пей медленно, маленькими глоточками.

На этот раз он пил маленькими глотками. Грязь текла по его шее вместе с водой. Седые волосы липли к лицу. Посох лежал рядом, и листья на нём дрожали, хотя ветра не было.

Микула посмотрел на мою правую ладонь.

На разрез.

– Прости.

Я не сразу ответил.

– За что именно?

Он сглотнул.

– За все.

Я дал ему ещё воды, но теперь он пил уже вполне нормально, не жадничая и ме пытаясь ею самоубиться.

Подошел Леонтий и потрогал пальцем посох Микулы. Удивительно, но от прикосновения призрачных пальцев посох слегка покачнулся, будто существовал не только в нашем мире. Для пробы он тронул сулицу. Та тоже закачалась. Леонтий удивленно нахмурился и попытался поднять нож. Ничего не получилось. Не получилось ни с бурдюком, ни даже с засохшим листиком. Призрак горестно вздохнул, он уже надеялся, что чудесным образом обрел способность влиять на весь физический мир.

– Три дня в древе, – сказал он наконец. – А потом вылезаешь из-под земли, как упырь какой-то. У вас, язычников, даже воскресают неправильно.

Микула хрипло ответил:

– Я не воскресал. Я выбирался.

Я сел рядом с ним прямо в грязь. Всмотрелся в глаза. Слова об упыре меня встревожили.

– Что ты теперь такое?

– Не знаю. Думаю, теперь я – это я. А раньше был не совсем я, – он сжал посох и поднял рассматривая листики. – Но я еще не совсем проснулся. Я еще почти сплю. То есть… Род. Во мне... нет… Не так. Не я, это он не проснулся. Но я чувствую его, как часть себя.

– Как что?

Микула долго дышал, хмурился и шевелил губами подбирая слова.

– Как семя.

– И когда? И что будет? В смысле, когда прорастет?

– Не знаю. Не скоро. Может, через сто лет.

– А до тех пор?

Он открыл глаза.

– До тех пор я хочу хоть что-то съесть.

Я почти улыбнулся. Он тоже хотел, но не смог, тело Микулы после всей этой фигни сильно ослабло и даже на вид исхудало, хотя он и раньше не был упитанным. Потом лицо его стало серьёзнее, а взгляд ушел в какие-то неведомые дали.

– Деревня ещё держится.

– Ты видишь? Прямо сейчас?

– Нет. Помню корнями. Они ещё кашляют, значит, живы. И ратники Боряты. И те с кем они уже встречались… Я помню и знаю каждого из зараженных. Я смогу вылечить их всех прямо сейчас. Убить моранову проказу полностью. Но сначала – ты.

Он поднял грязную ладонь и коснулся моего плеча. Я хотел отстраниться, но он перехватил мою руку.

– Не трогай. Ты сам еле живой.

– Это легче, чем стоять, – слабо улыбнулся Микула.

Тепло вошло сразу во все мои раны, царапины, ожоги и язвы. Не приятное и ласковое тепло, а такое чувство, будто кто-то вымывал гниль из моего тела грубой щеткой. Потом стало легче. Чёрная тяжесть, которая жила под кожей со дня ведьминой избы, начала уходить. Жилка под моей кожей дрогнула и исчезла. Раны стали затягиваться прямо на глазах. Дыхание стало ровнее, тело осталось разбитым, голодным, истощённым, но это была человеческая усталость, а не длительная агония.

Микула опустил руку к моей груди, но почти сразу отдёрнул.

– Там не болезнь.

– Знаю. Там моя метка. В смысле, метка Числобога.

– Там счёт, – сказал он. – И он считает правильно… Болезнь и раны я снять могу. Счёт – нет. Он подвластен другому богу. Не Роду.