Текст книги "У пристани"

Автор книги: Михаил Старицкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 46 страниц)

XLVII

Казалось, Богдан понял беспокойный взгляд Ганны.

– Нет, нет, не бойся, Ганно! – произнес он поспешно. – Теперь ни слова, ни звука... Но потом, потом, когда он привезет их, о, отомстить за все!

Богдан стиснул зубы и замолчал. Лицо Ганны омрачилось.

– Зачем мстить, дядьку? – произнесла она тихо. – Они не стоят вашей мести. Оставьте их, забудьте.

– Забыть? – повторил за ней хриплым голосом гетман и, приблизивши к Ганне свое лицо, впился в нее на мгновенье своими потемневшими от злобы и страсти глазами. – О нет! Нет! Нет! – вскрикнул он с злобною усмешкой и, вставши с места, зашагал по палатке. Видно было, что одно слово Ганны вызвало целую бурю в душе гетмана. Грустным взглядом следила за ним Ганна. Наконец Богдану удалось покорить вспыхнувшее в его душе волненье.

– Но не будем говорить об этом, Ганно, – произнес он, останавливаясь перед девушкой, – до времени все умерлоздесь... а потом каждый получит, Ганно, по делам своим.

Ганна хотела было что-то ответить, но в это время за стенами палатки раздались громкие, радостные возгласы, шум, удары в бубны и звонкие приветствия.

– Что это, уж не загоны ли? – успел только произнести Богдан, как вход распахнулся и в палатку вошли поспешно Богун, Нечай, Чарнота, Ганджа и поп Иван, сопровождаемые другими полковниками и старшинами.

– Ясновельможному гетману челом до земли! – приветствовали громко Богдана полковники.

– Друзи, орлята мои! – воскликнул радостно Богдан, подаваясь им навстречу.

– Богуне, сокол мой! Нечаю, брате! Чарнота, Ганджа, отец Иван! Спасибо, друзи, прибыли вовремя! – повторял он радостно, заключая то одного, то другого в свои объятия.

Несколько минут в палатке слышались только крепкие поцелуи да радостные приветствия.

– Торопились, батьку, да вот принесли братам еще немного славы, – ответил Богун, когда шум приветствий немного утихнул, и, вдруг обернувшись, заметил стоявшую среди старшин Ганну. – Как, Ганно, ты здесь в такую пору?! – вскрикнул он с изумлением, не веря своим глазам.

– Здесь не одна я, друже, – ответила Ганна, – почему же не быть мне здесь вместе с другими и не помочь братьям, чем я могу?

– Но ведь то люди войсковые, привычные к смерти...

– Меня выучили смеяться над ней браты-козаки.

– Ай да отрезала! Правдивая козачка! – воскликнули разом полковники.

– Эх, да и сестра же у тебя, Золотаренко! – произнес с восторгом Богун. – Нет другой такой на всем свете!

Золотаренко только молча улыбнулся.

– Нету! Нету! – вскрикнул весело Ганджа. – Она еще у нас и в Суботове всем заправляла.

– И тут всем лад и пораду дает, – прибавил Богдан, смотря с любовью на вспыхнувшее от смущения лицо девушки.

– Шановные полковники, соромите меня– произнесла наконец Ганна, – разве одна я хочу послужить своей отчизне и вере, разве мало теперь по всем загонам дивчат и молодиц, которые несут, как и вы, свою жизнь?

– Что правда, то правда, – вскрикнул шумно Нечай, – орлы, а не дивчата! Серпами и рогачами режут и колют ляхов. Скомпоновать бы такой полк да и пустить на ляхов, ей-богу, побежали бы все.

– А полковником поставить над ними нашу Варьку! – добавил Ганджа.

Шутки и остроты закипели кругом.

Тем временем Кривонос, отведя в сторону Чарноту, и журил его, и любовался им, и не знал уже, что сделать со своим любимцем, к которому он привязался всем своим ожесточенным сердцем, словно к родному сыну.

– Эх, да и сердился же я на тебя, друже, – говорил он, похлопывая Чарноту по плечу, – лютовал так, что хоть и землю грызть как раз впору! Когда б ты прибыл вовремя, заарканили бы Ярему, как бог свят. И где это ты замешкался? Я уж думал: не повстречался ли ты с кирпатой невзначай.

– Прости, Максиме, друже, – ответил с некоторым смущением Чарнота, – казнил я уже себя за это немало. Задержался под Корцом.

– Ну, да на этот раз ничего, здесь он, дьявол, теперь уж не уйдет от меня. Одначе что за пышная фигура! – продолжал Кривонос, отступая на шаг и любуясь своим другом. – Фу ты, черт побери! Не берет ни огонь, ни вода, ни порох. Князь, да и только, хоть квитку пришивай.

Чарнота бросил быстрый, пытливый взгляд на Кривоноса, но в это время раздался громкий возглас Ганджи:

– А что ж, когда на ляхов, батьку? Товарищи присоединились к остальным старшинам. Ей-богу, веди хоть завтра, – продолжал с азартом Ганджа, – так уж чешутся руки задать им доброго прочухана! Надоело уж в играшки играть.

– Го-го, какой ты скорый! Так и без передышки готов! – усмехнулся Богдан.

– Да что там отдыхать, успеем отдохнуть и после, в могиле, – ответил удало Ганджа, – а покуда еще надо на этом свете нагуляться вволю, чтоб и чертям было страшно в пекло принимать!

– Да не бойся, друже, там теперь и места нет, – улыбнулся своею широкою улыбкой Кривонос, – все куточки позанимали ляхи!

– А правда, батьку, крышили мы их добре! – воскликнул весело Нечай.

– Что говорить, досталось подлым латынянам немало, – заметил и отец Иван.

Он был одет теперь в жупан и высокие сапоги, в смушевой шапке на голове, как у всех других старшин; у пояса его болталась сабля, а за поясом торчали пистоли, только густая коса, которую отец Иван не хотел обрезать, обличала его сан.

Разговор перешел на рассказы о последних событиях, о взятии городов и народных восстаниях.

– Ну да и ты ж, батьку, славно надул комиссаров{45}, – воскликнул оживленно Нечай, – и голова же у тебя, гетмане, что ни говори, а во всей Польше не сыщешь такой!

– Верно! Верно! – подхватили все.

– Видите ли, дети, – усмехнулся тонко Богдан, – они задумали обмануть меня; а пан Кисель – лисица добрая, ловко пробирается, да только не умеет следов заметать. Ну, когда увидел я это и говорю: «Добре ляхи, мосцивые паны, воевать так воевать, а коли дурить, так хоть и дурить, только посмотрим, кто кого передурит?» Хотели это они меня лыстами усыпить да на безоружного ео всем войском напасть. «Что ж, – говорю я, – коли панам такие штуки можно чинить, так козаку-сироте и бог простит», да и стал с ними на той же дудке играть; вот как узнали они, что я подле них уже со всеми силами стою, так так чкурнули, что хоть на крылах, да и то бы не догнал!

– Ха-ха-ха! – разразились громким смехом все присутствующие. – Припекло!

– Одежду, верно, по дороге скидали, чтоб легче коням было! – воскликнул отец Иван.

Шутки и остроты закипели снова.

– Ну, Ганно, любая моя, – обратился к Ганне Богдан, – собрались мы все снова хоть не под одной стрехой, так под одним наметом, прикажи же подать нам доброго меду. Завтрашний день – что бог даст, а сегодняшний еще наш. Так проведем же его с честным товарыством так, чтобы любо было хоть на том свете згадать.

Ганна вышла, и через несколько времени в палатку вошли козаки с наполненными блюдами, с серебряными ковшами, кувшинами и кубками. Вино и еда еще больше оживили всех. Всюду слышались веселые тосты и пожелания; передавались подробности о положении польского лагеря, о ссоре Иеремии с Заславским. И радость встречи, и уверенность в правоте своего дела и в своих силах подымали настроение всех. Богун не отходил от Ганны; он рассказывал ей о своих победах и приключениях, и Ганна слушала с наслаждением все его рассказы и разговоры старшин; всевремя не отводил он восхищенных глаз от лица Ганны; с этим новым выражением она казалась ему еще прекраснее, еще дороже.

Наступил уже вечер, и в палатку внесли зажженные шандалы (канделябры), когда в лагере послышались снова громкие крики и возгласы тысяч голосов.

– А кто б это был? Сдается, уже все собрались, – встрепенулся Богдан.

– А так, батьку, – ответили полковники, и взоры всех устремились с нетерпением на вход палатки. Прошло несколько минут, шум рос и приближался, а вместе с ним росло и любопытство, и нетерпение всех. Но вот кто-то сильно отдернул полу, и у входа в палатку остановился широкоплечий, статный молодой козак. С секунду все с недоумением смотрели на него.

– Да неужели же не признаешь меня, гетмане батьку? – произнес звонким молодым голосом прибывший.

– Тимко! – вскрикнул гетман и бросился навстречу к вошедшему.

Все кругом поднялись. На пороге действительно стоял Тимко.

– Да как же ты вырос, каким лыцарем стал! – говорил в восторге Богдан, обнимая сына.

– Верно, верно, – шумели кругом козаки, обступая Тимка, – ай да Тимко, ай да гетманенко! И не узнать его!

И действительно, трудно было узнать теперь Тимка: из неуклюжего подростка вышел стройный, красивый козак. Долгое пребывание при ханском дворе придало всем его манерам какую-то своеобразную красоту; лицо его дышало молодой удалью и задором; небольшие черные усы покрывали резко очерченную губу. Все обступили Тимка и все наперерыв спешили почоломкаться с ним.

– И Ганна здесь! И Богун! И Ганджа! – повторял Тимко, здороваясь по очереди со всяким. – Эх, братчики, друзи мои! – восклицал он радостно. – Да и соскучился же я за краем своим да за вами за всеми, ну, вот как самый последний черт за пеклом!

– А помнишь, Тимоше, как ты со мной еще в Суботове бить ляхов собирался? – спрашивал его Ганджа, поглаживая с любовью широкой ладонью спину своего воспитанника. – Ну, теперь покажи им свою науку!

– Покажем, покажем! Дай срок! – отвечал весело Тимко.

Воспоминания, вопросы, ответы посыпались один за другим.

Когда первый восторг встречи прошел, Богдан усадил подле себя Тимка и стал его расспрашивать о действиях и намерениях хана.

Тимко сообщил, что хан переправился уже через Днепр с ордою, а с ним прибыло сейчас четыре тысячи татар с Карабач-мурзою во главе.

– Ну, панове-товарищи, так вот что: слушать моего наказа, – произнес Богдан, подымаясь с места, и все поднялись кругом. – Татар мы ждать не будем, – готовьте войско. Идите же по своим частям, – на утро всем отдам приказ.

Еще белесоватый осенний туман лежал густым покровом над окрестностями, когда в лагерь прибежали козаки со сторожевых постов.

– Гей, панове-молодцы, козаки-запорожцы, вставайте скорее, ляхи показывают охоту начинать битву: вызывают на герц удальцов! – кричали они, пробегая по всем направлениям.

В одно мгновение всё всполошилось в лагере.

– На герц! На герц! – раздались кругом одушевленные возгласы.

Козаки бросились седлать своих лошадей, осматривать оружие. Между тем от палатки гетмана побежали во все концы лагеря гонцы с приказом полковникам собираться немедленно к гетману. Через полчаса все уже стояли в палатке Богдана. Лица всех были серьезны, сосредоточенны, важны; в сдержанных движениях виднелись затаенное нетерпение и лихорадочная жажда поскорее сразиться с врагом.

Посреди палатки стоял Богдан с гетманскою булавой в руке.

– Панове полковники, – обратился он ко всем торжественным и повелительным голосом, – враг показывает охоту сразиться. Настало нам время постоять за себя; это не Корсунское сражение, – на нас наступает вся Польша. Помните все: победят нас здесь ляхи – мы пропали навеки, победим мы – тогда в руках наших и наша воля, и все наши права. Нет с нами татар, но это еще лучше, – мы должны показать им, что можем победить и сами.

– Покажем, гетмане, не бойся, живыми не уйдем с поля! – ответили сурово полковники.

– Верю и знаю. Так слушайте же моего наказа, и чтобы никто не отступал от него ни на один шаг. Сегодня только забавка, а в битву не вступать; проморим ляхов до завтра, они будут думать, что мы затеваем что-нибудь ужасное, и посбивают прыти. Ты, Кривонос, отправься, когда стемнеет, в засаду, в тыл ихнего лагеря, но не трогай их сегодня, а завтра ударим сразу с двух сторон; да смотри, не натыкайся на Ярему, будет еще час.

– Гаразд, батьку! – поклонился Кривонос.

– Возьми с собой еще Вовгуру и Небабу. Теперь, панове, – продолжал он, обращаясь к остальным полковникам, – на брод наш наступают князь Корецкий и Осинский с своими отрядами.

При этих словах Богдана Чарнота весь вспыхнул.

– Прости меня, батьку! Дай разделаться с ним! – произнес он поспешно.

Кривонос бросил на своего друга изумленный взгляд.

Слишком горячий тон восклицания Чарноты не ускользнул и от Богдана; с минуту он подумал, но затем отвечал:

– Хорошо, ступай, только помни одно: не вырываться в поле; если не словишь сегодня – завтра успеешь словить.

– А меня хоть на герц отпусти, гетмане! – вскрикнул удало Ганджа.

– Ну, поезжай, только не зарывайся, – согласился Богдан, – помни, что для завтра все нужны. Теперь же вот что, панове, – продолжал он, – мне нужен один человек, и умелый, и отважный, и такой, для которого жизнь не была бы уже дорога. От него будет зависеть всё наше дело.

– Бросай жребий, батьку, не обидь никого! – заговорили сразу все полковники, обступив Богдана.

– Нет, панове, – произнес в это время чей-то грубый, суровый голос, и поп Иван выступил вперед, – дозвольте мне слово сказать.

Все кругом замолчали.

– Все вы, панове-товарищи, пригодитесь гетману для другого войскового дела, – заговорил он сурово, – и не подобает вам терять так свою жизнь, когда вы можете положить ее на поле на славу и на честь всех козаков. Я, служитель господа, недостойный пастырь, отступивший от своего сана, хочу положить ее за господа моего и отомстить ненавистным латынянам за все!

Никто не возражал. Лицо отца Ивана было мрачно и решительно, глаза вспыхнули фанатическим огнем.

– Пусти меня, гетмане, – продолжал он, – не бойся: ни пытки, ни муки не испугают меня. Все, что скажешь, исполню на погибель ненавистным латынянам, на славу нашей святой веры! Я покажу им, как умеет умирать за свою веру схизматский поп!

Никто не оспаривал слов отца Ивана.

– Пусть будет по-твоему, отче, – произнес после минутного молчания Богдан. – Полковники, по местам своим! – обратился он к своим полководцам, подымая булаву. – Идите с богом. На завтра будьте готовы все.

Все поклонились и вышли шумно из палатки. Гетман с отцом Иваном остались одни.

XLVIII

Вскоре в лагере заиграли трубы, засурмели сурмы, послышался топот тысяч лошадей.

Гей-но, хлопці, до зброи, на герць погуляти! —

грянула удалая козацкая песня.

Чарнота двинулся со своим полком вперед. Заломивши набок молодцевато шапку, гарцевал перед полком удалой, неистовый Ганджа. Через полчаса отец Иван вышел от гетмана. В лагере уже слышался шум и гул завязавшейся битвы; один за другим спешили, гарцуя на конях, козаки на почесный герц.

Отец Иван отправился в свою палатку. Долгое время стоял он на коленях перед простым деревянным крестом, поставленным на обрубок пня, в немой беседе со своей душой. Наконец он встал, сбросил с себя козацкий жупан, снял оружие, надел свою лучшую священническую одежду, распустил косу, повесил на грудь простой кипарисный крест и отправился принести последнюю исповедь перед одним из священников, находящихся при войске.

Уже шум битвы утихал и осенние сумерки начали тихо спускаться на землю, когда отец Иван вышел из лагеря. Проходя мимо окопов, он заметил среди козаков необычайную суматоху, – какого-то статного, значного козака с золотой кистью на шапке торопливо несли с поля; но поп Иван не обратил внимания на это происшествие; занятый своей единственной мыслью, он торопливо шагал все вперед и вперед. Уже окопы козацкие остались за ним.

Становилось прохладно, надвигался вечер, с болота подымался сырой туман... Отец Иван спешил. Вдруг нога его споткнулась о что-то мягкое, он быстро нагнулся и увидел перед собой труп человека с отрубленной головой; труп был еще теплый... Отец Иван оглянулся: направо и налево по всему протяжению поля валялись трупы людей и лошадей; в наступающей темноте чудились чьи-то замирающие стоны. Но зрелище этой страшной картины смерти не произвело на отца Ивана никакого впечатления; он спокойно поднял несколько трупов и, увидевши, что все это поляки, обратил внимание на их положение; большинство лежало ничком, головой вперед.

– Бежали! – произнес тихо отец Иван и двинулся по направлению лежащих трупов вперед.

Вскоре он достиг разгруженной плотины, перекинутой через речку Пилявку. Здесь отец Иван остановился на мгновение и оглянулся назад; сквозь туман, покрывавший уже окрестность, мелькали тусклыми пятнами огни козацкого табора. Все было тихо кругом; на потемневшем небе показалось уже несколько звезд, от речки тянуло сыростью. За речкой в наступающей тьме начиналась уже территория врага. Вдруг до слуха отца Ивана долетел от козацкого лагеря какой-то резкий шум: били в бубны, трубили в трубы, послышались явственные возгласы: «Алла! Алла!»

– Пора! – проговорил решительно отец Иван и, перекрестившись, двинулся вперед в густившуюся тьму.

Перебравшись с трудом через загруженную плотину, он вышел на противоположный берег реки. Здесь почва становилась уже суше и тверже. Тьма сгустилась; трудно было различать что-либо перед собой; с минуту отец Иван простоял в недоумении, но затем, ощупавши по всем направлениям траву, двинулся вперед. Вскоре вдали перед ним заблестели какие-то яркие точки, словно глаза волчьей стаи. Отец Иван смело направился на них. Так прошло с полчаса, как вдруг вдали послышался какой-то тихий храп. Отец Иван остановился и стал прислушиваться. Храп повторился, за ним послышался тихий шелест травы, а затем и звук двух человеческих голосов.

Отец Иван затаил дыханье и пригнулся: ехали прямо на него.

– А сто тысенц дяблов, – ругался один, – завели к чертям в зубы да теперь и крутят! Гетман Остророг никакого толку в войсковой справе не знает, а тоже лезет с советами. Пусть меня завтра косоглазый заарканит, если я стану слушать его приказы.

– Пан староста Чигиринский тоже не лучше, – отвечал сердито другой, – слушать их всех, так не останется на спине и клочка целой шкуры! Вишь ты, у козаков шум и гам в лагере, так поезжай и узнай, в чем дело: уж не татары ли? Клянусь святым отцом, может, и так, я сам слыхал, как кричали: «Алла!» Только не видывал я до сих пор, чтоб и овцы сами волку в зубы лезли, а не то что разумный человек! Заварили с Хмелем, небось, сами кашу, а расхлебывать так другим!

– Бр-р... – застучал зубами первый. – Верно, мы уж сильно приблизились к реке, ишь, холодом каким понесло. Куда там лезть в такую темь! И выдумали же воевать в этакую пору. Сидел бы себе теперь дома за кружкой пива у камелька... Эх, бей меня Перун, если завтра же не плюну на все и не уйду!

– А до правды! Чего там долго рассуждать! – произнес решительно второй. – Поворачивай коня, пане-товарищу, да и баста. Уж коли кричали: «Алла!» – значит, и пришли татары...

Всадники повернули, но в это время почти из-под самых копыт их лошадей вскочило что-то огромное, черное и бросилось поспешно бежать. Испуганные всадники шарахнулись в сторону и хотели было пуститься наутек, но, заметив, что темная фигура убегает от них, ободрились.

– Езус-Мария! – вскрикнул первый. – Да этот лайдак, кажется, думает уйти от нас!

– Но это ему не удастся, сто тысяч дяблов! – крикнул свирепо второй. – Не будь я Ян из Крыжова, если он не очутится в наших руках.

И всадники, пришпоривши коней, бросились по степи догонять убегающую фигуру. Это было нетрудно сделать. Вскоре над головой отца Ивана свистнула веревка и, впившись в шею, повалила его на землю.

– Поймался, пся крев! А вот мы теперь тебе покажем, как шпионить, – зашипел, сдерживая голос, первый, – вот подожди, обуем тебя в Червоные чоботы, чтобы легче было ходить!

– Отпустите, вельможные паны, я не козак, я бедный священник, пробирался к себе домой, – заговорил отец Иван, стараясь придать своему голосу испуганный тон.

– Схизматский поп! Ха-ха-ха! Тем лучше! – воскликнул весело второй жолнер. – Много там вас, собак, кишит в хлопском лагере. Расскажешь нам что-нибудь позабавнее твоих схизматских молитв.

– Да, вот это так находка! – продолжал первый. – Не грех за нее и сто дукатов получить! А ну, пане, – подхлестнул он отца Ивана нагайкой, – скорее! Да нет, постой, скрутить его раньше веревкой да обыскать, чтоб не ушел.

Жолнеры соскочили с седел, обыскали отца Ивана, вырвали у него из-за халявы нож, наскоро скрутили за спиной руки и, обвязавши его веревкой, потащили к лагерю.

Вскоре огоньки, замеченные отцом Иваном на горизонте, начали увеличиваться и расплываться в большие лучистые круги. Сжавши свои широкие черные брови, смотрел на них, словно упивался ими, отец Иван. Какая-то острая жгучая радость охватывала его сердце. Господь принял его жертву.

Чем ближе приближались к своему лагерю жолнеры, тем хвастливее становились их речи.

– Кто идет? – раздался наконец окрик часового.

– Уж, конечно, не те, что за валами сидят! – воскликнул первый.

– Да греют у костров свое тело! – добавил второй. – Поймали схизматского попа! Вырвали из самого хлопского лагеря!

– Хлопа, хлопа поймали! – разнеслось быстро между часовыми, а затем и по всему лагерю. Жолнеры победоносно въехали в свои окопы. Теперь они ехали медленно, заломив молодцевато шапки и покручивая усы; отец Иван, связанный веревкой, шел между их коней. Весть о поимке хлопского попа, которого жолнеры вытащили из самой палатки Хмельницкого, с быстротой молнии разнеслась по всему лагерю{46}: отовсюду стали сбегаться жолнеры и слуги, паны и пани выскакивали из своих палаток, бросая ужин, и вскоре отец Иван очутился в центре огромной шумящей толпы.

В лагере было чрезвычайно светло и шумно; всюду горели костры и воткнутые на высокие шесты смоляные факелы; у роскошных шелковых и атласных палаток панских, украшенных гербами и пучками страусовых перьев, суетились слуги, раскупоривая ящики с бутылками и золоченой посудой, внося и вынося наполненные яствами блюда. Сквозь приподнятые полы палаток виднелись пышно разубранные столы, ярко освещенные восковыми свечами в серебряных канделябрах; вокруг них полулежало и сидело пышное рыцарство; за некоторыми столами председательствовали и прелестные дамы. Егеря с великолепными соколами на руках, псари со сворами белоснежных бесценных борзых толпились возле палаток; слышалось пение, звон цитр, заздравные возгласы, грубая брань слуг, лай собак.

Казалось, что все это утопающее в роскоши и неге панство съехалось на какую-то королевскую свадьбу, а не на смертный бой. При появлении жолнеров все бросали свои занятия; паны выскакивали из-за столов, слуги бросали блюда, псари – собак. «Поп! Поп схизматский!» – раздавалось всюду, и все эти пестрые, разряженные массы народа с громкими криками, насмешками и угрозами присоединялись к толпе. Только гигантская фигура отца Ивана в простой священнической одежде подымалась среди этой шипящей, изрыгающей проклятья толпы, словно грозный утес среди бушующего моря... Сопровождаемый своими стражами, он шел гордо, с непокрытою головой, с распустившимися по плечам черными волнистыми волосами и белым кипарисным крестом на груди. Из-под прямых, широких бровей его глядели сурово и строго огненные глаза, весь гневный облик его напоминал карающего ангела, явившегося поразить Содом и Гоморру.

– Ишь, как окрысился поп! Словно загнанный кабан! – кричали в толпе, указывая на него пальцами. – Вот мы тебе сейчас епископию дадим! Засядешь с нами вместе в сейме!

Отец Иван молчал.

Наконец шествие достигло самого центра лагеря. Отца Ивана втолкнули в обширную палатку и поставили по бокам стражу. Он оглянулся, чтобы осмотреть помещение, в которое попал, и заметил в одной стороне палатки гигантскую дыбу, в другой – сброшенные в беспорядке щипцы, буравы, жаровни, огромные гвозди и другие принадлежности пыток; посреди же палатки стоял огромный вбитый в землю столб. Но казалось, вид этих страшных орудий пытки укрепил еще больше его решимость. За полами палатки слышался рев и гоготанье толпы и надменные голоса жолнеров, передававших в сотый раз все с новыми и новыми украшениями историю о поимке схизматского попа. Отец Иван не слушал и не слышал их.

Но вот в толпе послышалось какое-то движение, шум приутих, и через несколько минут в палатку вошли три важных шляхтича, а за ними еще двадцать четыре пана и несколько солдат. Один из них был чрезвычайно толст и невысок ростом; его подтянутый широким шелковым поясом живот колебался как-то непроизвольно при каждом движении, слове или смехе своего господина. Отец Иван узнал в нем без труда Заславского, которого гетман так удачно прозвал перыною; другой, еще молодой, но уже сильно истрепанный, был Конецпольский, третий, высокий, худой, с светлыми волосами и близорукими глазами, был тот Остророг, которого гетман прозвал латыной. Предводители уселись, за ними поместились шляхтичи; по бокам отца Ивана стали жолнеры с саблями наголо.

– Развязать попа! – скомандовал Заславский.

И осмотреть, нет ли при нем оружия или каких бумаг! – добавил Конецпольский.

– Но, проше пане региментаря, – заметил с надменною усмешкой Заславский, – схизмата поймали мои люди; и могу заверить, что они это сделали раньше.

– Одначе, как гласит нам Юлий Цезарь{47} в своих комментариях о галльской войне, осторожность... – начал было Остророг, но Заславский перебил его:

– Пшепрашам панство, теперь нам нет времени вспоминать эти достославные комментарии, но чтобы прекратить разговоры и доказать панству, что мои люди, – подчеркнул он, – знают все правила войны, я приказываю также: обыскать хлопа.

Отца Ивана развязали, обыскали и не нашли ничего.

Заславский молча улыбнулся и приступил к допросу.

– Кто ты? – начал он.

– Служитель алтаря господня, – ответил гордо отец Иван.

– А, схизматский поп, – поправил его Заславский, – но что же ты делал здесь, шельма, если ты служитель алтаря?

– Я пастырь, а пастырь не оставляет свое стадо.

– Го-го! Вот ты как разговариваешь, попе! – вскрикнул Заславский, раздражаемый спокойными ответами отца Ивана и всем его бесстрашным видом. – В таком случае ты можешь нам рассказать все, что делается в твоем стаде.

– С чего это поднялся такой шум сегодня? Сколько быдла с вами? – прибавил Конецпольский.

– Быдла с собой козаки не брали, – ответил смело отец Иван, – надеются захватить в вашем лагере.

– Ах ты пся крев! – заревел Заславский, срываясь с места, и ударил отца Ивана со всего размаха в лицо. – Постой, мы тебя научим говорить!

Среди шляхты послышались возмущенные, гневные восклицания.

– На дыбу! На дыбу! – кричал злобно Корецкий, раздраженный донельзя сегодняшней неудачей.

– Четвертовать пса! – кричали другие.

Поднялся необычайный шум. Шляхтичи схватывались с мест, обнажали сабли.

– Вот до чего довели наши поблажки псам! Осмеливается хлоп так говорить с панством. Сжечь его для примера другим! – раздалось со всех сторон.

Отец Иван среди этих разъяренных шляхтичей стоял спокойно и невозмутимо, прислонившись спиною к столбу.

– Огня и железа! – скомандовал, задыхаясь, Заславский.

Жолнеры вышли и вскоре возвратились с полными раскаленного угля жаровнями; они начали нагревать длинные железные полосы.

– А что, быть может, ты сам нам расскажешь, что знаешь; если не утаишь ничего, мы даруем тебе жизнь, – обратился к отцу Ивану Остророг, посматривая с отвращением на приготовления к пытке.

Отец Иван молчал.

– Хо-хо-хо! – заколыхался Заславский. – Пан региментарь думает, что открыть уста хлопу так же легко, как «Галльские комментарии» Юлия Цезаря. Как бы не так! Только post ferrum et ignem[21]21
   После железа и огня (лат.).


[Закрыть] они делаются разговорчивее, да и то не всегда!

– Их грубая кожа мало ощущает боль, – заметил с пренебрежительной улыбкой Конецпольский.

– Притом же они снабжены дьявольским упрямством! – добавил Корецкий.

– Совершенно верно! – подхватили окружающие.

Между тем листы железа раскалились почти добела.

– Готово! – объявил заведующий пыткой жолнер.

С отца Ивана сняли сапоги, сорвали одежду и, подвязавши под мышки веревки, потянули его на столб, привязав к кольцам, вбитым в него.

Обнаженные ноги отца Ивана повисли на пол-аршина над землей; жолнеры взяли раскаленные полосы и стали по сторонам; отец Иван почувствовал страшный жар, распространяющийся от этих полос. Заславский махнул рукой, жолнеры подхватили ноги отца Ивана и приложили к ним раскаленное железо – жгучая, нестерпимая боль промчалась молнией по всему телу отца Ивана и заставила его содрогнуться, а жолнеры с уменьем знатоков медленно, но сильно вдавливали в тело его полосы пылающего железа... Послышался запах горелого мяса. Лицо отца Ивана побледнело, он впился себе в руки ногтями, но из-за стиснутых губ его не вырвалось ни стона, ни вопля, ни слова... Пытка продолжалась. Переменивши полосы на другие, более горячие, жолнеры проводили ими медленно по стопам; кожа прикипала к железу, обнажая кровавое мясо, тогда они брали раскаленные полосы и снова проводили ими по нему. Слышалось отвратительное шипенье живого мяса; стопы чернели, обугливались...

Наконец Заславский сделал знак, жолнеры приостановили свою работу.